Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Шибуми

ModernLib.Net / Шпионские детективы / Треваньян / Шибуми - Чтение (стр. 28)
Автор: Треваньян
Жанр: Шпионские детективы

 

 



* * *


Они ехали по петляющей меж горными склонами дороге, уже темной в наступающих сумерках. По левую сторону долины горы резко взмывали вверх, громоздясь бесцветными и плоскими геометрическими формами, в то время как справа они точно клубились теплыми розовыми и золотисто-янтарными глыбами в горизонтальных лучах заходящего солнца. Когда они выехали из Эшебара, Ханна, переполненная впечатлениями, без умолку болтала о том, как интересно она провела сегодня день с Ле Каго, бродя по заброшенным деревням в нагорьях. Она обратила внимание на то, что часы на каждой деревенской церкви были без стрелок, их предусмотрительно сняли уехавшие крестьяне. Ле Каго объяснил ей, что снимать стрелки с часов считалось совершенно необходимым, поскольку в церкви не оставалось никого, кто мог бы вовремя подтягивать гири, а люди не могли допустить, чтобы Божьи часы шли неточно. Суровый, несколько даже мрачный тон примитивного баскского католицизма был выражен в надписи, высеченной на колокольне одной из покинутых церквей: “Каждый час ранит, последний — убивает”.

Сейчас девушка молчала, потрясенная печальной красотой гор, круто вздымавшихся по краям узкой долины и, казалось, угрожающе нависавших над нею. Дважды Хел, нахмурившись, бросал на нее короткий взгляд, встречая в ответ тихое сиянье ее глаз и мягкую улыбку, чуть касающуюся ее губ. Его привлекала и удивляла яркая, необыкновенно чистая и светлая насыщенность ее ауры, довольно странная и неожиданная в этой смазливенькой, дешевой пустышке, от которой он с пренебрежением отмахивался. Он отчетливо различал глубокие, теплые тона ее спокойствия и внутреннего мира. Хел уже собирался спросить Ханну, что она решила в отношении сентябристов. когда внимание его привлекла приближающаяся сзади машина, у которой были включены только боковые фары. В голове у него мелькнула мысль, что Даймонд или его лакеи из французской полиции могли узнать о том, что он решил увезти девушку в более безопасное место. Руки его крепче сжали руль, и он стал быстро перебирать в уме все повороты и изгибы дороги, прикидывая, где лучше приотстать, заставив машину обойти его, а затем столкнуть ее в ущелье. В подобных случаях он всегда атаковал первым, а потому предпочитал водить тяжелые, громоздкие автомобили, вроде этого трижды проклятого “вольво”, незаменимого в таких вот экстренных ситуациях.

Дорога нигде не шла прямо, то и дело поворачивая и изгибаясь, так как следовала вдоль русла реки, протекавшей по дну ущелья.

Тут не было ни одного отрезка, где можно было бы свободно произвести обгон, но это соображение, конечно, не остановит шофера-француза, чья безрассудная страсть к игре в догонялки уже вошла в легенду. Машина, шедшая сзади, неуклонно приближалась, пока, наконец, между нею и задним бампером “вольво” не осталось и метра. Сверкнули фары, и машина, посигналив, рванулась вперед на узком слепом повороте.

Хел облегченно вздохнул и снизил скорость, пропуская машину. Гудок и вспыхнувшие фары говорили о том, что их не пытаются преследовать. Ни один профессиональный убийца не станет подавать подобные сигналы, предупреждая о своем приближении. Это просто один из ребячливых, жизнерадостных французских шоферов.

Хел по-отечески добродушно и снисходительно покачал головой, глядя, как слабосильный “пежо”, натужно урча мотором, пытается обойти его; водитель отчаянно сжимал руль; костяшки его пальцев побелели от напряжения, глаза вылезали из орбит — он мучительно старался вырваться вперед.

Хел по опыту знал, что только пожилые американские водители, путешествующие обычно на дальние расстояния, по прекрасным дорогам и на отличных, надежных автомобилях, привыкли смотреть на свою машину как на игрушку и как на признак респектабельности. Инфантильное безрассудство французских шоферов всегда раздражало его, но еще хуже, по его мнению, был типичный для итальянского водителя взгляд на автомобиль как на продолжение собственного пениса и привычка британцев использовать машину в качестве своего заместителя.

Выехав из ущелья, “вольво” еще с полчаса взбирался наверх, к Лярену, по разбитой, корчившейся, точно змея в предсмертной агонии, дороге. Некоторые участки ее были настолько узкими, что автомобиль не мог на них развернуться; чтобы одолеть такой поворот, ему приходилось подавать то назад, то вперед, так что гравий летел из-под колес, когда “вольво” буксовал на самом краю ненадежного, осыпавшегося обрыва. Они ехали очень медленно; дорога так круто уходила вверх, что, поднимаясь, они оставляли внизу ночь, уже затопившую долину, и въезжали в перемежающиеся, то вспыхивавшие последним светом, то гаснувшие сумерки горных вершин: блеск ветрового стекла, слепивший глаза, когда они поворачивали на запад, сменялся глухим мраком, когда скалистые уступы закрывали от них заходящее солнце.

Однако даже и эта примитивная дорога в конце концов пропала, и они продолжали подниматься по слабой, еле заметной тропе, исчезавшей в поросших травою альпийских лугах. Закатное солнце превратилось теперь в громадный багровый шар, нижний край его сплющивался, плавясь и растекаясь по мерцающей линии горизонта. Снежные вершины пиков над головой словно раскалились, сияя сначала розовым, затем лиловым и, наконец, пурпурно-фиолетовым светом в черной вышине неба. На востоке, где было уже совсем темно, мерцали первые звезды, тогда как на западе мглистая голубоватая дымка все еще обвивала кроваво-красные края погружающегося во мрак солнца.

Хел, развернувшись, остановил машину у гранитного выступа, поставив ее на ручной тормоз.

— Отсюда нам придется идти пешком. Это еще два с половиной километра.

— Вверх? — спросила Ханна.

— В основном вверх.

— О боже, этот ваш домик и в самом деле в стороне от всех дорог.

— Для этого он и предназначается.

Они вышли из машины, и Хел, повозившись, достал из багажника рюкзак Ханны, ощутив, как обычно, свою беспомощность перед дьявольским коварством запора. Они прошли метров двадцать, прежде чем он вспомнил, что не совершил свой обычный обряд морального удовлетворения. Не желая возвращаться, он просто поднял с земли острый обломок камня и запустил им в машину, да так метко, что попал прямо в заднее окно; пуленепробиваемое стекло тут же расползлось паутиной трещин.

— Что бы это значило? — поинтересовалась Ханна.

— Так, просто символический жест. Человек против системы. Пойдемте. Держитесь ближе ко мне. Я чутьем нахожу тропинку.

— Сколько времени я пробуду здесь, наверху, совершенно одна?

— Пока я не решу, что с вами делать дальше.

— Вы останетесь на ночь?

— Да.

Они еще с минуту шли молча, прежде чем она сказала:

— Я рада.

Он старался шагать как можно быстрее, так как мгла неумолимо сгущалась. Девушка, молодая и крепкая, не отставала от него; она шла молча, захваченная прелестью тончайших оттенков сумеречного света, опускающегося на горы. Хел снова, как и прежде в долине, уловил удивительно яркий и чистый тон в ее ауре — тот быстрый, негромкий сигнал, который ассоциировался у него с состоянием медитации и душевного покоя, но уж никак не с резкими, бесцеремонными нотами западной молодежи.

Внезапно она остановилась; они шли в это время через последний альпийский луг, раскинувшийся перед узкой лощиной, ведущей к коттеджу.

— Что случилось?

— Посмотрите! Цветы! Я никогда не видела таких раньше.

Она наклонилась поближе, рассматривая нежные, золотистые, как пыльца, колокольчики, покачивавшиеся на гибких, но крепких стебельках и еле видные в бледном, исходящем от земли, сиянии.

Хел кивнул:

— Они растут только на этом лугу и еще на одном, чуть подальше.

Он указал рукой на запад, в сторону “Стола Трех Королей”, уже неразличимого во мраке.

— Мы сейчас на высоте тысячи двухсот метров над уровнем моря. Эти цветы растут только на такой высоте. Местные жители называют их “Глаза Осени”; большинство людей никогда их не видели, потому что они цветут очень мало — всего лишь три или четыре дня.

— Чудесно! Но ведь уже почти темно, а они все еще открыты.

— Они никогда не закрываются. Про них говорят, что век их так короток, что они не осмеливаются закрыться, боясь пропустить хотя бы миг.

— Это грустно.

Хел пожал плечами.


* * *


Они сидели за маленьким столиком, напротив друг друга, заканчивая ужинать и глядя через прозрачную, вырезанную из цельного стекла стену на круто уходящую вниз, узкую лощину, служившую единственным подходом к дому. При обычных обстоятельствах Хел чувствовал бы себя весьма неуютно, сидя перед стеклянной стеной так, что силуэт его, освещенный пламенем керосиновой лампы, четко выделялся на фоне темноты. Но он знал, что эта прочная, изготовленная из двух стеклянных пластин стена пуленепроницаема.

Коттедж был построен из местного камня; все в нем было очень просто: одна большая, просторная комната внизу, и наверху в мезонине — спальня. Как только они вошли в домик, Хел первым делом показал Ханне, что и как в нем устроено. Ручей, бравший начало в вечных снегах на вершинах, протекал прямо под полом, так что воду можно было доставать через люк, не выходя наружу. Громадный резервуар, вмещавший четыреста литров горючего, необходимого, чтобы топить плиту и обогревать помещение, был облицован тем же камнем, что и дом, так что ни одна пуля не смогла бы пробить его. Единственную дверь можно было закрыть ставнем, сделанным из толстого листа железа. Кладовая была вырублена в гранитной плите, служившей одновременно одной из стен коттеджа, и в ней хранился запас продуктов на месяц, В стеклянной стене из пуленепробиваемого стекла виднелась маленькая пластинка, которую в нужный момент можно было выбить, чтобы через образовавшееся отверстие стрелять вниз, в узкую лощину, по которой пришлось бы пройти каждому, кто хотел приблизиться к дому. Обрывавшиеся вниз стены ущелья были совершенно ровные и гладкие, все выступавшие из них когда-то булыжники убрали и скатили вниз.

— Боже милостивый, да здесь можно целую вечность сдерживать наступление целой армии! — воскликнула Ханна.

— Ну, положим, не армии и не вечность; но это действительно весьма выгодная позиция.

Хел взял с полки полуавтоматическую винтовку с оптическим прицелом и протянул девушке.

— Вы умеете обращаться с таким оружием?

— Ну... Я думаю, да.

— Ясно. Ладно, самое главное — вы должны выстрелить, если увидите, что кто-то идет по ущелью к дому и у него нет xahako. Неважно, попадете вы в него или нет. Звук выстрела разнесется по горам, и через полчаса к вам прибудет помощь.

— А что такое... кса... ха?..

— Xahako — это мех для вина, наподобие вот этого. Все пастухи и контрабандисты в этих горах знают, что вы здесь. Они мои друзья. И у них обязательно будет xahako. А посторонним xahako не нужен.

— Мне действительно угрожает такая опасность?

— Не знаю.

— Но зачем им убивать меня?

— Я не уверен, что они собираются это сделать. Но нельзя совсем исключить такую возможность. Они могут решить, что, если вас не станет, мое участие в этом деле закончится, так как я уже ничего не сумею сделать, чтобы выполнить свой долг перед вашим дядей. Глупо, конечно, на это рассчитывать, поскольку, если они убьют вас, пока вы здесь, под моим покровительством, я просто вынужден буду нанести ответный удар. Но мы имеем дело с купцами и с дубовым менталитетом армейских чинов, а тупость — их единственная форма мышления. Теперь давайте посмотрим, как вы будете со всем этим управляться.

Он научил Ханну зажигать плиту и обогреватель. Проверил, сумеет ли она достать воду через люк, ведущий к ручью, и вставить обойму в винтовку.

— Да, кстати, не забывайте, пожалуйста, принимать каждый день вот эти минеральные таблетки. Вода в ручье образуется от таяния снегов; в ней нет никаких минеральных солей, и со временем вы почувствуете их недостаток в вашем организме.

— О, боже, сколько же я здесь пробуду?

— Не могу вам сказать точно. Неделю. Может быть, две. Как только эти сентябристы угонят самолет, вы будете вне опасности.

Пока Николай готовил ужин из консервированных продуктов, хранившихся в кладовой, Ханна бродила по всему дому, дотрагиваясь до вещей и думая о чем-то своем.

И вот теперь они сидели за маленьким круглым столиком напротив друг друга, отделенные от ночи только стеклянной стеной, и пламя свечей отбрасывало тени на нежное юное лицо девушки, еще не тронутое следами житейского опыта. Во время ужина она молчала и пила больше вина, чем привыкла это делать обычно, и теперь глаза ее были влажными и затуманенными.

— Я хотела бы сказать, что вам не стоит беспокоиться обо мне. Теперь я знаю, как мне поступить, Сегодня рано утром я решила, что уеду домой и постараюсь навсегда забыть обо всей этой злобе и... мерзости. Все это не для меня. Больше того, теперь я поняла, что все это — не знаю, как бы это сказать, — все это не имеет никакого значения.

Ханна рассеянно играла с огоньком свечи, проводя над ним пальцем так быстро, что он не успевал обжечь ее.

— Прошлой ночью со мной произошло нечто странное. Сверхъестественное. Но удивительно прекрасное. Сегодня я весь день хожу под впечатлением этого чуда.

Хел вспомнил о неожиданно ярких и чистых тонах ее ауры.

— Я не могла заснуть. Тогда я встала и вышла погулять в темноте возле вашего дома. Потом я прошла в сад. Воздух был прохладным, а ветра совсем не было. Я села у ручья и стала смотреть, как темная вода в нем серебристо поблескивает. Я сидела и просто смотрела вот так, ни о чем не думая, и вдруг, внезапно я... это было такое чувство, которое я почти что помню, оно приходило ко мне, когда я была еще маленькой. Совершенно неожиданно, в одно мгновение, вся тяжесть, и смятение, и страх словно улетучились. Они растворились в пространстве, и я ощутила необыкновенную легкость. Мне показалось, будто я перенеслась куда-то, где я никогда не была раньше, но это место я тем не менее очень хорошо знаю. Там было солнечно и тихо, и вокруг меня колосились травы, и я чувствовала себя так, словно все понимаю. Почти так, как если бы я была... Не знаю, как это можно выразить... Ой!

Она отдернула руку и пососала обожженный палец.

Хел рассмеялся и покачал головой; Ханна тоже засмеялась.

— Глупо было это делать, — сказала она.

— Конечно. Я думаю, вы хотели сказать, что чувствовали себя почти так, как если бы и вы, и трава, и солнце были одним, нераздельным существом, его неразрывно связанными частями.

Она пристально, удивленно смотрела на него, все еще прижимая палец к губам.

— Как вы догадались?

— С другими тоже происходит нечто подобное. Вы говорите, что помните подобные ощущения, что это случалось с вами в детстве?

— Ну, не то чтобы ясно помню. Нет, вообще не помню. Просто, когда я была там, я не чувствовала, будто все это совсем новое или незнакомое. Словно все это уже происходило со мной когда-то, но на самом деле я не помню, чтобы это и правда со мной бывало. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Думаю, да. В вас, должно быть, открылись атавистические...

— Я знаю, как это было! Ой, простите, я не хотела перебивать вас. Но я на самом деле могу сказать, что это напоминало. Так бывает, когда накуришься “травки” или чего-нибудь такого и блаженствуешь — настроение прекрасное, и кажется, что все замечательно и все идет именно так, как нужно. Это, конечно, не совсем так, потому что невозможно же перенестись в то место под кайфом, но все-таки вам кажется, что вы вот-вот туда попадете. Вы понимаете?

— Нет.

— Вы никогда не курили марихуану или что-нибудь вроде этого?

— Нет. Мне это было не нужно. У меня есть внутренние ресурсы, и они остались нетронутыми.

— Понятно. Ну, в общем, это нечто похожее.

— Я понимаю. Как ваш палец?

— О, прекрасно. Так вот, прошлой ночью, когда это ощущение прошло, я обнаружила, что сижу в вашем саду, отдохнувшая и словно бы очистившаяся. Не было больше ни смятения, ни путаницы. Я поняла, что не имеет никакого смысла пытаться покарать сентябристов. Насилие — это тот путь, который никуда не ведет. Оно бессмысленно. Теперь я, пожалуй, хочу просто вернуться домой. Подумать, разобраться в себе. Затем, может быть... Не знаю. Оглядеться вокруг, посмотреть, что происходит. И что можно с этим сделать, как жить с этим.

Она налила себе еще вина и выпила его залпом, потом дотронулась до руки Хела:

— Я, наверное, доставила вам массу хлопот и неприятностей.

— Мне кажется, у американцев есть для этого свое выражение: “воткнуть иголку в зад”.

— Мне бы хотелось что-нибудь для вас сделать, как-нибудь загладить свою вину.

Хел улыбнулся — интересно было наблюдать, как она косвенно, окольными путями продвигается к своей цели.

Ханна налила себе еще вина.

— Как вы думаете, Хана ничего не имеет против того, что вы здесь?

— С какой стати?

— Ну, я имею в виду... вам не приходило в голову, что ей может быть неприятно, если мы проведем эту ночь вместе?

— Какой смысл вы вкладываете в эти слова?

— Какой? Ну... Что мы будем спать вместе.

— Спать вместе?

— В одном и том же месте, я хотела сказать. Вы же понимаете.

Он смотрел на нее, не произнося ни слова. Испытанное ею ощущение транса, мистического перенесения, даже если оно и было вызвано нервным перенапряжением и отчаянием, а не душевным равновесием и миром, придавало ей значительность и ценность в его глазах. Но в его новом отношении к ней проглядывал и оттенок зависти; ведь эта дешевенькая пустышка смогла достичь того состояния, путь к которому он потерял уже много лет тому назад и, возможно, навсегда. Николай понимал, что это мелкое, ребячливое и недостойное чувство, но ничего не мог с собой поделать.

Ханна нахмурилась, глядя на огонек свечи и пытаясь разобраться в своих переживаниях.

— Я должна вам кое-что сказать.

— Вот как?

— Я хочу быть с вами совершенно откровенной.

— О, не утруждайте себя.

— Нет, я буду говорить искренне. Еще до того, как я увидела вас, я часто думала о вас... мечтала, грезила. Все эти истории, которые мой дядя так часто о вас рассказывал... Я в самом деле очень удивилась, когда увидела, как вы молоды... То есть, как молодо вы выглядите. И теперь, когда я анализирую свои чувства, я думаю, что в них есть что-то от восхищения дочери, когда она смотрит на своего сильного и доброго отца. И вот вы здесь, передо мной, величайшая легенда во плоти. Я была испугана, я запуталась, и вы защитили меня. По-моему, можно ясно увидеть все те психологические побуждения, которые толкают меня к вам, как по-вашему?

— А вам не приходила в голову такая возможность, что вы — просто молодая, не обремененная комплексами женщина, испытывающая вполне здоровое и несложное желание достигнуть оргазма? Или, с вашей точки зрения, этой мысли не хватает психологической тонкости?

Она взглянула на него и кивнула.

— Вы отлично умеете развенчать человека в его собственных глазах. Вы срываете с него все покровы, оставляя голым и беззащитным.

— Вы правы. Может быть, это было не слишком вежливо с моей стороны. Прощу прощения. Вот что я думаю о том, что сейчас происходит с вами. Вы чувствуете себя одинокой, всеми покинутой, вам тоскливо, и вы не знаете, как выйти из этого положения. Вам хочется, чтобы кто-нибудь пожалел вас, приласкал, утешил. Вы не знаете, как попросить об этом, потому что воспитаны в западных правилах и традициях; поэтому вы начинаете торговаться, предлагая свое тело в обмен на утешение и ласку. Этот торг вполне обычен для женщины Запада, В конце концов, ей ведь приходится иметь дело с западным мужчиной, чье понятие о социальном обмене довольно-таки ограничено, и поэтому ему требуется задаток в форме секса, так как только такой вид сделки может его удовлетворить. Мисс Стерн, вы можете, если хотите, спать сегодня ночью со мной. Я поддержу вас и успокою, если вы в этом нуждаетесь.

Глаза ее увлажнились от благодарности и слишком большого количества выпитого вина.

— Да, с удовольствием.


* * *


Однако животное, таящееся внутри каждого человека, редко удается укротить хорошими намерениями. Когда, откликаясь на ласки Ханны, Николай ощутил исходящие от нее яркие и светлые пульсирующие волны, свойственные сексуальному возбуждению, ответ его не был продиктован одним лишь желанием защитить девушку от одиночества и страха.

Вся она была необыкновенно чуткой и чувствительной — живой комок нервов, отзывающийся на каждое прикосновение. Она была еще очень юной, а потому ему стоило некоторых усилий увлажнить ее лоно, сделать его скользким и гладким, но, несмотря на это маленькое, чисто техническое неудобство, ему без особого труда удалось довести ее до оргазма.

Глаза ее опять закатились, она умоляюще простонала:

— Нет... пожалуйста... Я не могу больше! Я умру, если это повторится еще раз!

Но она уже не могла сдерживаться; судороги, все убыстряясь и усиливаясь, сотрясли ее тело; она задыхалась и билась в четвертом оргазме, а Хел все длил и длил его до тех пор, пока ее ногти не впились в ворс пледа, яростно разрывая его.

Николай вспомнил предупреждение Ханы, ее просьбу не отравлять жизнь девушки, заставив ее потом вечно сравнивать и мучиться от этого сравнения; сам он не ощущал настойчивой необходимости достигнуть кульминации, а потому бережно опустил ее, на подушки, ласково поглаживая, успокаивая, чувствуя, как каждая мышца на: ее ягодицах, на животе и на бедрах дрожит от напряжения после многократных, следовавших один за другим оргазмов; она лежала неподвижно, в невыразимо сладком забытьи, чувствуя, как тает и плавится ее тело.

Вымывшись ледяной талой водой, Хел поднялся в мезонин, в свою спальню.

Через некоторое время он ощутил ее тихое, молчаливое приближение. Он подвинулся, давая ей поудобнее устроиться в своих объятиях, сжав ее ноги между своими ногами. Уже засыпая, она сонно пробормотала:

— Николай!

— Пожалуйста, не называйте меня по имени, — прошептал он.

На мгновение она умолкла.

— Мистер Хел! Вы только не пугайтесь, потому что это скоро пройдет. Но сейчас, в эту минуту, я влюблена в вас.

— Не будьте дурочкой.

— Знаете, чего я хотела бы?

Он не ответил.

— Я хотела бы, чтобы скорее наступило утро, и я могла бы выйти и собрать для вас букет цветов… Этих “Глаз Осени”, которые мы сегодня видели.

Он хмыкнул и еще крепче обнял ее.

— Спокойной ночи, мисс Стерн.

ЭШЕБАР

Было уже позднее утро, когда Хана услышала всплеск камня, упавшего а ручей. Выйдя из дома, она увидела Николая, передвигающего поющие камни; штаны его были закатаны до колен, с рук стекала вода.

— Получится ли у меня когда-нибудь что-нибудь из этого, Хана?

Она покачала головой:

— Только ты сможешь узнать об этом, Никко. Как Ханна? Все в порядке? Ты хорошо устроил ее там, наверху?

— Да. Я думаю, девушки уже нагрели воду. У тебя нет желания принять ванну вместе со мной?

— С удовольствием.

Они сидели лицом друг к другу, по обыкновению ласково переплетя ноги; глаза их были закрыты, тела стали словно бы невесомыми.

— Надеюсь, ты был добр к ней, — пробормотала Хана сонно.

— Да.

— А ты? Как это было для тебя?

— Для меня? — Он открыл глаза. — Мадам, есть ли у вас сейчас какие-нибудь срочные дела по расписанию?

— Мне нужно заглянуть в мой camet de bal<Бальный блокнотик (франц.) — книжечка, в которую девушки записывали кавалеров, заранее пригласивших их на танец>, но есть вероятность, что я найду минутку и для вас.

Вскоре после полудня, когда возникла хоть какая-то надежда, что местная телефонная связь заработает, Хел заказал разговор с Соединенными Штатами по тому номеру, который оставил ему Даймонд. Он решил сообщить Компании о том, что Ханна Стерн приняла решение вернуться домой, не трогая сентябристов. Он предвидел, какое удовлетворение доставит Даймонду мысль, что он напугал Николая Хела и вывел его из игры, но, так же как похвала этого человека не могла быть Хелу приятной, так и его насмешка не могла смутить его.

Хел знал, что пройдет больше часа, прежде чем медлительная и старчески неповоротливая телефонная сеть соединит его с нужным номером, и решил провести это время, осматривая свои владения. Он чувствовал себя беспечным, как мальчишка, ощущал необыкновенную доброжелательность ко всем и ко всему, наслаждаясь тем блаженным чувством легкой, беспричинной радости, какое охватывает человека, когда он только что столкнулся лицом к лицу с опасностью и счастливо избежал ее. Было множество неясных, но от этого не менее важных причин, по которым он очень боялся браться за дело, таившее в себе столько личностных напластований.

Он пробирался сквозь заросли бирючины на лужайках в восточной части сада, когда наткнулся на Пьера, как обычно пребывавшего в самом благостном настроении, созданном винными парами, смягчавшими резкость окружающего мира. Садовник поднял голову и, посмотрев на небо, изрек:

— Ах, месье. Скоро начнется гроза. Все приметы говорят об этом.

— О?

— О да, без всякого сомнения. Маленькие утренние облачка сбились в кучу на склоне ahunemendi. В полдень первый ursoa пролетел вверх по долине. Sagarra развернула свои листья по ветру. Это верные признаки. Гроза будет непременно.

— Это уж слишком, Нам хватило бы и маленького дождика.

— Что правда, то правда, месье. Но взгляните! Сюда идет месье Ле Каго. Как красиво он одет!

Ле Каго шел к ним через лужайку; он был все в том же помятом театральном костюме, что и позапрошлым вечером. Как только он подошел поближе, Пьер засеменил прочь, бормоча, что есть тысяча вещей, которыми ему немедленно надо заняться.

Хел поздоровался с Ле Каго.

— Что-то тебя давно не было видно, Беньят. Где тебя носило?

— Уф-ф! Я был в Ларро; проводил время с вдовушкой — помогал ей тушить пожар внизу живота.

Николай сразу заметил, что Ле Каго сам не свой, его шутка прозвучала без всякого выражения, точно он сострил по обязанности.

— Когда-нибудь, Беньят, эта вдовушка поймает тебя в ловушку, и тебе придется... В чем дело? Что случилось?

Ле Каго положил руки на плечи Хела.

— Плохие новости, мой друг. Случилась ужасная вещь. Эта девушка с пышной грудью... Твоя гостья...

Хел закрыл глаза и отвернулся. Помолчав немного, он тихо спросил:

— Убита?

— Боюсь, что так. Один из контрабандистов услышал выстрелы. К тому времени, когда он добежал до твоего коттеджа, она уже умерла. Они стреляли в нее... много, много раз.

Хел сделал медленный, глубокий вдох и задержал воздух в груди, некоторое время не выдыхая; затем он выдохнул его до конца, осознавая случившееся и оправляясь от первого удара, не разрешая себе поддаться мгновенному, ослепляющему и затуманивающему рассудок гневу. Стараясь ни о чем пока не думать, он направился обратно к замку; Ле Каго шел за ним, уважая молчание, которым, словно броней, окружил себя друг, и не пытаясь его разрушить.

Минуть десять Хел молча сидел на пороге комнатки, покрытой татами, глядя на сад; Ле Каго тяжело опустился рядом с ним. Наконец взгляд Хела снова стал собранным и твердым; он спросил ровным, без всякого выражения голосом:

— Ладно. Скажи мне: как они проникли в коттедж?

— Им и не нужно было этого делать. Они нашли ее на лугу, ниже ущелья. Она, по всей видимости, собирала цветы. Когда пришли контрабандисты, они увидели, что в руке у нее большой букет полевых цветов.

— Глупышка, — сказал Хел, и в голосе его прозвучало что-то, похожее на нежность, — Известно, кто это сделал?

— Да. Сегодня рано утром внизу, в деревне Лескюн, видели двух иностранцев. Их описания совпадают с внешностью того amerlo из Техаса, которого я встретил у тебя здесь, и этого жалкого арабского недоноска.

— Но как они могли узнать, где она? Только наши люди знали об этом.

— Здесь есть только один ответ. Кто-то сообщил им.

— Один из наших людей?

— Я узнаю это. Узнаю! — проговорил Ле Каго сквозь стиснутые зубы. — Я уже расспрашивал по округе. Рано или поздно я найду того, кто это сделал. А когда найду, то — клянусь пророческими яйцами Иосифа в Египте, — острый клинок моей макилы вонзится в его черное сердце!

Ле Каго был вне себя от стыда и гнева, что один из горцев, один из басков, так запятнал и унизил весь их народ.

— Что скажешь, Нико? Не следует ли нам заняться этим amerlo и арабом? Хел покачал головой:

— В этот момент они уже летят в Соединенные Штаты. Но их время еще придет.

Ле Каго с такой силой стукнул кулаками один о другой, что ободрал кожу на костяшках пальцев.

— Но почему, Нико?! Зачем убивать такую пышечку? Что плохого она могла сделать, эта бедная невинная дурочка?

— Они хотели помешать мне сделать кое-что. Они думали, что избавят меня от долга перед дядей, убив племянницу.

— Они, конечно, просчитались?

— Конечно.

Хел выпрямился; мозг его заработал в другом направлении.

— Ты поможешь мне, Беньят?

— Помогу ли я тебе? Воняет ли твоя моча, когда ты поешь спаржи?

— Все Французские международные силы безопасности в этой части страны поставлены на ноги. У них есть приказ уничтожить меня, если только я попытаюсь выйти за пределы этой области.

— Уф-ф! Единственная прелесть Сил безопасности состоит в их полнейшем, вошедшем в легенду идиотизме.

— И все же они попытаются помешать мне. И им это может удаться. Нам нужно нейтрализовать их. Ты помнишь Мориса де Ландэ?

— Человека, которого они называют Гном? Да, конечно.

— Мне надо связаться с ним. Мне понадобится его помощь, чтобы спокойно проникнуть в Англию. Сегодня ночью мы перейдем через горы в Испанию, в Сан-Себастьян. Потом мне будет нужна рыбацкая лодка, чтобы проплыть вдоль побережья до Сен-Жан-де-Лу. Ты сможешь это устроить?

— Станет ли корова лизать соляной столб, в который превратилась жена Лота?

— Послезавтра я вылетаю из Биаррица в Лондон. Эти ублюдки будут наблюдать за аэропортами. Но их сеть слишком редкая, ее ячейки слишком велики, и это нам на руку. Я хотел бы, чтобы начиная с этого дня к местным властям поступали сведения, будто меня видели в Олороне, в По, в Байонне, в Сен-Ан-грасе и в До — везде в одно и то же время. Нужно создать невообразимую путаницу сообщений из разных концов, так, чтобы сообщение, которое поступит из Биаррица, прозвучало незаметно в этом потоке информации. Можно это устроить?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34