Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История рода Пардальянов (№2) - Любовь шевалье

ModernLib.Net / Исторические приключения / Зевако Мишель / Любовь шевалье - Чтение (стр. 8)
Автор: Зевако Мишель
Жанр: Исторические приключения
Серия: История рода Пардальянов

 

 


— Только это меня и интересовало, — ласково промолвил аббат. — Не буду вас отвлекать, брат мой. Я распоряжусь, чтобы все викарии и кюре обязательно были завтра на вашей проповеди в Сен-Жермен-Л'Озеруа… А еще я сообщу в Рим, что настал урочный час… Но разрешите, брат мой, кое-что посоветовать вам…

— Я с радостью выслушаю вас, монсеньор.

— Слова, с которыми вы завтра обратитесь к своей пастве, должны быть очень четкими и ясными. Ведь в храме будут не только обычные прихожане, но и лица духовного звания. Вы же понимаете: наши милые кюре не отличаются большим умом. Им необходимо внятно растолковать, что именно они обязаны делать. В общем, брат мой, они должны получить от вас недвусмысленные инструкции. Ибо души священников, так же как и сердца других наших сторонников, объяты благородной страстью к борьбе с еретиками. Но святые порывы верных сынов Церкви были грубо подавлены. И теперь многие боятся сказать вслух то, что думают. Нужен сигнал… и заслышав трубный глас, истинные католики возьмутся за оружие… А призовете их к этому именно вы!

— Не сомневайтесь, монсеньор: я сделаю все, что в моих силах, — поклонился Панигарола.

— Значит, — проговорил аббат, поднимаясь, — надо ждать великих свершений. Благословляю вас, брат мой…

Настоятель перекрестил опустившего голову инока и заспешил прочь. Панигарола же зашагал туда, где жили послушники. Их комнатки отделяла от монашеских келий стена с низкой дверью. Панигарола прошел через нее, миновал двор и оказался возле маленького домика. Там, в небольшой комнатке, где мерцал неяркий светильник, крепко спал малыш. Инок замер у его постели и долго глядел на мальчика. По щекам Панигаролы струились слезы; подавляя рыдания, он тихо говорил:

— Мое дитя… О, мое дитя! Если бы ты был дорог ей! Тогда, возможно, она бы относилась лучше и ко мне!..

На другой вечер святой отец Панигарола появился в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Послушать монаха прибыл сам архиепископ Парижский. Епископы Вигор и Сорбен де Сент-Фуа, королевский исповедник, каноник Вильмюр и церковный капитул в полном составе, аббаты, священники и викарии из всех приходов — почти три тысячи духовных лиц собрались в обширном соборе, двери которого заперли перед началом службы. Из мирян в храм смогло попасть не более двух десятков человек, среди которых были герцог де Гиз, маршал де Таванн, канцлер Бираг, герцог де Невер, маршал де Данвиль, прево Шаррон, оружейник и ювелир Крюсе, мясник Пезу, хозяин книжной лавки Кервье и поэт Дора.

Кроме того, у самого входа теснились предводители отрядов вооруженных горожан, сотники и даже десятники; их тоже пригласили на эту проповедь.

Пока гремел голос Панигаролы, никто, казалось, не смел вздохнуть. Но когда монах замолчал, присутствующих внезапно охватила дрожь. Однако все мирно разошлись… И тогда из-за колонны выскользнула дама; никем не замеченная, она весь вечер внимательно наблюдала за происходящим. Это была королева Екатерина Медичи. Ее пылавшие ненавистью глаза нашли Генриха де Гиза, еще не покинувшего храм, и она злобно прошипела себе под нос:

— Герцог де Гиз истребит гугенотов! Однако чего не бывает в сражении! Господь милостив — и, возможно, меткий удар какого-нибудь подлого еретика или доброго католика навсегда лишит нас общества герцога де Гиза. А короля и устранять не нужно — он сам скоро отправится на тот свет. И тогда мой обожаемый сын Генрих унаследует французский трон!

Королева стремительно вышла из храма, села в поджидавший ее экипаж и в сопровождении эскорта из нескольких дворян уехала в Лувр.

Назавтра, вдохновленные примером Панигаролы, все парижские проповедники яростно обличали еретиков. Толпа выплескивалась из храмов на улицы, громко понося гугенотов.

Те несколько встревожились, видя, как вновь разгорается ненависть, которую уже считали навсегда угасшей. Но король по-прежнему каждый день приглашал протестантских вельмож играть с ним в мяч; с Колиньи же Карл IX вообще не расставался и на охоту ездил только в окружении гугенотов. Так, что мало-помалу страхи рассеялись.

К тому же все были заняты подготовкой к свадьбе Маргариты Французской и Генриха Беарнского.

Глава 10

ВСЕОБЩЕЕ СЧАСТЬЕ

Пришло время, дорогой читатель, когда, подобно путнику, медленно поднимающемуся по крутому склону, нам следует остановиться, перевести дух и оглядеться вокруг. Писатель вполне может сравнить себя с опытным шахматистом: прежде чем двинуть в бой фигуры на доске, он должен оценить позицию каждой из них и взвесить все шансы на успех. Но, заметим, путешественник или шахматист могут руководствоваться только собственной волей, скромный же повествователь вынужден лишь наблюдать за словами и поступками других людей.

Добавим еще несколько слов для читателей, внимательно следящих за нашим рассказом. В нашем сочинении отражены великие исторические потрясения. Однако мы прибегали и к вымыслу; но не для того, чтобы придумывать персонажей или факты, а исключительно для того, чтобы, основываясь на реальных словах или событиях, воссоздать поступки и действия людей, подобно тому, как великий Кювье [10] восстанавливал по сохранившимся позвонкам облик древнего животного.

Приведем один пример. До нас дошли сведения, что Ортес, виконт д'Аспремон двадцать четвертого августа прогуливался с собаками по парижским улицам и натравливал псов на несчастных гугенотов. Мы же, не отступая от исторической правды, реконструируем в нашем рассказе всю эту сцену, стремясь описать и расположение духа виконта, и обстановку в городе, и действия толпы.

Итак, читатель, остановимся на склоне горы и оглядим окрестности с высоты птичьего полета.

Истинным вдохновителем ужасной трагедии явилась королева Екатерина Медичи. С помощью ловких интриг она организовала два преступления, из которых извлекала огромную выгоду и которые должны были произойти одновременно: истребление гугенотов и убийство Деодата. Екатерина опасалась, что гугеноты окажут поддержку молодому честолюбивцу Генриху Наваррскому в его стремлении взойти на французский трон. Боялась она и Гизов, мечтавших, как она понимала, о короне Франции. Страшил королеву и ее собственный внебрачный сын Деодат, граф де Марийяк: если кому-нибудь станет известно, что Екатерина — мать незаконнорожденного ребенка, она будет навеки обесчещена.

И вот королева решила уничтожить гугенотов руками Гизов, убрать Гизов с помощью гугенотов и извести своего сына, навсегда похоронив тайну его появления на свет.

Деодат! Имя его означает — «отданный Богу». Когда-то несчастный молодой человек избежал этой участи, но вот-вот исполнится пророчество, звучащее в его имени. Господь уже ждет бедного страдальца…

Давно ли задумала Екатерина чудовищное избиение гугенотов? Читатели уже знают, что к религии королева была скорее равнодушна и, видимо, легко согласилась бы «слушать мессу по-французски». Но. Екатерина Медичи чувствовала в Жанне д'Альбре сильную соперницу. До самой смерти королевы Наваррской она боялась, что Жанна отберет у ее сыновей французский престол. Екатерина ловко воспользовалась всеобщей ненавистью к еретикам. Сначала она хотела лишь избавиться от властительницы Беарна. Потом, когда гугеноты прибыли в Париж, когда они оказались в ее власти, сама судьба натолкнула Екатерину Медичи на мысль окончательно расправиться с протестантами во Франции.

Эта резня исподволь готовилась еще задолго до того, как было решено истребить всех гугенотов до последнего человека.

Если все пройдет успешно, то после кончины Карла IX, которой уже недолго ждать, у его брата герцога Анжуйского не останется соперников и он спокойно займет французский трон, Екатерина же будет полновластно управлять страной от имени своего любимого сына.

Все уже было подготовлено: через Алису и Панигаролу королева контролировала каждый шаг Марийяка; Карл IX, трепетавший от ужаса при мысли о том, что гугеноты собираются убить его, беспрекословно выполнял все распоряжения матери; Гизы и их сторонники могли в любую минуту ворваться в город, размахивая оружием и горящими факелами. Потому-то Екатерина и пребывала в редком для нее состоянии счастливого умиротворения.

Поговорив о королеве, обратимся теперь к графу де Марийяку: переключимся с матери на сына. И узнаем, что Деодат тоже был безмерно счастлив. Во-первых, бедный юноша решил, что пробудил в сердце Екатерины теплые чувства. Он вообразил, что королева вскоре назовет его своим сыном. Во-вторых, Марийяк больше не сомневался, что Алиса де Люс по-настоящему любит его. Неясные подозрения, мучившие Деодата, развеялись в прах после заверений Екатерины. Марийяк несмотря ни на что всегда боготворил Алису де Люс, теперь же он убедился, что ему отвечают взаимностью. Через несколько дней он должен был обвенчаться со своей суженой. Только одно грустное событие омрачало радость Деодата — смерть королевы Наваррской, женщины, перед которой он преклонялся. Но юноша успокаивал себя тем, что обрел теперь родную мать и обожаемую возлюбленную. Да, счастье графа де Марийяка было безграничным!

Кончина королевы Жанны внесла умиротворение и в душу Алисы де Люс. Лишь Жанна д'Альбре могла отвратить Деодата от Алисы, лишь она могла рассказать юноше, что Алиса — шпионка Екатерины Медичи… Но теперь королева Наваррская мертва, и Алисе больше нечего бояться. Екатерина Медичи поклялась щедро вознаградить ее за службу, и Алиса не сомневалась, что скоро станет женой Марийяка. Ей хотелось верить, что после стольких горестей и бед к ней наконец пришло счастье, купленное такой дорогой ценой.

Карл IX равнодушно ожидал грандиозных потрясений, которые предсказывала его мать. Ему не было известно, что именно должно случиться; однако король тешил себя надеждой, что наступит конец распрям, битвам и прочим ужасам. И тогда он будет носиться верхом по рощам и лугам, охотиться на вепрей и ланей, не боясь того, что какой-нибудь дворянин из свиты выстрелит ему в спину. Он будет с наслаждением наигрывать на охотничьем рожке — в общем, просто вести нормальную и приятную жизнь. И тогда, верил король, он излечится от душевного недуга, который при малейшем напряжении напоминал о себе жестокими припадками. Карл будет тихо и мирно править своей страной и пользоваться всеми радостями жизни. К его услугам будет все самое замечательное, чем только может похвастаться Франция: роскошь дворцов, мудрость ученых, сияние искусств.

Король любил стихи и мечтал видеть при дворе поэтов; ему нравились красивые вещи, и он хотел пригласить лучших ювелиров и резчиков; Карл обожал охоту и желал бы встречаться с теми, кто разделял его страсть. Так он и собирался жить, приятно проводя время: то гоняясь за оленями, то занимаясь резьбой по металлу, то посвящая дни стихам — безмятежное существование, никаких гугенотов, никаких католиков, никаких войн, слез и крови.

Переодевшись в костюм обычного горожанина, он сможет без опаски гулять по улицам своего милого Парижа, заходить порой в какой-нибудь погребок, а потом отдыхать у Мари Туше, к которой Карл относился с тихой и глубокой нежностью. Вот каковы были устремления этого двадцатилетнего монарха с наивной детской душой. Все прочие дела он собирался передать в руки министров и чиновников, парламента и советников, которым надлежит заботиться о процветании страны.

Именно такую жизнь и обещала сыну Екатерина; король не очень-то верил матери, однако с нетерпением ждал наступления светлых дней. Конечно, подобные мечты слишком прекрасны, чтобы стать явью. Но в конце концов… королева-мать так энергична, и раз уж она дала слово, значит, что-то да осуществится… Король Карл IX надеялся… надеялся, что счастье вот-вот придет к нему…

Его Величество был любезен со всеми. Он улыбался католикам, гугенотам, своей матери и брату Генриху, которого терпеть не мог. Карл улыбался Генриху Беарнскому, которого боялся, и адмиралу Колиньи, которого собирался с помощью Екатерины свести в могилу… И улыбался король очень искренне…

Карл даже выглядеть стал лучше: лицо его все еще казалось бледным, но уже не путало мертвенной белизной; часто короля видели веселым. В глазах его загорались порой шаловливые огоньки, а в осанке появилась горделивость. Свита недоумевала, Гиз волновался, Екатерина ломала голову… Королевский двор не мог понять, что так изменило Карла IX.

А дело было в том, что Мари Туше произвела на свет младенца — симпатичного, пухленького мальчугана, голосистого и беспокойного. Бог даровал Карлу IX сына! Родился новый представитель династии Валуа, и король уже размышлял, какой титул получит его ребенок. Карл намеревался окружить малыша нежной заботой, но для этого необходим был мир, о котором столько твердила королю его достойная матушка Екатерина Медичи.

Так отправимся же теперь в особнячок Мари Туше…

Мы увидим молодую мать у детской колыбельки. Едва окрепнув после родов, Мари полностью посвятила себя ребенку. Сердце этой простой горожанки было неиссякаемым кладезем нежности и любви. Каким уютным и теплым был дом Мари! Каким чистеньким и непритязательным! Впрочем, в этой милой непритязательности таилась и капелька кокетства. Кроватка, в которой лежал младенец, уже имевший титул герцога Ангулемского, размещалась в спальне, где стояла светлая мебель орехового дерева. Стену украшал великолепный портрет Карла IX: государь, одетый как обычный парижанин, улыбался с полотна своей возлюбленной. Глядя то на ребенка, то на изображение его отца, улыбалась и Мари.

Мари Туше обожала короля, но величие престола пугало ее. Она мечтала о тихой спокойной жизни; она бы предпочла, чтобы ее избранник оказался не монархом, а скромным горожанином. Мари умоляла Карла не делать ребенка несчастным, подождать и не присваивать сыну титула… но государь лишь улыбался в ответ. Ему хотелось приблизить дитя своей любви к трону…

Обратимся теперь к другим персонажам нашей истории. Панигарола грезил в монастыре об истреблении гугенотов и о гибели Марийяка, своего удачливого соперника. Удивительной личностью был этот инок: чудовищная ненависть в его душе выросла из любви, и, сам того не осознавая, он стал слепым орудием Святой Инквизиции.

Герцог де Гиз собирался добиться самого блистательного успеха в своей жизни. Его замысел был исключительно прост: король явно плохо защищает католическую церковь и не торопится спасать истинную веру и истреблять еретиков; значит, во главе католического воинства должен встать Гиз. Стычки гугенотов и католиков перерастут в грандиозное сражение на улицах французской столицы. И тогда Гиз заявит во всеуслышание, что король покровительствует еретикам. Когда начнется бойня, загорятся дома, хлынут потоки крови и толпа вконец озвереет, Генрих де Гиз ворвется в Лувр. Друг гугенотов Карл IX будет низвергнут. Маршал де Таванн — сторонник Гиза, а Данвиль, в свою очередь, говорил, что предоставит герцогу три тысячи кавалеристов, которые уже направляются в Париж, и четыре тысячи пеших солдат, вооруженных аркебузами; комендант Бастилии уже приготовил секретную камеру для Карла IX… А если тот вдруг решит сопротивляться и звать на помощь стражников, то де Коссен, капитан королевских гвардейцев, которым поручена охрана Лувра, арестует Карла. И вот тогда Гиз прекратит резню: таким образом он не утратит популярности среди католиков, сохранив репутацию яростного противника еретиков, и добьется симпатии гугенотов, положив конец кровавому разгулу.

Но страна не может существовать без монарха! Кардинал Лотарингский, дядя Генриха де Гиза, воссоздал родословную герцога, из которой явствовало, что предок Гизов — сам Карл Великий. И теперь никто не посмеет оспаривать права Генриха де Гиза на французский престол!

Маршал де Данвиль тоже собирался покончить со своими врагами. Из Гиени, которой он управлял, Данвиль должен был вызвать в Париж весьма значительные силы: примерно семь тысяч солдат. Он поклялся Гизу, что эта армия примет участие в свержении Карла IX. Пустив в ход всю свою хитрость, Данвиль устроил так, что король сам распорядился подвести к столице вооруженные отряды. Маршал предполагал, что в грядущей битве может пасть и сам герцог Гиз. В этом случае во главе католического воинства встанет Данвиль. Более того, Анри де Монморанси, маршал де Данвиль не мог не погрузиться в сладкие грезы: он воображал, как в горячке боя победоносно ворвется в Лувр, выхватит корону из бессильных рук Карла IX и сядет на французский трон.

Если же Гиз не погибнет и взойдет на престол, то Данвиль станет самым влиятельным человеком после короля. Он будет управлять всеми провинциями к югу от Луары, получит титул коннетабля и пост главнокомандующего всеми королевскими войсками. Вдобавок герцог вручит ему два миллиона ливров.

Но больше всего на свете Данвиль желал стереть с лица земли родного брата. Давняя ненависть, возникшая тогда, когда Жанна де Пьенн не ответила на пылкие чувства Анри де Монморанси, до сих пор терзала его сердце. За то, чтобы утолить жажду мести, он с легкостью отдал бы все — и даже французский трон, о котором втайне мечтал. Ненависть, будто страшная незаживающая язва, причиняла маршалу де Данвилю жестокие мучения. Но вот наконец у Анри появилась возможность расквитаться с братом: в той сумятице, которая воцарится в городе, он атакует дворец Монморанси. Он возьмет штурмом древний особняк, который был когда-то домом его отца-коннетабля! Он разрушит дворец до основания, собственной рукой прикончит Франсуа и похитит Жанну де Пьенн!

Монморанси умрет, когда в Париже начнется избиение гугенотов; конечно, Франсуа — католик, но он всегда вел себя очень подозрительно. Умеренная партия, стремящаяся к миру, много лет видела в маршале де Монморанси своего вождя. Да и вообще — погибают ведь не только гугеноты…

Историки утверждают, что Монморанси оказался в гуще трагических событий, поскольку являлся главой партии политиков. Однако суд истории бывает нередко слишком поверхностным. Мы же считаем, что Франсуа де Монморанси стал жертвой неистовой злобы своего брата. Данвиль с нетерпением ожидал того момента, когда сможет отомстить, утолив и ненависть к Франсуа, и страсть к Жанне де Пьенн.

Однако Анри де Монморанси действовал очень осторожно. Через Жилло, проникшего во дворец Монморанси, ему было известно все, что там говорилось и делалось, и Данвиль вовремя принимал ответные меры.

Жилло шпионил весьма усердно. Правда, ему не сказали, что Жанна де Пьенн сошла с ума, и он, понятно, не доложил об этом Данвилю. А ведь такая весть могла бы в корне изменить намерения Анри…

Но заглянем во дворец Монморанси, в котором обосновались сейчас пять главных героев нашего рассказа. Во-первых, поговорим о влюбленных — шевалье де Пардальяне и Лоизе де Монморанси. С того дня, как они открыли друг другу свои сердца, молодые люди почти не беседовали. Им не требовались слова. Лоиза легко угадывала, о чем думает Жан, он же ощущал любое движение души Лоизы. Девушка не испытывала ни сомнений, ни колебаний; теперь она не испугалась бы даже смертельной опасности: ведь шевалье рядом — и, значит, бояться ей нечего. Жан был для нее прекрасным, всесильным божеством…

Шевалье же, убедившись, что чувство его взаимно, не страшился больше коварства изменчивой Фортуны. Но юноша понимал, что ему не суждено жениться на Лоизе де Монморанси. Ведь маршал сказал, что ее мужем будет граф де Маржанси. Пардальян ничего не знал об этом человеке, однако твердо решил, представившись ему, сразу вызвать его на поединок. Пусть Бог рассудит, с кем Лоиза пойдет под венец! В общем, Пардальяна-младшего занимали теперь две проблемы: первая — как увезти Лоизу из Парижа, и вторая — кто такой этот граф де Маржанси, которому обещана рука Лоизы.

Пардальян-старший тем временем тоже вынашивал какие-то замыслы; вел он себя крайне осторожно. Пользуясь донесениями Жилло, ветеран, видимо, готовился к важным событиям. Старого хитреца не оставляла тревога. Чутье подсказывало ему, что их всех подстерегает беда…

К Жанне де Пьенн так и не вернулся разум. Это все, что мы можем о ней сообщить… Наверное, она была сейчас самым счастливым человеком во дворце. Тихое помешательство перенесло ее в светлые дни юности; ей казалось, что она снова в Маржанси. Самым поразительным было то, что ее физическое здоровье полностью восстановилось.

Герцог де Монморанси очутился меж двух огней. С одной стороны, от него отшатнулись все знатные гугеноты, ибо Франсуа не поддержал их замыслы пленения Карла IX. С другой стороны, придворные-католики с подозрением косились в его сторону, считая герцога другом еретиков. Люди, занимавшиеся политикой, не могли даже представить, что один из первых вельмож страны способен вести себя абсолютно независимо и не примыкать ни к каким враждующим группировкам.

Франсуа де Монморанси не стремился заслужить ни уважения, ни любви окружающих. Удивляться тут нечему: он и сам не уважал и не любил этих жестокосердых, лживых и продажных людей, погрязших в интригах и амбициозной возне вокруг престола. Маршал хотел лишь одного: тихо и мирно жить в своем поместье.

Вот такие планы строили наши герои. На первый взгляд все они были довольны и счастливы, но счастье это почему-то казалось очень хрупким… Так в миг напряжения перед грозой застывают в роще деревья, стихает ветер, не ползут по небу черные тучи — только какое-то белесое облако медленно закрывает солнце… Но вдруг небосвод темнеет, шквалы ветра пригибают к земле деревья, и разражается ужасная гроза…

Глава 11

ВСТРЕЧА МАРШАЛА ДЕ ДАНВИЛЯ И ПАРДАЛЬЯНА-СТАРШЕГО

Итак, любезный читатель, мы все еще во дворце Монморанси. Как-то в начале августа, душным летним вечером Пардальян-старший одевался в своей комнате в походный костюм, мурлыча веселую охотничью песенку. Он натянул кожаный камзол и пристегнул огромную шпагу, предварительно проверив, не затупился ли клинок. Потом засунул за пояс небольшой кинжал с клеймом миланских мастеров, полученный в подарок от герцога де Монморанси.

— Клянусь Пилатом! — пробурчал ветеран. — В этой коже испечься можно! Хорошо бы поскорее стряхнуть ее с себя!

Было уже почти десять часов вечера; в Париже темнело. Покончив с экипировкой, Пардальян опустился в кресло, переместив шпагу на колени, и задумался.

— Сказать шевалье или нет? Видимо, все-таки не нужно. Он обязательно увяжется за мной — он ведь всегда поступает по-своему. А это дело мне надо уладить самому. Тут одно из двух: либо, если негодяй Жилло не соврал, я и впрямь застану своего бывшего господина в полном одиночестве, либо угожу в западню — а в этом случае шевалье уж вовсе незачем идти со мной… Но вдруг я погибну? Ведь перед смертью хочется бросить последний взгляд на сына…

Так Пардальян размышлял до десяти часов. Затем он отправился во двор и перекинулся парой слов с привратником. Ветеран сообщил достойнейшему стражу ворот, что собирается навестить свою любовницу.

— Я давно у нее не был, — заявил старый солдат, — так что, думаю, дама мне очень обрадуется. Вернусь, сами понимаете, глубокой ночью. Впрочем, могу и вообще не вернуться — ни на утро, ни потом… Тогда передайте маршалу, что я отправился в дальний путь…

И Пардальян-старший вышел из дворца.

Привратник проводил его завистливым взглядом и вздохнул:

— Никогда не думал, что у господина де Пардальяна есть любовница! Вот и доверяй после этого людям!

Пардальян неторопливо приблизился к Сене; паромщика на реке уже не было, и ветеран вынужден был перейти на другой берег по Большому мосту, который называется теперь мостом Менял. Пардальян шагал не спеша, будто просто гулял. Он двигался в сторону Тампля и примерно в одиннадцать часов очутился у дворца Мем — резиденции маршала де Данвиля.

Пардальян прошелся вдоль особняка: с фасада дом производил впечатление необитаемого. За дворцом был разбит сад, огороженный высоким каменным забором. Ветеран перелез через стену с быстротой, которая восхитила бы даже его сына. Подбежав к задней двери, Пардальян вставил в замок острие кинжала… Через час он, к своей великой радости, одолел запор, открыл дверь и проскользнул в особняк.

Находясь на службе у Данвиля, ветеран, по его собственному выражению, «хорошо освоил местность» и сейчас мог передвигаться по дому хоть с завязанными глазами. Он миновал буфетную, коридор, где была дверь в подвал, — и усмехнулся при воспоминании о кипевшей тут битве. Потом Пардальян пробрался в парадную часть дворца, взбежал по широкой лестнице на второй этаж и замедлил шаги перед входом в покои герцога де Данвиля.

«Тут он или нет? Один или с кем-нибудь?» — взволнованно думал Пардальян.

Ветеран уже хотел толкнуть дверь, но она внезапно отворилась, и на пороге возник маршал де Данвиль со свечой в руке.

— Какая встреча! Милейший господин де Пардальян! — насмешливо воскликнул маршал. — Видимо, вы ко мне? Что ж, извольте, добро пожаловать… Я как раз хотел поговорить с вами…

Несколько секунд Пардальян пребывал в замешательстве. Ветерана непросто было смутить, но тут он растерялся: заклятый враг заманил-таки его в ловушку! Однако, собрав волю в кулак, Пардальян совладал со своими чувствами и одарил маршала приятной улыбкой:

— Бог свидетель, монсеньор, как меня радует ваше приглашение! Я ведь тоже собирался кое-что обсудить с вами.

— Если бы вы мне сообщили, что желаете побеседовать со мной, вам бы не пришлось калечить запоры.

— Вы очень любезны, монсеньор. Но каждый калечит, что может: кто — запоры, а кто и человеческие жизни…

— Извольте же войти!

Пардальян, не раздумывая, шагнул в приемную. Маршал захлопнул дверь и проводил ветерана через небольшой коридор в гостиную.

— Как я понял, монсеньор, вас заранее известили о моем приходе, — произнес Пардальян, намекая на Жилло.

— Вы правы, — кивнул Данвиль.

— Но если уж вы сегодня так искренни, то, возможно, уточните: кто именно вас предупредил?

— О, тут нет никакой тайны! Мне сообщил о ваших намерениях один из моих офицеров. Вы с ним знакомы, и кажется, вы даже симпатизируете друг другу. Это наш славный Ортес…

— Виконт д'Аспремон!

— Вот именно! Вы с ним приятели, и он так расположен к вам, что страстно мечтает встретиться с вами хотя бы ненадолго. По-моему, он собирается рассказать вам кое-что весьма любопытное.

— С интересом послушаю его. Однажды мы с этим доблестным дворянином уже затеяли разговор, но нас прервали… Нужно бы выяснить, за кем останется последнее слово…

— Так вот, мой милый Пардальян, ваш верный друг Ортес, одержимый желанием покрепче обнять вас, постоянно прогуливался у дворца Монморанси…

«Значит, меня предал не Жилло», — промелькнуло в голове у Пардальяна.

— Нынче вечером он наблюдал за вами; заметив, что вы перемахнули через ограду в сад и принялись колдовать над запором, он спокойно явился ко мне и доложил о ваших действиях. Я уже хотел отправиться в спальню, но ради счастья лицезреть вас с легкостью отказался от отдыха. И был прав — вы нанесли-таки мне визит!

— Да, нанес, — согласился Пардальян. — Но, монсеньор, разрешите задать вам лишь один вопрос…

— Ради Бога, хоть десять: начнем с вопроса, а закончим, возможно, допросом — и даже, наверное, с пристрастием.

Услышав этот весьма прозрачный намек, ветеран слегка побледнел. Стало быть, Данвиль хочет передать его в руки палача. Какой же допрос с пристрастием без пыток! Однако выдержки Пардальян не утратил.

— Скажите, монсеньор, — осведомился он, — вы здесь один?

— Господин де Пардальян, вы можете рассуждать, о чем пожелаете: признания облегчают душу. А насчет того, один ли я в доме… Чтобы устроить торжественную встречу смельчаку вроде вас не хватило бы и целой армии… Взгляните сами!

В гостиной было три двери: та, через которую вошли Пардальян и Данвиль, еще одна, ведшая в опочивальню, и третья, соединявшая комнату с оружейным -залом. Маршал повернулся и резко открыл вторую дверь — за ней стояло десятка полтора дворян, сжимавших в руках шпаги. Данвиль распахнул третью дверь — там замерли шесть стражников с аркебузами наизготовку, а за спинами солдат маячил Ортес, готовый скомандовать: «Пли!»

«Поймали! Они меня поймали!» — повторял про себя Пардальян-старший.

— Ну что ж! Потолкуем! — грозно нахмурившись, произнес Данвиль. — Вы пришли сюда, чтобы подло напасть на меня.

— Неправда, монсеньор! Я действительно хотел убить вас — но в открытом бою. Я думал, что найду вас одного, более того, рассчитывал застать вас в постели. Тогда я бы растолкал вас, попросил бы одеться и объявил: «Монсеньор, вы мешаете жить прекрасным людям, существование которых без вас было бы счастливым и безмятежным; однако вы решили свести их в могилу. Да и кроме того на вашей совести уже столько злодеяний, что я окажу вам немалую услугу, если наконец остановлю вас. Вот ваш клинок, а вот — мой. Защищайтесь, но знайте: я не отступлю, пока не убью вас». С такими словами я обратился бы к вам, монсеньор; эти слова я говорю вам и сейчас. Вы можете распахнуть все три двери, и тогда здесь будет достаточно очевидцев, которые потом засвидетельствуют, что монсеньор Анри де Монморанси. герцог де Данвиль не был предательски убит, а пал в честном бою, ибо такова была воля Господа, которую исполнила моя шпага.

По натуре Данвиль был неукротимым хищным зверем, однако смелость он уважал. Спокойная, ехидная речь Пардальяна, его насмешливая ухмылка и невероятное самообладание в столь ужасной для ветерана ситуации — все это не могло не восхитить маршала.

— Господин де Пардальян, — откликнулся Данвиль, — а почему вы упустили из вида то, что и я мог бы нанести вам смертельный удар?..

— Это исключено, монсеньор. Все преимущества на моей стороне. Не буду напоминать вам, что я сражаюсь за справедливость, а вы — нет. Замечу лишь, что в битве побеждает храбрейший, а я смелее вас.

— Возможно. Но существует и третий вариант: я не снизойду до того, чтобы принять ваш вызов…

— Но мы уже обсуждали это. Припоминаете? На постоялом дворе в Пон-де-Се. Думаю, вы давно убедились: моя шпага достойна не меньшего уважения, чем ваша.

Маршал вздрогнул и в волнении заходил по комнате, нервно косясь на посетителя. А тот спокойно сел, вольготно раскинувшись в кресле, и приветливо улыбнулся Данвилю. Маршал осознал, сколько отваги и душевной твердости стоит за этой улыбкой. Данвиль приблизился к камину, оперся о каминную полку и неспешно проговорил:

— Господин де Пардальян, я всегда относился к вам с искренним уважением. Стоит мне сейчас приказать — и через минуту вы будете мертвы.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27