Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История рода Пардальянов (№2) - Любовь шевалье

ModernLib.Net / Исторические приключения / Зевако Мишель / Любовь шевалье - Чтение (стр. 15)
Автор: Зевако Мишель
Жанр: Исторические приключения
Серия: История рода Пардальянов

 

 


Присмотримся повнимательнее к трем парижским зданиям: к трактиру Като, в котором мы побывали совсем недавно; к храму Сен-Жермен-Л'Озеруа, куда мы поспешим сразу после полуночи; и наконец, к дворцу Мем, резиденции маршала де Данвиля.

В особняке де Данвиля никого не было: маршал со всеми приближенными переселился на улицу Фоссе-Монмартр. На то имелись серьезные причины: во-первых, Анри де Монморанси боялся нападения. Появление во дворце Пардальяна-старшего лишь усилило тревогу маршала.

«Я был своевременно предупрежден, и потому мне удалось поймать Пардальяна, — думал Данвиль. — Однако Франсуа, обезумев от отчаяния, способен ворваться ко мне с большим отрядом своих солдат. Нужно быть осторожнее…»

Во-вторых, дом, в который перебрался Анри де Монморанси, располагался рядом с Монмартрской заставой. Мы помним, что король поручил Данвилю обеспечить охрану всех ворот города. И маршал посылал теперь в караулы своих людей. Если королева-мать узнает о заговоре Гиза, если в столицу войдет преданная государю армия из провинции, в общем, если случится беда, Данвиль через Монмартрскую заставу молниеносно ускользнет из Парижа. Итак, маршал покинул дворец Мем.

Но в тот вечер, часов в девять, там пребывали двое мужчин. Устроившись в буфетной, они поглощали ужин и мирно разговаривали. Кто же так свободно чувствовал себя в особняке маршала? Управляющий Жиль и его милейший племянник Жилло.

Прислушаемся же к их беседе.

— Выпьешь еще? Отличное винцо, — обратился дядюшка к племяннику.

Жилло с наслаждением осушил бокал.

— Замечательное вино. Давненько я такого не пробовал! — заявил Жилло. Язык парня уже заплетался.

Щеки Жилло порозовели, глаза налились кровью.

— Ступай, дорогой, принеси еще одну бутылку из буфета; там можно отыскать вино и получше, — улыбнулся дядя.

Жилло поднялся и отправился за бутылкой; походка его была еще вполне уверенной.

— Эх, мало… Нужно бы добавить, — осклабился дядюшка и вновь наполнил бокал племянника. — Стало быть, во дворец Монморанси ты больше не пойдешь? — осведомился Жиль.

— Не могу я туда возвращаться. — вздохнул Жилло. — Понимаете, там все будто спятили… С того самого дня, как пропал этот старик, который грозил мне язык вырвать…

— Язык вырвать?

— Вот именно. Так он меня пугал, этот Пардальян-старший.

Жилло откинулся на спинку стула и громко рассмеялся. Жиль тоже захихикал. Однако его мерзкая ухмылка не обещала ничего хорошего. Если бы Жилло не был так глуп, он бы сразу почуял неладное.

— Во дворце Монморанси на меня все смотрели с подозрением, — вздохнул Жилло. — Похоже, догадывались, что я приложил руку к исчезновению старика. Надо было уносить ноги, чтобы не лишиться головы. А без головы, понимаете ли, мне остаться не хочется…

Парень, видно, вспомнил о пережитых страданиях и схватился за голову руками, то ли выясняя, на месте ли она, то ли горюя о безвозвратно утраченных ушах. От ужасных воспоминаний он даже протрезвел.

Жиль торопливо подлил парню вина.

— А действовал я ловко! — гордо поглядел на дядю Жилло. — Старый Пардальян доверял мне целиком и полностью!.. Когда я ему заявил, что маршал ночует во дворце совершенно один, этот идиот едва не бросился мне на шею. Эх, жаль бедолагу…

— Жаль?! Он же обещал тебе уши отчекрыжить!

— Правда! Вот подлец!

— Да еще и язык…

— Верно… Пусть теперь попытается!..

Жилло сжал в руке нож, попробовал подняться, однако не устоял на ногах, тяжело плюхнулся на стул и рассмеялся.

— Вижу, ты вполне доволен жизнью, — заметил управляющий.

— Еще бы мне быть недовольным! Да я о таком и не мечтал: вы ведь выдали мне по распоряжению монсеньора тысячу экю!

— И ты решил не возвращаться к Монморанси?

— А вы что, смерти моей хотите?

— Дурак! Там же больше нет Пардальяна…

— Ну и что? Я ведь его обманул. Ох, чует мое сердце, лишит он меня когда-нибудь языка! А мне хочется на свои денежки покутить вволю. Пить да гулять… Мне без языка никак нельзя…

И от жалости к себе Жилло зарыдал.

— А деньги у тебя? Покажи! — проговорил Жиль.

Жилло выложил из пояса на стол золотые экю; монеты зазвенели; глаза Жиля жадно засверкали.

— А ведь это я их тебе отсчитал, — нехорошим голосом сказал дядя, поглаживая худыми пальцами монеты и сгребая экю в кучки.

— И это еще не все; маршал обещал мне больше, — прошептал Жилло. — Да и вы намекнули, что это лишь задаток, на выпивку… А теперь я бы хотел получить остальное…

— Остальное?

— Маршал посулил мне три… да, три тысячи экю.

— Три тысячи… Давай-ка я тебе еще налью, дурак!

Жилло осушил бокал и уронил его на пол. Дядюшка поднялся и устремил на племянника сумасшедший взор. Золото, блестевшее на столе, лишило Жиля остатков разума.

— Идиот! — проскрежетал он. — Зачем тебе три тысячи! Пропойца несчастный!..

— Отдайте мне мои деньги! Монсеньор велел вам… я ему все расскажу… Раскошеливайтесь, дядя!

— Раскошеливаться! — заорал старик. — Ничего ты не получишь! Разорить меня решил?

— Ах вот вы как! — завопил Жилло и сделал попытку вскочить на ноги. — Посмотрим, как отнесется к этому монсеньор…

— Пугаешь? Меня? Ну держись! — мрачно усмехнулся Жиль.

— А что это вы, дядюшка, хмыкаете? Прекратите… Мне жутко… жутко…

Но Жиль уже откровенно смеялся. Он совершенно обезумел, не в силах расстаться с такой кучей денег. Однако и мысль о доносе Жилло приводила управляющего в трепет.

— Ну для чего тебе три тысячи, глупенький? Уступи их мне по-хорошему, — попросил Жиль.

— Вы рехнулись… — пробормотал Жилло, — да я вам…

Но договорить парень не смог: Жиль кинулся на него, затолкал ему в рот кляп, извлек откуда-то веревку и крепко привязал Жилло к стулу. Все это случилось столь внезапно, что Жилло даже охнуть не успел, хотя мгновенно протрезвел. А старик бегал по буфетной и что-то шептал себе под нос. Затем он трясущимися руками сгреб со стола монеты, недавно принадлежавшие Жилло, и спрятал их в шкаф, оставив на скатерти лишь маленькую горстку. Потом Жиль подошел к племяннику и выдернул у него изо рта кляп.

Жилло немедленно заголосил; управляющий терпеливо ожидал, когда парень выдохнется. Тот наконец сообразил, что в пустом дворце кричать бесполезно, и замолчал. Тогда Жиль спокойно сказал:

— Ну, не артачься! Бери пятьдесят экю, а остальное — мне.

Старик осклабился и наполнил свой стакан.

— Прячь пятьдесят экю и сматывайся. И не попадайся мне больше на глаза. Нынче я добрый, а в следующий раз голову откручу!

Жилло быстро сообразил, что надо делать, и прикинулся, будто покоряется судьбе:

— Если вы желаете, дядюшка, я уйду…

— И куда же ты отправишься?

— Я еще не думал об этом… Уеду куда-нибудь из Парижа…

— Вот и чудненько. Да только я тебя знаю: сперва помчишься плакаться маршалу…

— Даю слово, дядюшка, я буду нем как рыба.

— Верится с трудом… Пожалуй, я отхвачу тебе язык — тогда уж ты меня точно не выдашь.

Жиль разразился демоническим хохотом и заявил:

— Ты же сам меня надоумил, рассказав о Пардальяне. И про уши — тоже его идея! Светлая все-таки голова у этого мерзавца!

Жилло оцепенел от страха; парень захрипел, обмяк и лишился чувств. А дядя принялся деловито точить громадный кухонный нож. Потом он отыскал в буфете огромные клещи и шагнул к бедняге-племяннику. Однако Жиль быстро понял, что отрезать язык гораздо сложнее, чем отсечь уши. Соображая, с чего начать, старик склонился над Жилло, сжимая в одной руке нож, а в другой — клещи.

— Так-так-так… — бормотал Жиль, — как бы мне это сделать половчее?.. Ну и хорош же будет после этого Жилло…

А над дворцом гремел гром и сверкали молнии. По пустым коридорам особняка гулял ветер…

Вдруг веки Жилло дрогнули. Жиль, отбросив все сомнения, принялся за дело и постарался засунуть клещи парню в рот. Но бедный Жилло крепко стиснул зубы и замер. Его глаза снова налились кровью, от напряжения выступили вены на шее… Это была ужасная схватка дяди и племянника… Но внезапно Жилло захрипел, а потом закричал громко и страшно: Жиль сумел разжать бедняге челюсти, поймать клещами язык и чудовищным рывком выдрать его изо рта.

— Сам виноват! — прошипел управляющий. — Не дергался бы, я бы аккуратненько отрезал, чистым ножичком.

Старик гаденько засмеялся, но в этот миг сильный порыв ветра распахнул окно и погасил свечу. В воцарившемся мраке Жиль вдруг ощутил руки племянника на своей шее.

Боль утроила силы парня; напрягшись, он разорвал путы, вскочил и навалился на дядю. Весь в крови, страшный, словно восставший из могилы покойник, Жилло вцепился Жилю в горло. Пальцы несчастного все сильнее стискивали шею мучителя. Дядя и племянник, не размыкая смертельных объятий, рухнули на пол…

Рассвело… Через распахнутое окно комнату залили лучи утреннего солнца. Они осветили два трупа: один, окровавленный и изуродованный, все еще сжимал горло другого.

Глава 22

ТАКОВА ВОЛЯ БОЖЬЯ!

Панигарола стоял на коленях у главного алтаря в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Он взывал к Господу, вернее, вел безмолвный спор с самим собой. Монах походил на мраморную статую: не с Богом говорил он, а искал ответы на роковые вопросы в своей истерзанной душе. В соборе царила тишина; за его стенами выла буря. Екатерина, замерев у боковой двери, с нетерпением поджидала Алису де Люс и графа де Марийяка; пятьдесят фрейлин затаились у главного входа, сжимая в руках кинжалы. А Панигарола погрузился в молитву… нет, в глубокие раздумья.

«Зачем я явился сюда? Чего добиваюсь? И чего уже добился?.. Христос страдал, и Сократ страдал, но они приняли муки во имя великой идеи. Я чувствую, что в душе способен прощать, как Христос; я знаю, что могу мыслить столь же ясно, как Сократ; однако мной овладела жалкая, низкая идея: я хочу отомстить! Христос и Сократ были всего лишь людьми, подобными мне. И история, и свидетельства современников говорят, что они умерли, пребывая в мире и согласии с собственной совестью. Я, словно Христос, мечтал о тех временах, когда люди станут братьями. Мне грезилась республика, что была бы прекраснее Платонова государства. А теперь я оказался во власти низменных страстей и жестокой злобы. Я совершил чудовищное преступление: чтобы избавиться от своего соперника, я разжег огонь ненависти в сердцах фанатиков, обращаясь к ним от имени Всевышнего, от имени того, кто издавна был для людей воплощением Добра, Милосердия и Справедливости… И во имя Справедливости я подстрекал чернь убивать невинных; во имя Милосердия я призывал растерзать тех, кто молится Христу по-другому; во имя Добра я превратил своих прихожан в безжалостных зверей… Теперь гугенотов уничтожат, а ведь они выступают за чистоту церкви; они не пожелали мириться с неправедными пастырями, забывшими о Христе. А я громко кричал, что протестанты — еретики, предатели и убийцы… Я всего лишь жаждал убрать Марийяка! Мне нет дела до политики Екатерины и интриг Гиза. Но они хотят крови — и я хочу крови. Главное в том, что мы нужны друг другу, мы заключили страшный союз…

Знаю, я стал исполнителем воли Святой Инквизиции, знаю, нами руководят могущественные тайные силы, которые стремятся покорить весь мир… Но мне все равно! Мне нужен только Марийяк!.. Я мечтал прикончить Марийяка и получить эту женщину! Ради обладания ею я превратил Париж в ад!.. И что дальше? Сегодня ко мне пришел посыльный Екатерины и шепнул: «Будьте около двенадцати ночи в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа, там вы встретите Алису». Да, именно эти слова он произнес… И я прибежал сюда, забыв о Марийяке… Я летел на крыльях любви, но королева напомнила мне о ненависти, сказав, что Марийяк тоже появится здесь… Что Екатерина хочет от меня? Она причинила мне уже столько зла! Я понимаю, жестокая королева, ты мечтаешь о том, чтобы я заставил Марийяка мучиться и ненавидеть так, как мучаюсь и ненавижу я сам… И я согласился это сделать! Бумага, бумага, которую я должен вручить графу… Какая страшная месть! И я, маркиз де Пани-Гарола, который считался когда-то в Италии воплощением дворянской чести и глубокой порядочности, опустился до такой подлости… Я собираюсь убить человека -и не в открытом бою, а из-за угла, убить не стальным клинком, а гадкой бумажонкой, в которой каждое слово — ложь… Вот до чего я докатился! И все — ради того, чтобы заполучить женщину, которая не любит меня и никогда не будет любить!.. «

Вдруг инок ощутил, что на плечо ему легла чья-то ладонь. Панигарола затрепетал.

«Настала роковая минута!» — подумал он.

В этот миг Алиса де Люс и Марийяк, взявшись за руки, приблизились к главному алтарю и замерли перед ним.

Екатерина Медичи, напряженная и очень серьезная, торжественно проговорила:

— Вот человек, который вас поженит…

Жених и невеста посмотрели на монаха; тот медленно выпрямился, отбросил капюшон и повернулся к ним лицом.

Как описать то, что пережила Алиса возле алтаря?!

Она узнала Панигаролу. Ее губы посинели, тело конвульсивно задергалось. Инок увидел в глазах молодой женщины панический ужас. Лишь теперь ей стало ясно, в какую страшную ловушку заманила ее королева. Наконец Алиса сумела отвести взгляд от Панигаролы; она устремила взор, полный безумного отчаяния на Екатерину, и та, не выдержав, отпрянула. Потом Алиса посмотрела на Марийяка, и граф, ощутив ее безмерную муку, отшатнулся и затрепетал.

Деодату почудилось, что небо обрушилось на землю. Ему ничего не было известно о связи Алисы и Панигаролы. но он все понял… Потрясенный до глубины души, юноша осознал, что перед ним откроется сейчас страшная правда. Он уже не сомневался, что в следующий миг ему расскажут о чем-то неправдоподобно мерзком…

А инок пожирал глазами Алису, лишь ее одну…

Эта сцена продолжалась не больше двух секунд. Но и двух секунд хватило, чтобы все надежды Панигаролы растаяли, как дым. Алиса смотрела на Марийяка с таким пылким обожанием… Огромная, искренняя, жертвенная любовь озаряла лицо молодой женщины внутренним светом…

А потом взор ее больших карих глаз устремился на Панигаролу! Эти прекрасные очи молили о милосердии…

«Истязай меня, — заклинали они, — пытай до смерти, но сжалься над ним! Ведь ты же не убийца! Не причиняй ему боли!»

Немая мольба любящей женщины, высшее воплощение нежности и муки, потрясла монаха. Он едва устоял на ногах и с удивлением понял, что злоба уходит из его души, уступая место сочувствию и состраданию.

Панигарола воздел руки к тонувшим во мраке сводам храма, словно призывая Бога в свидетели своего покаяния, и с ласковой грустью посмотрел на Алису. Она вздохнула с радостным облегчением, чуть не расплакавшись от благодарности. В душе красавицы вновь возродилась надежда, но тут монах зашатался и без чувств упал на каменные плиты. Принесенная жертва лишила Панигаролу последних сил.

Растерянный и потрясенный Деодат выскользнул из объятий Алисы и повернулся к Екатерине.

— Ваше Величество, что здесь происходит? — решительно осведомился он. — Кто этот мужчина? Он не служитель Господа: под рясой у него костюм дворянина.

И в самом деле, монашеское одеяние распростертого на полу Панигаролы распахнулось, открыв взорам присутствующих великолепный наряд. Рука монаха судорожно сжимала лист бумаги.

— Деодат, уйдем отсюда! Быстрее! — тихо проговорила Алиса.

— Мадам! — настаивал граф. — Кто этот мужчина?

— Мне это неизвестно, — невозмутимо заявила Екатерина. — Он держит в руке какую-то записку. Видимо, нужно взглянуть…

Екатерина нагнулась над недвижным телом и, разыгрывая удивление, вскричала:

— Я узнала его! Это маркиз де Пани-Гарола! Но как он очутился здесь вместо священника, который должен был обвенчать вас?

Марийяк выхватил бумагу из пальцев монаха. Трясущимися руками он расправил смятый листок, осторожно разгладил его… И тут Деодат почувствовал, что тоненькие пальчики Алисы вцепились ему в плечо. Прекрасные очи приблизилась к глазам Марийяка; молодые люди смотрели друг на друга, ощущая, что сейчас случится что-то ужасное.

— Не читай… — прошептала Алиса.

— Тебе известно, что это за записка?

— Не читай… Во имя нашей любви… заклинаю! Я тебя обожаю, ты даже вообразить себе не можешь, как ты дорог мне! Не читай, любимый мой, не читай, мой милый муж!

— Алиса, ты знакома с этим человеком!

Голоса их изменились. Жених и невеста с трудом узнавали друг друга: лицо Алисы исказил безумный страх, а черты Марийяка — бешеная ревность. Красавица в отчаянии попыталась отнять у Деодата бумагу.

Граф твердо, но деликатно отстранил Алису, шагнул к алтарю и положил документ возле дароносицы.

Алиса упала на колени и воскликнула:

— Любимый мой! Мой свет, моя жизнь! Прощай… Ты никогда не поймешь, кем был для меня…

Алиса поднесла ко рту перстень, который никогда не снимала с пальца, повернула камень и проглотила хранившийся в кольце яд. Потом она с безграничной нежностью посмотрела на Марийяка и стала ждать конца.

При слабом свете свечи, укрепленной около дароносицы, Марийяк прочитал:

«Я, Алиса де Люс, признаюсь, что младенец, рожденный мной от маркиза де Пани-Гаролы, умер от моей руки. Если тело ребенка будет обнаружено…»

На этом месте бумага разорвалась; остатки письма по-прежнему сжимал недвижный монах. Граф медленно обернулся: черты его страшно исказились. Даже Екатерина не узнавала своего сына. Королева замерла в двух шагах от Марийяка; положив ладонь на рукоять кинжала, она наслаждалась трагедией, которая разыгрывалась перед ней.

Алиса простерла руки к Деодату и тихо промолвила:

— Я люблю тебя!

В голосе ее звучала ангельская кротость; близкая смерть преобразила Алису, точно открыв миру ее исстрадавшуюся душу.

Однако граф, похоже, не замечал, что творится с его невестой. Он не понимал, как ему удается пережить ужасное потрясение и почему он еще не умер, хотя острая боль и пронзила его сердце. Мозг его неожиданно заработал с нечеловеческой четкостью, и юноша подумал:

«Я сейчас погибну. Интересно, как?»

Деодату казалось, что все вокруг утонуло во мраке. Граф ощутил непреодолимое отвращение к жизни. Он осознал, что не в силах больше оставаться в этом мире ни часа, ни минуты. Остекленевшим взглядом Деодат обвел храм. На мгновение взор его задержался на Алисе, которая по-прежнему стояла на коленях, протягивая к нему руки, и повторяла:

— Я люблю тебя!

Но Деодат будто не видел ее, а глядел теперь на королеву. На непослушных ногах отошел он от алтаря и медленным, тяжелым шагом приблизился к Екатерине.

Королева не двигалась: ужас происходящего словно пригвоздил ее к полу. Когда Марийяк был уже совсем близко, Екатерина улыбнулась сыну. Но что это была за улыбка!..

— Матушка, вы рады? — промолвил юноша. — Я понимаю: вы мечтаете избавиться от меня… но зачем же убивать так жестоко?

Екатерине стало ясно, что Марийяк проник в ее замыслы. Она сбросила с себя оцепенение, выпрямилась и резко подняла вверх руку с зажатым в ней крестом — рукоятью кинжала.

— Не я убиваю тебя, — вскричала королева, — а Всевышний именем креста! Такова воля Божья!

Голос Екатерины зазвенел под сводами храма:

— Такова воля Божья!

Собор наполнился грозным гулом; будто бушевавшая на улице буря выбила двери и ворвалась в храм. Топот ног, шуршание юбок, грохот опрокидывающихся табуретов, невнятный ропот — все эти звуки внезапно донеслись из темноты. Но их заглушил устрашающий крик пятидесяти юных женщин:

— Такова воля Божья!

Словно в кошмарном сне замелькали перед Марийяком девичьи лица, перекошенные от ужаса и злобы. Из мрака выступили острия кинжалов…

Граф посмотрел на Алису; теперь он видел лишь свою суженую, слышал лишь ее голос:

— Я люблю тебя!

Марийяк почувствовал, что его голова вот-вот разлетится на куски; мозг юноши пылал, каждая частичка тела страдала от нестерпимой боли. Но вдруг огненное кольцо, вращавшееся у него перед глазами, исчезло, муки прекратились, на устах несчастного заиграла ласковая улыбка. Сознание графа помутилось: Деодат лишился рассудка и обрел покой.

— Я люблю тебя! — продолжала повторять Алиса.

Безумный Марийяк шагнул к ней, заключил невесту в объятия и нежно прошептал:

— И я тебя люблю! Подожди меня! Мы уйдем отсюда вместе!

— О Боже! — простонала Алиса. — Он простил меня!

Но десяток клинков уже вонзился в спину Марийяка, и он медленно осел на пол.

— Что? Что это? — дико вскричала Алиса. — Кто они? Я не позволю!

Она хотела поднять тело Марийяка, но ей не удалось это сделать. Взбешенные девицы набросились на нее; Алису колотили, щипали, разодрали на ней платье. Обливаясь кровью, полуголая женщина приникла к Деодату и, задыхаясь, повторяла:

— Не бейте его! Сжальтесь! Расправьтесь со мной, со мной одной!

— Смерть! Смерть предательнице! — в гневе завопили фрейлины.

Сверкнули занесенные кинжалы, и словно в жутком кошмаре, Алиса увидела сквозь пелену слез, хлынувших у нее из глаз, Екатерину Медичи: королева стояла на ступени алтаря, сжимая в руке кинжал, попирая ногой Марийяка, и рыча, как тигрица:

— Так падут все враги Создателя и престола!

— Смилуйтесь, смилуйтесь над ним! — рыдала Алиса.

— Дети мои! — зазвенел голос Екатерины. — Поклянитесь беспощадно истреблять врагов святой церкви и недругов королевы! Такова воля Божья!

Алиса одной рукой обняла своего любимого, а другой схватилась за юбку Екатерины. Пятьдесят девиц словно обезумели: они размахивали ножами; их глаза сверкали, на губах выступила пена; ужасную присягу принесли они своей повелительнице. Бедная Алиса, собрав последние силы, закричала:

— Будь ты проклята! Будь ты проклята, жестокая королева. Будь ты проклята, кровавая ведьма! Ты мечтала увидеть сына. Так смотри же! Вот он…

Алиса упала на тело Марийяка, обвила его руками и простонала:

— Я люблю тебя!..

Это были последние слова Алисы де Люс…

Глава 23

КЛАДБИЩЕ ИЗБИЕННЫХ МЛАДЕНЦЕВ

Все было кончено. Екатерина что-то тихо приказала фрейлинам, и те стали поодиночке выскальзывать из храма. Одна девица, оказавшись на улице, шагнула к стоявшим у дверей мужчинам и что-то им шепнула. Четверо стражей вошли в собор и двинулись к алтарю. Екатерина Медичи, запахнув длинную черную накидку, молилась, опустившись на колени. Заметив мужчин, она молча указала им на труп графа де Марийяка.

— Эту тоже вынести? — поинтересовался один, покосившись на Алису де Люс.

Королева отрицательно покачала головой. Охранники выволокли останки Марийяка из храма. Екатерина загасила свечи, мерцавшие справа и слева от дароносицы. Только тусклый свет факела, укрепленного под самым потолком, рассеивал теперь тьму. Екатерина нагнулась над человеком, распростертым перед алтарем. Это был монах Панигарола.

Опустив ладонь ему на грудь, Екатерина почувствовала, что сердце инока слабо бьется. Тогда она достала из кошеля на своем поясе бутылочку и, открыв ее, сунула монаху под нос. Но тот так и не пришел в сознание.

— И все-таки он жив! — прошептала королева.

Наконец тело Панигаролы содрогнулось, и он поднял веки.

— Отлично! — обрадовалась Екатерина. — Он все время лежал без чувств и ничего не знает!

Монах встал на ноги. Ему казалось, что он вернулся с того света. Его мозг отказывался работать, мысли разбегались. Екатерина сжала пальцы Панигаролы и подвела его к телу Алисы.

— Она умерла, мой несчастный друг, — скорбно промолвила королева. — Видите, он убил ее… Я не успела вмешаться… Он заметил у вас в руке бумагу, схватил ее и прочитал… Граф страшно разъярился, накинулся на нашу милую Алису и буквально исполосовал страдалицу кинжалом. Она рухнула на пол, и тут он нанес ей последний удар… Но преступник не остался безнаказанным. Обезумевший, залитый кровью, он выскочил на улицу… Там меня дожидались мои приближенные. Они подумали, что он напал на меня… Одним словом, останки Марийяка уже покоятся на дне Сены. Прощайте, маркиз… Можете забрать тело этой бедняжки… Предайте его земле… Упокой, Господи, душу Алисы де Люс!

Монах не произнес ни слова. Трудно было понять, слышал ли он рассказ королевы. Должно быть, слышал… Но, похоже, он не желал разговаривать с Екатериной. Ее присутствие внушало ему ужас и отвращение, хотя причину этого Панигарола не понимал.

Екатерина отступила назад и растворилась во мраке, будто привидение, явившееся из могильной тьмы только для того, чтобы совершить свое черное дело. Через минуту королева уже шагала по парижским улицам. Она шла одна, с кинжалом в руке, без охраны, пешком, но ничего не боялась: сердце ее сладко замирало от пережитого в соборе ужаса. Умиротворенная и довольная, спешила Екатерина Медичи к себе во дворец.

Панигарола остался один на один с Алисой. Он склонился над телом и опустил ладонь на обнаженную грудь женщины, однако ударов сердца не ощутил: Алиса умерла. Монах выпрямился, осмотрелся, ища что-то глазами, и наконец нашел. Он быстро направился к сосуду со святой водой, смочил носовой платок из тончайшего батиста и начал осторожно стирать кровь с кожи Алисы.

Хотя в соборе было почти совсем темно, Панигарола ходил по храму бесшумно и уверенно, словно в окна лился солнечный свет. Он три раза опускал платок в священный сосуд, так что вода в нем покраснела от крови. По удивительной случайности лицо Алисы не пострадало: стальные лезвия пронзили ее грудь, плечи и руки. Инок обмыл все раны и вгляделся в любимые черты. Алиса была поразительно красива. В мерцающем свете факела она казалась идеалом женской прелести.

Панигарола обследовал раны на ее теле; их было семнадцать, однако все они представляли собой лишь глубокие порезы, не затрагивавшие ни одного важного органа.

— От таких ран не умирают, — пробормотал монах.

Осматривая покойницу, Панигарола увидел на указательном пальце правой руки перстень со сдвинутым камнем. Он с трудом снял кольцо с похолодевшей руки, зажег свечу и с болезненным интересом стал исследовать драгоценность. В том углублении, где раньше находился камень, Панигарола заметил несколько белых крупинок. Монах вернул камень на место, чтобы крупинки не выпали, и надел перстень себе на мизинец.

— Мое обручальное кольцо! — горько усмехнулся он.

Панигарола хотел прикрыть тело Алисы, но ее платье было разодрано в клочья. Тогда инок снял свое темное одеяние из грубой шерсти и закутал в него усопшую, а сам остался в роскошном костюме аристократа. Он с легкостью, почти без усилий, подхватил на руки завернутый в монашескую рясу труп и вынес его из храма.

У дверей ожидал экипаж: о нем-то и говорила Екатерина. К маркизу де Пани-Гарола приблизился какой-то человек, скорее всего, кучер, и почтительно произнес:

— Монсеньор, карета подана…

— Это для меня? — уточнил монах.

— Да, монсеньор. Я получил распоряжение следовать через Лион в Италию. Все готово, садитесь.

Маркиз, не говоря больше ни слова, положил тело Алисы в экипаж, плотно закрыл дверцу, прошел вперед и, подхватив поводья, неторопливо повел коней по улице. Карета покатилась, а ошеломленный возница замер на козлах: он ничего не мог понять.

«Королева заявила, что я повезу новобрачных, — изумленно думал он. — Молодая, наверное, в экипаже, но почему на ней монашеская ряса?»

Уже пробило два часа ночи; порой сильные порывы ветра вынуждали коней останавливаться и пятиться назад. Кучер съежился на козлах. Все страшило его: и странный дворянин, шагавший, словно привидение, гроза, гремевшая над Парижем. А Панигарола, остановленный ураганным ветром, замирал, точно изваяние, обратив глаза к небу, где то и дело сверкали молнии. Потом он вновь шел вперед размеренной походкой, ведя за собой погребальную колесницу.

— Куда он? Куда он направляется? — бормотал дрожащий возница. — Какое необычное свадебное путешествие… Я боюсь… боюсь…

Внезапно Панигарола застыл на месте, и кучер сообразил, что они приехали. Он осмотрелся и в испуге осенил себя крестным знамением.

— Кладбище Избиенных Младенцев!

Монах открыл дверцу экипажа и вынес из кареты тело Алисы де Люс. Он положил усопшую возле невысокой кладбищенской стены и стукнул в оконце бедной лачуги, приютившейся возле ограды кладбища.

Возница, трясясь от страха, уставился на ту, кого он посчитал новобрачной. Порыв ветра отбросил с ее лица капюшон, и кучер понял, что видит покойницу. Побелевшими губами он прочел молитву, изо всех сил хлестнул лошадей, и экипаж, как вихрь, с грохотом умчался во тьму.

На стук Панигаролы откликнулся надтреснутый голос:

— Кого там принесло?

— Мне нужен могильщик.

На пороге домика появился старик с чадящим светильником в руках. Он удивленно воззрился на нежданного гостя, который поднял его с постели среди ночи.

— Отец Панигарола! Вы?! Да еще в таком костюме…

— Ты меня знаешь?

— Кто же не знает вашего преподобия? Мы все ходили на ваши проповеди.

— Отлично! Если тебе известно, кто я, значит, ты понимаешь, что обязан исполнять мои приказания. Ты должен повиноваться мне беспрекословно, иначе тебе не поздоровится…

— Помилуй Бог, ваше преподобие. Да вы святой человек, разве ж я осмелюсь вас ослушаться! Говорят, вас даже при дворе боятся, и сам папа римский… Правда, я с кладбища ни ногой… мало кого вижу, так что пусть болтают, что хотят… Как ваше преподобие скажет, так я и сделаю!

— Бери заступ и пошли!

— Значит, рыть… — заикаясь, пролепетал старик.

— Вот именно, рыть! Рыть могилу… — произнес монах таким тоном, что старик обмер.

Он начал дрожать, по лицу его заструился холодный пот. Голос Панигаролы был мало похож на голос живого человека. Так заговорил бы покойник, если бы обрел дар речи. Могильщик покорно взял заступ и лопату. По знаку своего зловещего гостя он отпер ворота кладбища.

Панигарола подхватил тело Алисы на руки и понес, трепетно прижимая его к своей груди. Он обнимал Алису так, как страстный влюбленный обнимает невинную девушку, минуту назад открывшую ему свое сердце. Он укачивал ее, как укачивает потрясенная горем мать только что умершего ребенка.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27