Майкл проснулся от невообразимого грохота артиллерийской канонады. Этот отвратительный обряд совершался ежедневно перед рассветом, когда сосредоточенные по обеим сторонам горной гряды батареи приносили свою варварскую жертву богам войны.

Было темно. Он лежал под тяжестью шести шерстяных одеял и наблюдал через брезент палатки вспышки от орудийных выстрелов, казавшиеся каким-то наводящим ужас полярным сиянием. Прикосновение одеял было холодным и влажным, совсем как прикосновение кожи мертвеца; мелкий дождик забрызгал брезент прямо над головой. Холод проникал даже сквозь постельное белье, и все же Майкла согревала надежда. В такую погоду они летать не могли.

Но надежда быстро угасла, когда Майкл снова прислушался к канонаде, на сей раз внимательнее, и по звуку артиллерийского огня смог определить направление ветра. Тот переменился на юго-западный и приглушил какофонию; Майкл поежился, натянув одеяла до подбородка. Словно подтверждая его расчеты, легкий ветерок вдруг стих. А вскоре и дождь прекратился. Через брезент Майкл мог слышать, как в тишине яблоневого сада с деревьев звонко падали дождевые капли, а потом вдруг налетел резкий порыв ветра, и ветви забарабанили множеством брызг о свод палатки, отряхнувшись, как спаниель, выбравшийся из воды.

Майкл решил не смотреть на золотые часы с откидной крышкой, лежавшие на перевернутом упаковочном ящике, который служил прикроватной тумбочкой. Все равно очень скоро надо будет вставать. И, свернувшись калачиком под одеялами, вспомнил о своем страхе. Все страдали от приступов страха, но жестокие правила, по которым они жили, летали и погибали, запрещали не только говорить, но даже упоминать о нем в самых туманных выражениях.

А было бы легче, подумал Майкл, если бы вчера вечером он смог сказать Эндрю, когда они вдвоем пили виски и обсуждали сегодняшний утренний боевой вылет: «Эндрю, у меня душа уходит в пятки, как подумаю, что завтра нам предстоит».

Усмехнулся в темноте, представив себе при этих словах замешательство Эндрю, хотя ему было известно, что Эндрю думал точно так же. Это видно по глазам, по тому, как слегка подергивается щека, так что постоянно приходится дотрагиваться до нее кончиком пальца, чтобы успокоить нерв. У «стариков» свои маленькие особенности. Эндрю отличала дергающаяся щека да пустой сигаретный мундштук, который он сосал, как дети — соску. Майкл во сне так сильно скрежетал зубами, что будил сам себя; он чуть не до мяса прокусил ноготь на большом пальце левой руки, а дул через каждые несколько минут на пальцы правой, будто только что дотронулся до раскаленного угля.

Страх доводил их всех до состояния легкого помешательства и заставлял много пить — вполне достаточно, чтобы лишить нормальных человеческих рефлексов. Но ведь они и не были нормальными людьми, и поэтому казалось, что алкоголь никак не влиял: зрение не притуплялось, а ноги не теряли быстроты при управлении педалями руля направления. Нормальные люди погибали в первые три недели — они либо падали, охваченные пламенем, как елки в лесном пожаре, либо разбивались о вспаханную разрывами снарядов землю с такой силой, что кости от удара дробились на осколки, насквозь прошивавшие тела.

Эндрю оставался в живых уже четырнадцать месяцев, а Майкл — одиннадцать, что во много раз превосходило отрезок жизни, отпущенный богами войны людям, летавшим на этих хрупких конструкциях из проволоки, дерева и ткани. Поэтому они метались и суетились, избегали прямых взглядов, пили смесь виски с чем угодно и взрывались резким громким смехом, а потом смущенно переступали с ноги на ногу, ложились в свои походные кровати на рассвете, цепенея от ужаса, и ждали, когда послышатся шаги.

Вот и теперь Майкл услыхал звук шагов, — наверное, времени уже было больше, чем он предполагал. У палатки Биггз, оступившись в лужу, выругался себе под нос, а его ботинки при этом негромко чавкнули в грязи. Сигнальный фонарь просвечивал сквозь брезент. Биггз немного повозился с пологом и, нагнувшись, вошел в палатку.

— С добрым вас утром, сэр. — Голос был веселым, но говорил Биггз тихо из уважения к офицерам в соседних палатках, не имевшим полетов этим утром. — Ветер поменялся на юго-юго-западный, сэр, и небо очищается просто распрекрасно, это уж точно. А звезды так и сияют над Камбре[1]. — Биггз поставил принесенный им поднос на упакованный ящик и засуетился, собирая одежду, разбросанную Майклом по дощатому настилу накануне вечером.

— Который час? — Майкл, потягиваясь и зевая, сделал вид, что пробуждается от глубокого сна, чтобы Биггз не догадался о пережитом им часе ужаса и чтобы не была брошена тень на героя-легенду.

— Половина шестого, сэр. — Биггз закончил складывать одежду и подал какао в тяжелой фарфоровой кружке. — А лорд Киллигерран уже встал и находится в офицерской столовой.

— Да этот чертов тип, видно, железный, — простонал Майкл, но Биггз вместо ответа достал из-под кровати пустую бутылку от виски и поставил на поднос.

Майкл выпил какао. Биггз взбил пену в чашке для бритья и, пока офицер орудовал опасной бритвой, сидя в кровати с наброшенными на плечи одеялами, держал перед ним зеркало из отполированной стали и фонарь.

— Какие сегодня ставки? — спросил Майкл, гнусавя из-за того, что зажал ноздри и поднял кончик носа, чтобы побрить над верхней губой.

— Дают три против одного, что вы и майор собьете их оба, и без потерь.

Майкл вытирал лезвие, обдумывая все «за» и «против». У сержанта-механика, устраивавшего подобные пари, до войны были собственные тотализаторы в Эскоте и Эйнтри[2]. И этот сержант решил, что есть один шанс из трех за то, что либо Эндрю, либо Майкл, либо они оба к полудню погибнут — а противная сторона обойдется без потерь.

— Не очень ли лихо, как вы думаете, Биггз? — поинтересовался летчик. — Я имею в виду, что собьем их оба, черт побери?!

— Я сделал на вас полставки, сэр, — запротестовал Биггз.

— Браво, поставьте и за меня пять фунтов. — Майкл указал на кошелек с соверенами[3], лежавший рядом с его часами, и Биггз, достав оттуда пять золотых монет, опустил их в карман. Майкл всегда ставил на себя. Верная игра: в случае проигрыша его это уже не огорчило бы.

С помощью лампы Биггз нагрел бриджи Майкла, и тот из-под одеяла нырнул прямо в них. Майкл заправил в бриджи ночную рубаху, а Биггз приготовил все к сложной процедуре одевания летчика, чтобы защитить его от убийственного холода в открытой кабине. Были надеты шелковая сорочка, два шерстяных рыбацких свитера, кожаный жилет и, наконец, армейская офицерская шинель с отрезанными полами, чтобы не мешали управлению самолетом.

К этому времени Майкл был настолько утеплен, что уже не мог нагнуться и натянуть на ноги собственную обувь. Биггз опустился перед ним на колени и надел на босые ноги облегающие шелковые нижние носки, поверх — две пары шерстяных охотничьих носков, а уж потом — высокие бежево-коричневые сапоги из кожи куду[4], которые Майклу сшили в Африке. Мягкие, гибкие подошвы позволяли легко управлять педалями. Когда он поднялся, худое мускулистое тело выглядело кряжистым и бесформенным под тяжестью одежды, а руки торчали как крылья у пингвина. Биггз придержал открытым полог палатки и пошел впереди с фонарем по дощатым настилам через сад в сторону офицерской столовой.

Когда они проходили мимо других темных палаток под яблонями, Майкл слышал, как в каждой из них покашливали и ворочались. Там никто не спал, слушая, как он идет мимо, и боясь за него, хотя, возможно, кто-то испытывал и облегчение оттого, что не ему нужно было вылетать на рассвете.

Сразу за садом Майкл остановился на минуту и посмотрел на небо. Темные тучи уходили обратно на север, а между ними мерцали звезды, начинавшие бледнеть перед рассветом. Эти звезды все еще были для Майкла чужими; хотя он и мог уже наконец различать их, они не походили на его любимые — Южный Крест, Ахернар, Аргус; опустив глаза, летчик тяжело и неуклюже зашагал за Биггзом и пляшущим фонарем.

Офицерская столовая эскадрильи размещалась в развалившейся батрацкой хижине, которую реквизировали и перекрасили, настелив поверх обветшалой соломенной крыши непромокаемый брезент, чтобы в домике было уютнее и теплее.

В дверях Биггз, посторонившись, остановился.

— Я сохраню для вас пятнадцать фунтов вашего выигрыша, когда вы вернетесь, сэр, — пробормотал он. Он никогда не пожелал бы Майклу удачи, потому что это означало бы пожелание наихудшего.

В очаге с гулом горели дрова, перед ним сидел майор лорд Эндрю Киллигерран, протянув обутые в сапоги ноги поближе к огню. Кто-то из обслуги убирал грязную посуду.

— Овсянка, дружище, — приветствуя Майкла, Эндрю вынул изо рта янтарный мундштук, — с растопленным маслом и светлой патокой. Копченая сельдь, разогретая в молоке…

Майкла передернуло. Его желудок, и так уже сжавшийся от напряжения, отвергал даже запах копченой рыбы.

— Я поем, когда мы вернемся.

При содействии своего дяди, служившего в штабе и помогавшего с транспортом вне очереди, Эндрю обеспечивал эскадрилью наилучшей провизией, какую только могли предоставить имения его семьи в горах: шотландской говядиной и куропатками, лососем и олениной, яйцами и сырами, джемами и консервированными фруктами, а также редким и чудесным солодовым виски с непроизносимым названием по имени находящейся в семейной собственности винокурни.

— Кофе для капитана Кортни, — крикнул Эндрю, и, когда кофе принесли, майор опустил руку в глубокий карман своей меховой летной куртки, извлек серебряную флягу с большим желтым дымчатым кварцем, закрепленным в пробке, и щедро отлил из нее в кружку, откуда шел пар.

Майкл задержал первый глоток, как бы прополоскав рот и позволив пахучему спиртному ужалить и уколоть язык; затем проглотил, и горячая волна прошла по пустому желудку, почти в тот же момент он почувствовал, как алкоголь быстро разошелся по телу.

Майкл улыбнулся Эндрю, сидевшему по другую сторону стола.

— Просто чудо, — сипло прошептал он и подул на кончики своих пальцев.

— Вода жизни, дружище.

Майкл любил этого небольшого щеголеватого человека так, как никогда не любил никого другого: больше своего отца и даже больше дяди Шона, который всегда был для него опорой.

Но началось все иначе. Во время первой встречи Майкл с подозрением отнесся к экстравагантной, почти по-женски привлекательной внешности Эндрю, его длинным загнутым ресницам, мягким, полным губам, аккуратному маленькому телу, изящным рукам и ногам и высокомерной манере держаться.

Как-то вечером, после прибытия в эскадрилью, Майкл обучал других новичков игре в «бок-бок»; под его руководством одна команда образовывала человеческую пирамиду, опиравшуюся на стену столовой, а другая пыталась разрушить «постройку», наваливаясь на нее сверху после сильного разбега. Эндрю подождал, пока игра закончится шумным беспорядком, а затем отвел Майкла в сторону и сказал ему:

— Мы, конечно, понимаем, что вы родом откуда-то оттуда, ниже экватора, и именно поэтому, конечно же, мы пытаемся делать скидку для вас, из колоний. Тем не менее.

С этого момента их взаимоотношения стали прохладными и сдержанными. Но при этом каждый наблюдал за стрельбой и полетами другого.

Еще мальчишкой Эндрю упражнялся в стрельбе по красным куропаткам, которые с шумом проносились, подгоняемые ветром, в каких-нибудь дюймах[5] над верхушками зарослей вереска. А Майкл приобрел такое же мастерство, охотясь на взмывающих эфиопских бекасов и быстро машущих крыльями песчаных куропаток, косо снижающихся на фоне африканского неба. Они оба сумели, используя свой охотничий опыт, овладеть искусством ведения огня из пулемета «викерс» [6] с такого неустойчивого основания, каким был самолет «сопвич пап» [7], с ревом проносившийся в трехмерном пространстве.

А еще они смотрели, как каждый из них летал. Для этих полетов нужен был особый талант. Те, у кого его не было, погибали в течение первых трех недель, а те, у кого такой дар был, держались подольше. Спустя месяц Майкл все еще был жив, и Эндрю заговорил с ним снова, впервые с того вечера, когда в столовой состоялась игра в «бок-бок».

— Кортни, сегодня вы полетите со мной, — только и сообщил он.

Это должны были быть обычные действия авиации по уничтожению целей и самолетов противника вдоль линии фронта. Им предстояло дать боевое крещение двум новичкам, которые за день до этого прибыли в эскадрилью прямо из Англии с грандиозным общим налетом в четырнадцать часов. Эндрю отозвался о них как о «пушечном мясе» для «фоккеров» [8]; каждому по восемнадцать лет, оба румяны и рвутся в бой.

— Вы изучали искусство высшего пилотажа? — сурово спросил их Эндрю.

— Да, сэр. — Они ответили в один голос. — Мы выполняли мертвую петлю.

— Сколько раз?

Новички смущенно опустили горящие глаза:

— Один…

— Боже! — пробормотал Эндрю и громко втянул воздух через свой мундштук. — А сваливание?

Оба новичка выглядели озадаченными, а Эндрю схватился за голову и простонал.

— Да, сваливание? — Майкл вмешался, повторив вопрос доброжелательным тоном. — Ну, знаете, это когда вы сбрасываете в воздухе скорость и самолет внезапно падает с неба.

Они отрицательно замотали головами, и опять синхронно:

— Нет, сэр, никто не показывал нам этого.

— Вы оба очень понравитесь гуннам[9], — проворчал Эндрю и быстро продолжил: — Пункт первый: напрочь забудьте о высшем пилотаже, забудьте о выполнении петли и всей этой ерунде; иначе, пока вы будете висеть там вниз головой, гунн прострелит вас от задницы до ноздрей, ясно?

Они энергично закивали.

— Пункт второй: следуйте за мной, делайте как я, следите за сигналами, которые я буду подавать рукой, и мгновенно повинуйтесь им, понятно?

Эндрю нахлобучил свою шотландскую шапочку и привязал ее зеленым шарфом, который был его отличительным знаком.

— Пошли, дети.

Плотно держа между собой новичков, они промчались над Аррасом[10] на высоте десяти тысяч футов[11]; моторы «ле рон», установленные на их самолетах, ревели во всю свою восьмидесятисильную мощь; это были короли неба, самые совершенные из когда-либо созданных человеком истребителей, машины, которые начисто вытеснили из воздушного пространства Макса Иммельмана[12] и его хваленые монопланы «фоккеры».

Славный день. В небе плавало лишь несколько кучевых облаков, да и то слишком высоко, чтобы скрыть истребители бошей[13], а воздух был таким чистым и ясным, что Майкл обнаружил старенький разведывательный биплан «румплер» на расстоянии десяти миль[14]. На низкой высоте он кружил над французскими позициями, корректируя огонь германских батарей по тыловым районам.

Эндрю заметил «румплер» мгновением позже Майкла и коротко просигналил рукой. Он собирался дать новичкам возможность открыть огонь по нему первыми. Майкл не знал никакого другого командира эскадрильи, который уступил бы кому-то легкую победу, когда удача открывала широкую дорогу продвижению по службе и желанным наградам. Тем не менее он согласно кивнул, и они, подобно пастухам, погнали своих молодых подопечных вниз, терпеливо указывая им на неуклюжий двухместный немецкий самолет, но ни один из новичков своими нетренированными глазами пока не мог разглядеть его. Они то и дело бросали озабоченные взгляды на старших пилотов.

Немцы были так увлечены картиной рвущихся внизу снарядов, что не замечали самолетов, быстро приближавшихся к ним сверху. И тут молодой пилот, летевший ближе к Майклу, разулыбался от удовольствия и облегчения и показал вперед. Наконец-то он увидел «румплер».

Эндрю поднял кулак над головой как знак старой кавалерийской команды «В атаку», и юноша направил машину вниз, не сбрасывая скорости. «Сопвич» с воем вошел в пике, причем настолько быстрое, что Майкл вздрогнул, увидев, как крылья прогибаются назад от перегрузки, а ткань у их основания топорщится. Второй новичок последовал за первым точно так же стремительно. Они напомнили Майклу двух львят-недорослей, которых он однажды наблюдал, когда те пытались свалить исцарапанного старого жеребца-зебру, спотыкаясь друг о друга и падая в смешном недоумении, в то время как жеребец пренебрежительно сторонился их.

Оба пилота-новичка открыли огонь с расстояния тысячи ярдов[15], и немецкий пилот благодаря этому своевременному предупреждению посмотрел вверх; затем, улучив момент, он выполнил вираж под самым носом у пикирующих, вынудив их неловко промахнуться и, все еще безудержно стреляя, пролететь на полмили дальше от намеченной жертвы. Майклу было видно, как они в открытых кабинах отчаянно крутили головами, пытаясь вновь обнаружить «румплер».

Эндрю огорченно покачал головой и повел Майкла вниз. Они зашли точно под самый хвост «румплера», но немецкий пилот сделал крутой вираж влево с разворотом и набором высоты, чтобы его хвостовой стрелок мог обстрелять их. Эндрю и Майкл одновременно отвернули в противоположном направлении, запутывая его, но, как только немецкий пилот понял, что его маневр не удался, и вышел из разворота, они резко увеличили скорость «сопвичей» и, догнав немца, пристроились ему в хвост.

Эндрю был ведущим. Он дал короткую очередь из «викерса» с расстояния сто футов, и хвостовой стрелок, дернувшись, раскинул руки; пулемет «шпандау» бесцельно закрутился на турели. Пилот попытался уйти в пике, и «сопвич» Эндрю чуть было не задел верхнее крыло немца, оказавшись над ним.

Тогда вступил Майкл. Он рассчитал траекторию пикирующего «румплера» и, чтобы его машина незначительно отвернула от курса, слегка дотронулся до левой педали руля направления, словно вскидывал ружье, целясь во взлетающего бекаса. Короткая очередь — и шквал пуль 303-го калибра[16] в клочья разорвал обшивку фюзеляжа «румплера» чуть ниже края кабины пилота, как раз на уровне, где должна была быть верхняя часть его тела.

Немец сидел почти вывернувшись назад и смотрел на своего недруга с расстояния каких-нибудь пятидесяти футов. Майкл успел увидеть, что его глаза за стеклами очков были испуганно-голубыми и что пилот в то утро не брился: подбородок покрывала короткая золотистая щетина. Немец открыл рот от ударов пуль; кровь его пробитых легких вырвалась наружу и рассеялась розовой пылью в обтекавшей «румплер» воздушной струе, а Майкл уже пролетел мимо и стал набирать высоту. «Румплер» вяло перевернулся вниз кабиной и с повисшими на привязных ремнях мертвецами стал падать. Он рухнул в середине большого поля и превратился в жалкую груду тканей и разбитых стоек. Как только Майкл подровнял свой «сопвич» с кончиком крыла самолета Эндрю, тот взглянул на него и, как бы между прочим, кивнул, а потом знаками дал понять, чтобы тот помог вернуть в строй обоих новичков, которые все еще, отчаянно кружась, разыскивали исчезнувший «румплер». Для этого потребовалось времени больше, чем поначалу ожидал каждый из них, и к моменту, когда новички были снова надежно взяты под защиту, вся эта группа самолетов оказалась гораздо западнее тех мест, куда раньше залетали Эндрю или Майкл. На горизонте Майкл смог разглядеть толстую светящуюся змею реки Соммы, извивавшуюся через зеленое побережье на пути к морю.

Они отвернули от реки и направились назад, на восток, в сторону Арраса, постепенно увеличивая высоту и скорость, чтобы уменьшить опасность атаки «фоккеров» сверху.

По мере того как набирали высоту, перед глазами разворачивалась громадная панорама Северной Франции и Южной Бельгии: поля-лоскуты дюжины оттенков зеленого, перемежавшиеся темно-коричневыми участками вспаханной земли. Саму линию фронта было трудно различить; с такой высоты узкая лента развороченной снарядами земли была едва приметной, а страдания, грязь и смерть там, внизу, казались нереальными.

И Майкл, и Эндрю были опытными пилотами, и поэтому они ни на мгновение не прекращали наблюдение за небом и пространством внизу. Их головы поворачивались в привычном ритме поиска, а глаза непрерывно двигались: летчики не позволяли им останавливаться на близких предметах или завороженно смотреть на лопасти вращающегося пропеллера. Новички же вели себя беззаботно и самодовольно-восторженно. Каждый раз, когда Майкл бросал в их сторону взгляд, широко улыбались и весело махали руками. В конце концов Майкл оставил попытки заставить их осматривать небо вокруг: оба не понимали его сигналов.

Они выровняли машины на высоте пятнадцати тысяч футов — это был практически потолок для «сопвичей»; неуютное чувство, которое преследовало Майкла, когда он летел на низкой высоте над незнакомой территорией, прошло, как только по курсу появился Аррас. Он знал, что никакой «фоккер» не притаится над ними в красивом скоплении кучевых облаков: «фоккеры» просто не рассчитаны на такие высоты.

Майкл еще раз изучающе прошелся взглядом по боевым позициям. Чуть к югу от Монса[17] в воздухе висели два немецких аэростата для наблюдения, а под ними дружественное звено одноместных самолетов, ДХ-2[18] летело обратно, в сторону Амьена[19], что свидетельствовало о принадлежности к двадцать четвертой эскадрилье.

Через десять минут они будут садиться… Но Майкл так и не успел закончить свою мысль, потому что внезапно и сверхъестественно все небо вокруг него оказалось заполненным слишком ярко раскрашенными самолетами и трескотней пулеметов «шпандау».

Даже находясь в полном замешательстве, Майкл отреагировал непроизвольно. Едва он с максимальной быстротой развернул «сопвич», как машина акулообразной формы в красных и черных квадратах, с оскалившимся черепом на опознавательном знаке в виде мальтийского креста, пронеслась перед носом самолета. Опоздай он на сотую долю секунды, и пулеметы «шпандау» безжалостно расстреляли бы его. Немцы появились сверху, понял Майкл; даже если в это трудно поверить, они находились выше «сопвичей» и вылетели из скопления облаков.

Один из них, крававо-красного цвета, уселся на хвост Эндрю, и его пулеметы уже кромсали и рвали задний край нижнего крыла, неумолимо поворачиваясь туда, где в открытой кабине, сжавшись, сидел Эндрю, лицо которого казалось белым пятнышком под шотландской шапочкой и зеленым шарфом. Инстинктивно Майкл полетел прямо на немца, и тот, чтобы не столкнуться, увернулся.

— Нги-дла! — Это был боевой клич зулусов[20], который Майкл издал, подлетев на достаточное для ведения огня на поражение расстояние к хвосту красной машины, но, не веря своим глазам, увидел, как она, прибавив скорость, ушла прежде, чем он мог пустить в ход свой «викерс». «Сопвич» сильно тряхнуло, и нивелировочный трос у Майкла над головой лопнул со звуком, похожим на звон тетивы лука, когда еще одна из этих страшных машин атаковала самолет сзади.

Майкл оторвался, но Эндрю был под ним и пытался уйти повыше от другой немецкой машины, быстро его догонявшей и почти достигшей дистанции для ведения огня на поражение. Майкл пошел на немца в лобовую атаку, тот отвернул в сторону, и красно-черные крылья лишь мелькнули над головой, но в тот же момент этого немца сменил другой, и на сей раз Майкл уже не мог уйти от него: яркий самолет был слишком быстрым, слишком мощным, и Майкл понял, что ему больше не жить.

Внезапно шквал огня из пулеметов «шпандау» прекратился, а Эндрю пронесся рядом с концом крыла самолета Майкла, отогнав от него немца. В отчаянии Майкл последовал за Эндрю, и они образовали защитный круг: каждый прикрывал нижнюю и хвостовую части фюзеляжа другого, а туча германских самолетов, как карусель, закружилась вокруг; однако кровавые замыслы противника были сорваны.

Лишь частью сознания Майкл зафиксировал то, что оба новичка погибли. В первые секунды нападения. Один спикировал вертикально вниз на максимальной скорости, и изувеченные крылья «сопвича» коробились от перегрузки и наконец совсем отвалились, а другой в это время горел, словно факел, и падал, оставляя в небе размазанное густое облако черного дыма.

Немцы ушли — нетронутые и неуязвимые, так же сверхъестественно, как и появились; они скрылись в направлении своих позиций, позволив двум потрепанным, прошитым пулями «сопвичам» доковылять домой.

Эндрю приземлился раньше Майкла, и они поставили машины крылом к крылу на краю фруктового сада. Оба выкарабкались из кабин на землю и медленно обошли вокруг своих самолетов, выясняя нанесенные им повреждения. Затем наконец остановились друг перед другом с окаменевшими лицами.

Эндрю залез рукой к себе в карман и вытянул оттуда серебряную флягу. Открутил пробку и, вытерев горлышко концом зеленого шарфа, передал флягу Майклу.

— Вот, дружище, — произнес он осторожно, — глотни-ка. Я думаю, ты заработал это, действительно заработал.

Так в тот день, когда превосходство союзников[21] в небе над Францией было ликвидировано «альбатросами Д», новыми германскими истребителями с акульими носами, Майкл и Эндрю стали товарищами по отчаянной необходимости.

Сначала летчики довольствовались собственной защитой, затем вдвоем испытывали возможности этого смертельного врага, вместе сосредоточенно изучали по ночам разведывательные донесения, которые приходили к ним с опозданием. Они узнали, что у «альбатроса» 160-сильный мотор «мерседес» — в два раза мощнее, чем «ле рон», что там установлен спаренный пулемет системы «шпандау» калибра 7, 92 мм, снабженный синхронизатором, позволяющим вести огонь через плоскость вращения пропеллера, тогда как у «сопвича» был один пулемет «викерс» 303-го калибра. Таким образом, «сопвичи» уступали в вооружении и мощности двигателя. Кроме того, «альбатрос» был на 700 фунтов[22] тяжелее, чем «сопвич пап», и мог выдержать огромной силы огневой удар, прежде чем упасть на землю.

— Итак, старина, теперь мы займемся тем, что научимся вышибать из них дух, — заметил Эндрю, и они вылетали навстречу большим группам немецких истребителей и находили их слабые места. Таковых оказалось только два. У «сопвичей» виражи были короче да радиатор «альбатроса» находился в верхнем крыле прямо над кабиной. Выстрел по баку привел бы к тому, что кипящая охлаждающая жидкость выплеснулась бы на пилота, ошпарив его и вызвав ужасную смерть.

Вооруженные этими знаниями, Майкл и Эндрю сбили первые самолеты и обнаружили, что, испытывая «альбатросы», они испытывали и друг друга и здесь слабых мест не нашли. Товарищеские отношения переросли в дружбу, которая, став крепче, перешла в любовь и уважение более сильные, чем между кровными братьями. Поэтому теперь они могли тихо сидеть вместе на рассвете, пить кофе, добавляя в него виски, ждать, когда настанет время вылетать для уничтожения аэростатов, и черпать спокойствие и силу друг в друге.

— Бросим монету? — нарушил молчание Майкл: уже пора было идти.

Эндрю подбросил соверен в воздух и прихлопнул его рукой на столе.

— Орел, — произнес Майкл, и Эндрю поднял руку.

— Везет как утопленнику! — проворчал он, когда они оба взглянули на суровый бородатый профиль Георга V[23].

— Я полечу вторым, — сказал Майкл, и Эндрю открыл было рот, чтобы возразить.

— Я выиграл, я и решаю. — Майкл поднялся, чтобы не допустить спора.

Вылетать для уничтожения аэростатов — все равно что набрести на спящую африканскую гадюку — большую и ленивую змею, жительницу вельда[24]: первый идущий будил ее, и она могла выгнуть шею, приготовившись к броску, а второму в мякоть икры глубоко впивались длинные изогнутые зубы. В случае с аэростатами атаковать приходилось, идя друг за другом, причем первому летчику предстояло разбудить наземную охрану, а второму — принять на себя весь неистовый удар. Майкл намеренно выбрал место второго. Если бы выиграл Эндрю, то поступил бы так же. В дверях столовой они задержались, надели летные перчатки, застегнули шинели и прислушались к яростным орудийным раскатам, глядя на небо и как бы оценивая ветер.

— Туман задержится в долинах, — тихо проговорил Майкл. — А ветер его не развеет, хотя бы на время.

— Молись об этом, старина, — ответил Эндрю, и, неловко передвигаясь в своем снаряжении, они вразвалку прошли по дощатому настилу туда, где у самых деревьев стояли их «сопвичи».

Какими красавцами предстали они некогда в глазах Майкла и какими уродцами — теперь, когда он сравнивал громадный роторный мотор и тошнотворно-плохой передний обзор с гладким акульим носом «альбатроса», его мерседесовским двигателем. Какими хрупкими казались «сопвичи» по сравнению с массивными корпусами немецких самолетов.

— Господи, когда же нам дадут настоящие самолеты! — пробурчал Майкл, но Эндрю не ответил. Они и так слишком часто жаловались на бесконечное ожидание обещанных им новых СЕ-5а — «Экспериментальных истребителей номер 5а», которые, возможно, позволили бы им наконец вести бой с немецкими истребителями на равных.

«Сопвич», на котором летал Эндрю, был окрашен в ярко-зеленый цвет, в тон его шарфа, а на фюзеляже, за кабиной, нанесены четырнадцать белых кругов, по одному за каждый сбитый самолет, как зарубки на прикладе снайперской винтовки. Имя самолета — «Летающий Хаггис» [25] — выведено краской на капоте его двигателя.

Майкл выбрал для своего самолета ярко-желтый цвет, а под кабиной была изображена крылатая черепаха и надпись: «И не спрашивайте — я здесь лишь работаю». На фюзеляже — шесть белых кругов.

С помощью техников они сначала вскарабкались на нижние крылья и потом втиснулись в узкие кабины. Майкл поставил ноги на педали руля и проверил их работу, поглядывая назад через плечо, чтобы убедиться, слушается ли руль. Удовлетворенный, он показал поднятый вверх большой палец своему механику, который проработал почти всю ночь, заменяя перебитую во время последнего боевого вылета тягу. Механик улыбнулся и побежал к носу самолета.

— Зажигание выключено? — крикнул он.

— Зажигание выключено! — подтвердил Майкл, высовываясь из кабины и внимательно оглядывая громадный мотор.

— Подача горючего!

— Есть подача горючего! — повторил Майкл и поработал ручным топливным насосом. Когда механик провернул пропеллер, Майкл услышал, как топливо всасывается в карбюратор под капотом, значит, мотор готов к запуску.

— Зажигание! Контакт!

— Есть зажигание!

На очередном обороте пропеллера мотор чихнул и затарахтел. Из выхлопных отверстий пошел голубой дым и завоняло горящим касторовым маслом. Мотор заработал сильнее, заглох, а затем снова завелся и стал работать в ровном холостом режиме.

Когда Майкл завершал предполетную проверку, его желудок заурчал и сжался от колик. Касторовое масло служило смазкой для двигателей, и выхлопные газы, которые вдыхали летчики, вызывали у всех постоянный легкий понос. «Старики» вскоре научились бороться с ним: виски имело чудодейственный вяжущий эффект, если его пили в достаточном количестве. Тем не менее это не мешало им иногда — любя! — называть новичков «липкими задницами» или «скользкими штанами», когда те возвращались с боевых вылетов с красными лицами и отвратительным запахом. Майкл поправил летные очки и взглянул на Эндрю.

Они кивнули друг другу, и Эндрю, дав газ, вырулил на сырой дерн. Майкл последовал за ним; при этом его механик бежал у правого крыла, чтобы помочь развернуться и приготовиться к взлету с узкой грязной полосы между яблонями.

Эндрю уже взлетел, и Майкл резко прибавил газ. Почти сразу же «сопвич» поднял хвост, давая передний обзор пилоту, и Майкл почувствовал угрызение совести из-за своих прежних предательских мыслей. Это красивая машина, и летать на ней одно удовольствие. Несмотря на липкую грязь, она легко оторвалась от земли. На высоте ста футов Майкл выровнял ее, пристроившись за зеленым самолетом Эндрю. К этому времени уже достаточно рассвело, чтобы различить справа зеленый, отделанный медью, шпиль церкви в городке Морт Омм; а впереди Т-образную по форме дубово-буковую рощу, причем направление ножки «Т» точно совпадало с Управлением посадочной полосы эскадрильи, что было очень удобным навигационным ориентиром при возвращении в плохую погоду. За деревьями, расположенный среди лужаек и строгого английского парка, стоял шато[26], а за ним — низкий холм.

Эндрю слегка отклонился вправо, чтобы пролететь над холмом. Майкл последовал его примеру, вглядываясь вперед. Там ли она? Еще слишком рано — холм пуст. Майкл почувствовал, как на него накатывают разочарование и страх. Но тут же увидел ее — она спешила, пустив коня галопом, по тропинке на вершину холма. Большой белый жеребец мощно скакал, неся ее стройное девичье тело.

Девушка на белой лошади была их талисманом. Если она ждала на холме, чтобы, помахав, проводить их, все бывало хорошо. Сегодня, когда они летели сбивать аэростаты, она им была особенно нужна — о, как отчаянно они нуждались в ее благословении!

Она достигла гребня холма и, натянув повод, остановила жеребца. И буквально за несколько секунд до того, как они поравнялись с ней, сорвала с головы шляпу, из-под которой внезапно вырвалась густая темная копна волос. Девушка махала шляпой, а Эндрю покачал крыльями самолета, с ревом проносясь над ней.

Майкл прижался ближе к вершине холма. Белый жеребец взбрыкнул и нервно замотал головой, когда желтый самолет, рыча, приблизился к нему, но девушка без труда удержалась на коне и продолжала весело махать шляпой. Майклу захотелось увидеть ее лицо. Он летел почти на высоте вершины холма и очень близко от того места, где находилась всадница. На миг заглянул ей в глаза. Они были большущими и темными, и Майкл ощутил, как подпрыгнуло его сердце. В знак приветствия летчик дотронулся до своего шлема и теперь знал, глубоко чувствовал, что и в этот день все пройдет хорошо; он сразу перестал думать о глазах девушки и посмотрел вперед.

В десяти милях от себя, где гряда низких меловых холмов пересекала передовые позиции, убедившись в своей правоте, Майкл с облегчением увидел, что ветер еще не разогнал утренний туман, заполнивший низины. Меловые холмы были безобразно разворочены разрывами снарядов, на них не осталось никакой растительности: обрубки разбитых дубовых стволов нигде не достигали высоты человеческого плеча, а воронки от снарядов перекрывали одна другую и были до краев заполнены застоявшейся водой. Из-за этих холмов месяцами шли бои, но в тот момент они находились в руках союзников, отвоевавших их в начале предыдущей зимы ценой стольких человеческих жизней, что в это трудно было поверить. Покрытая язвами проказы и изъеденная оспинами земля казалась всеми заброшенной, но на самом деле она была населена легионами живых и мертвых людей, вместе гниющих в пропитанной водой почве. Запах смерти, разносимый ветром, добирался даже до людей в низколетящих самолетах; отвратительный, он перехватывал им горло и заставлял давиться от тошноты.

За холмами, южноафриканцы и новозеландцы из третьей армии союзных войск, готовили запасные позиции на случай непредвиденных обстоятельств. Если наступление, которое готовилось на реке Сомме дальше к западу, провалится, вся ярость немецкого контрнаступления обрушится тогда на них.

Подготовке новых оборонительных рубежей серьезно препятствовала сосредоточенная к северу от холмов германская артиллерия, которая почти непрерывно вела огонь, засыпая район градом снарядов. Пока друзья летели в сторону линии фронта, Майкл мог видеть желтую дымку от их разрывов, висящую ядовитым облаком у подножия холмов, и представлял себе мучения работающих в грязи солдат, изнуряемых непрекращающимися артобстрелами.

С приближением к холмам звук артиллерийского огня усиливался и заглушал даже рев большого лероновского мотора самолета и шум стремительно обтекавших его воздушных струй. Заградительный огонь артиллерии напоминал шум штормового прибоя на каменистом берегу, игру умалишенного на барабане, а также бешеный пульс этого больного, сошедшего с ума мира; и яростное возмущение Майкла людьми, приказавшими им уничтожить аэростаты, ослабевало по мере того, как громче становился грохот орудий. Это была работа, которую необходимо выполнить, он это осознал, увидев жуткие страдания внизу.

Тем не менее аэростаты были самыми страшными и ненавистными целями для любого летчика: вот почему Эндрю Киллигерран не поручил бы это никому другому. Майкл их уже увидел — похожих на жирных серебристых слизняков, висящих в предрассветном небе высоко над холмами. Один был прямо перед ним, другой — несколькими милями дальше к востоку. На таком удалений тросы, привязывавшие их к земле, были невидимы, а плетеные корзины, из которых наблюдателям открывалась, как на ладони, картина тыловых районов союзников, казались всего лишь темными пятнышками, подвешенными под светящиеся сферы заполненного водородом шелка.

В этот самый момент воздух содрогнулся, взрывная волна качнула «сопвичи», и тут же впереди столб дыма и огня взмыл в небо, перекатываясь и клубясь, черный и ярко-оранжевый, принимавший форму наковальни, поднявшийся над низколетящими самолетами и вынудивший круто отвернуть в сторону, чтобы обойти его. Немецкий снаряд по наводке с одного из аэростатов попал в полевой склад боеприпасов, и Майкл почувствовал, как его страх и возмущение исчезают и уступают место жгучей ненависти к артиллеристам противника и висевшим в небе людям с ястребиными глазами, которые направляли смерть с холодным бесстрастием.

Эндрю повернул обратно в сторону холмов, оставляя под правым крылом высокий столб дыма, и стал снижаться до тех пор, пока его шасси едва не коснулось верхушек укрытых мешками с песком брустверов, и летчикам стали видны движущиеся по ходам сообщения южноафриканские солдаты; люди были похожи на серовато-коричневых вьючных животных, сгибающихся под тяжестью снаряжения и техники. Лишь немногие посмотрели вверх, когда весело раскрашенные машины прогрохотали над головой. У тех, кто поднял глаза, лица были серые, вымазанные грязью, с мрачным выражением и отрешенностью во взгляде.

Впереди открылся проход в одном из перевалов, рассекающих меловые кряжи. Перевал был в утренней дымке. С порывами шевелящего ее предрассветного ветерка облако тумана мягко и волнообразно колебалось, словно земля занималась любовью под серебристой периной из гагачьего пуха.

Где-то совсем близко — впереди — раздался треск пулемета «викерс». Это Эндрю проверял свое оружие. Майкл, слегка сместившись, тоже дал короткую очередь. Трассирующие пули, прошив небо, оставили красивые белые следы в чистом воздухе.

Майкл опять пристроился за Эндрю, и они влетели в туман, попав в новое измерение света и приглушенного звука. Рассеянный свет создал радужный ореол вокруг обоих самолетов. Влага осела на летных очках Майкла. Он поднял их на лоб и стал вглядываться вперед.

Накануне днем Эндрю и Майкл провели тщательную рекогносцировку этого узкого прохода между грядами холмов, чтобы убедиться, что там нет никаких препятствий или помех, и запомнить извилины и повороты перевала на его более высоких участках; и все же он оставался опасным при видимости не более шестисот футов и меловых склонах, круто поднимающихся вплотную к крыльям.

Майкл приблизился к зеленому хвосту и летел, ориентируясь только на него, уверенный, что Эндрю проведет через перевал, а ледяной туман словно проедал насквозь его одежду и кожаные перчатки, лишая чувствительности кончики пальцев.

Летевший впереди Эндрю сделал крутой вираж, и, последовав за ним, Майкл мельком увидел под колесами самолета колючую проволоку, коричневую от ржавчины и запутанную, как заросли папоротника.

— Ничейная земля, — пробормотал он, и сразу после этого под ними мелькнули немецкие передовые позиции: брустверы с припавшими к земле солдатами в серой полевой форме и уродливых, похожих на околокаминные металлические ведерки для угля, касках.

А еще через несколько секунд они вырвались из тумана в мир, освещенный первыми низкими лучами солнца, в небо, которое ослепило их своим блеском, и Майкл понял, что они добились полной внезапности. Облако тумана спрятало их от наблюдателей в аэростатах и заглушило шум моторов.

На высоте тысячи пятисот футов, прямо над ними, был поднят первый аэростат. Его стальной якорный трос, тонкий как осенняя паутинка, шел вниз к уродливой черной паровой лебедке, наполовину укрытой на своей позиции мешками с песком. Аэростат выглядел абсолютно незащищенным, пока взгляд Майкла не упал на кажущиеся мирными поля.

Пулеметные гнезда напоминали африканские убежища от львов — крошечные ямочки в земле, обложенные мешками с песком. Их было так много, что на скорости Майкл не смог бы сосчитать. Увидел он и длинноствольные зенитные орудия, неуклюжие, как жирафы, стоящие на круглых опорных плитах с уже направленными в небо стволами, готовые обжечь шрапнелью любую цель на высоте до двадцати тысяч футов.

Там внизу ждали. Они знали, что рано или поздно самолеты появятся, и были готовы. Майкл понял, что туман позволил им выиграть лишь секунды — зенитчики уже занимали места у своих орудий. Один из длинных стволов пришел в движение, опускаясь и разворачиваясь в их сторону. Когда Майкл резко дал газ, и «сопвич» рванулся вперед, он увидел облачко белого пара, вырвавшееся из громадной лебедки: наземная команда начала отчаянно тащить аэростат под прикрытие огня батареи. Поблескивающая шелковая сфера быстро спускалась к земле, и самолет Эндрю, подняв нос, с ревом взмыл вверх.

На полной скорости, с воющим во всю мощь мотором Майкл последовал за ним, предполагая подняться на половину длины троса, державшего аэростат, то есть именно в то место, где должен оказаться шар, когда Майкл доберется до него, а это было всего в пятистах футах над головами зенитчиков.

Эндрю опережал Майкла на четыреста футов, а зенитки все еще не стреляли. Эндрю поравнялся с аэростатом и открыл по нему огонь. Майкл отчетливо услышал треск его «викерса» и увидел линии трассирующих зажигательных пуль, протянувшиеся в ледяном предрассветном воздухе и на какие-то мгновения соединившие аэростат и несущийся зеленый самолет; потом Эндрю накренился и отвернул в сторону, слегка задев концом крыла волнующийся шелк, но тот лишь спокойно заколыхался на воздушной волне.

Теперь настала очередь Майкла, но, как только он прицелился в аэростат, зенитчики внизу открыли огонь. Послышался грохот залпов, и «сопвич» опасно закачался между пролетавшими снарядами, которые взрывались на триста-четыреста футов выше, превращаясь в яркие серебристые шары дыма.

Пулеметчики стреляли точнее, ибо они могли вести огонь почти что в упор. Майкл чувствовал непрерывные удары очередей по самолету, а трассирующие пули, белые, как град, густо летели со всех сторон. Он резко нажал педаль руля направления и одновременно переложил руль управления, чтобы выполнить невероятный маневр бокового скольжения и тему самым выйти из-под огня для новой атаки.

Казалось, аэростат понесся навстречу самолету, шелк отвратительно отсвечивал мягким зеленым, как покрытая серебристой слизью личинка. Майкл увидел двух немецких наблюдателей в болтающейся плетеной открытой корзине; оба были хорошо одеты, чтобы не замерзнуть. Один тупо уставился на летчика, лицо другого исказилось от ужаса и ярости, когда он прокричал не то проклятие, не то вызов, потонувший в реве моторов и треске пулеметного огня.

Едва ли нужно было нацеливать «викерс» — аэростат заполонял собой все пространство перед Майклом. Он снял его с предохранителя и нажал гашетку; пулемет загремел, сотрясая весь самолет, а дым от горящего на зажигательных пулях фосфора, сносимый назад в лицо Майклу, душил его.

Теперь, когда он летел горизонтально и не менял высоты, стрелки на земле снова обнаружили его и открыли огонь, пытаясь поразить «сопвич» наверняка, но Майкл уцелел, перекладывая рули, слегка поворачивая нос из стороны в сторону и ведя огонь по аэростату так, словно поливал из садового шланга.

— Гори! — завопил Майкл. — Гори! Чтоб тебя, гори!

Чистый газообразный водород не воспламенялся, ему необходимо смешаться с кислородом в пропорции один к двум, чтобы стать мощным взрывчатым веществом. Пули, попадая, не давали никакого результата.

— Гори! — орал Майкл на шар.

Его рука все нажимала на гашетку; «викерс» беспрерывно грохотал, и гильзы сыпались из казенника. Ведь водород должен выходить из сотен пулевых дыр, которые они с Эндрю сделали в шелке, газ должен смешиваться с воздухом!

— Ну что же ты не горишь, черт возьми?! — Майкл услышал боль и отчаяние в собственном диком крике.

Он был уже почти у самого аэростата, теперь надо оторваться, отвернуть, чтобы избежать столкновения, все напрасно. И тут, осознавая свое поражение, Майкл решил, что ни за что не сдастся. Врежется прямо в аэростат, если потребуется.

В этот момент аэростат вдруг взорвался. Казалось, что он раздулся, в сотни раз превосходя свой размер, заполнил собой все небо и тут же превратился в пламя. Ужасающий выдох дракона лизнул Майкла и «сопвич», обжигая и ослепляя, подбросив человека и его машину вверх, будто зеленый лист над костром в саду. Майкл изо всех сил старался удержать управление самолетом, который потянуло перевернуться вверх колесами, а затем понесло вниз. Он справился с машиной прежде, чем она врезалась в землю, и, набирая высоту и ударяясь, оглянулся.

Водород сгорел в этом мгновенном ужасном взрыве, и теперь пустой, жутко полыхающий саван раскрылся, словно огненный зонтик, над корзиной и ее человеческим грузом.

Один из немецких наблюдателей выпрыгнул и пролетел триста футов, и было видно, как развевалась его шинель, конвульсивно дрыгались ноги; он быстро исчез без звука или следа в низкой зеленой траве. Другой остался в корзине и был накрыт и охвачен волнами горящего шелка.

А на земле из окопа, где располагалась лебедка, как насекомые из потревоженного гнезда, беспорядочно разбегалась ее прислуга, но горящий шелк падал слишком быстро, ловя людей огненными складками. Майклу совсем не было жалко ни одного из них, вместо этого его охватило какое-то дикое чувство триумфа — как первобытная реакция на пережитый им собственный ужас. Он было раскрыл рот, чтобы прокричать свой боевой клич, но в этот момент шрапнельный снаряд, выпущенный из орудия с позиции у северного края поля, разорвался под «сопвичем».

И снова самолет подбросило вверх, а гудящие и шипящие, кусочки стали разорвали фюзеляж снизу. Пока Майкл всеми силами старался не потерять управление в этом втором беспорядочном подъеме и падении, пол его кабины был целиком вырван, так что стала видна земля внизу, а арктическо-холодный, воющий ветер ворвался под шинель, полы которой колыхались как волны.

Майкл удерживал машину в горизонтальном положении, но самолет был сильно поврежден. Что-то болталось под фюзеляжем, стучало и хлестало по нему; к тому же самолет кренился на одно крыло, и управлять им приходилось прилагая огромные усилия; хорошо, что, по крайней мере, он, наконец был недосягаем для огня зенитных орудий.

Потом сбоку пристроился Эндрю, озабоченно вытягивавший шею, чтобы лучше видеть, и Майкл, улыбаясь, победно крикнул ему. Эндрю знаками пытался привлечь внимание и большим пальцем руки показывал: «Возвращаемся на базу».

Майкл огляделся. Пока он восстанавливал контроль над самолетом, они с ревом ушли севернее, еще глубже на германскую территорию. Пронеслись над пересечением дорог, забитым гужевым и моторизованным транспортом, напугали серо-полевые фигурки, разбежавшиеся в поисках укрытия по кюветам. Майкл, не обращая на них внимания, продолжал крутиться в кабине, а в трех милях, за плоскими и ничем не выделяющимися зелеными полями, над грядами холмов, в воздухе все еще невозмутимо плавал второй аэростат.

Майкл ответил Эндрю резким отрицательным жестом, указывая на оставшийся аэростат и как бы говоря: «Нет — продолжаю атаковать».

Эндрю опять настойчиво сигнализировал: «Возвращаемся на базу» — и, показывая на машину Майкла, провел рукой по горлу: «Опасность».

Майкл глянул вниз сквозь дыру под ногами, пробитую в полу кабины. Стучало, вероятно, одно из колес шасси, болтавшееся на растяжке. Пули изрешетили крылья и корпус самолета, а полоски порванной ткани трепетали подобно буддистским молитвенным флагам в потоке воздуха, обтекавшем самолет, но лероновский мотор продолжал сердито рычать, все еще работая на полную мощь, без остановки или сбоя, в воинственном ритме.

Эндрю снова подал сигнал, требуя, чтобы Майкл летел в обратную сторону, но тот коротко взмахнул рукой: «Следуй за мной!» — и бросил «сопвич» вверх через крыло, развернув его в крутом вираже, что привело к перегрузке на поврежденную машину.

Майкл был целиком захвачен восторгом боевого безумия, дикой страсти неистового древнего воина, для которого угроза смерти или страшной раны не имела значения. Зрение обострилось до неестественной ясности, и он управлял раненым «сопвичем» так, как будто бы самолет был продолжением его собственного тела. Майкл напоминал то ласточку, которая, пролетая над водой, пытается попить на лету — настолько легко он почти касался живых изгородей и стерни на полях одним оставшимся колесом шасси, то сокола — настолько жестоким был его немигающий взгляд, когда он мчался к тяжело опускавшемуся аэростату.

Конечно, немцы видели гибель в огне первого аэростата, и теперь сматывали трос лебедкой. Они уже сделают свое дело, пока Майкл долетит до места. А стрелки будут ждать в полной боевой готовности, с пальцами на спусковом крючке. Это атака на заранее подготовленные к бою позиции с крайне низкой высоты. Но даже в состоянии самоубийственной ярости Майкл не растерял охотничьей хитрости. Он использовал каждое малейшее прикрытие при подлете к цели.

Узкая проселочная дорога под углом пересекала линию фронта, а ряд стройных высоких тополей по ее обочинам был единственно заметной частью рельефа на унылой равнине, прилегающей к холмам. Майкл решил использовать эти деревья. Сделал крутой вираж и полетел параллельно живой изгороди, отделявшей его от места, куда должен опуститься аэростат. При этом он взглянул в зеркало, укрепленное на верхнем крыле над головой. Зеленый «сопвич» Эндрю летел сзади так близко, что его пропеллер почти касался самолета Майкла. Майкл улыбнулся и, потянув руль на себя, приподнял и перенес свой «сопвич» через посадки тополей, словно наездник, на всем скаку, галопом, берущий препятствие.

До аэростата оставалось триста ярдов. Его только что опустили. Наземная команда помогла наблюдателям выбраться из корзины, а затем все побежали, чтобы укрыться в ближайшей траншее. Пулеметчики, которым до этого момента тополя мешали целиться, наконец ясно увидели неприятеля и дружно открыли стрельбу.

Майкл оказался в зоне шквального огня. Пули заполнили все пространство вокруг, а шрапнельные снаряды, пролетая, как бы втягивали за собой воздух, так что барабанные перепонки щелкали и отзывались болью от перепадов давления. На позициях Майкл увидел обращенные к нему лица стрелков, бледные пятнышки позади укороченных стволов, поворачивавшихся вслед за ним, а вспышки выстрелов были яркими и красивыми, как китайские фонарики. Тем не менее ревущий «сопвич» приближался со скоростью более ста миль в час.

Солдаты, бегущие от аэростата, спасаясь, назад к траншее, оказались прямо перед ним. Среди них были и наблюдатели, двигавшиеся медленно и неуклюже, все еще закоченевшие от высотного холодного воздуха и обремененные тяжелой одеждой. Майкл ненавидел их так, как мог бы ненавидеть ядовитую змею; он немного опустил нос машины и нажал на гашетку. Группа разлетелась как серый дым и исчезла в низком жнивье. А Майкл тут же поправил прицел «викерса».

Аэростат был на привязи у земли и походил на цирковой полог. Майкл открыл по нему огонь, и пули устремились в мягкую шелковую массу, оставляя серебристые следы пахнущего фосфором дыма, но не причиняя вреда.

Несмотря на увлеченность боем, голова Майкла была ясна, а мысли столь быстры, что время не поспевало за ними. Крошечные доли секунды сближения с шелковым монстром, казалось, длятся вечность, и Майкл мог проследить за полетом из ствола «викерса» каждой отдельной пули.

— Почему же не загорается? — закричал он снова и тут же понял причину.

Атомы водорода — самые легкие. Выходящий из пробоин газ смешивался с кислородом над аэростатом. Стало совершенно ясно, что целился Майкл слишком низко. Как же он не догадался об этом сразу?

И он поставил «сопвич» на хвост, направив огонь вверх, на раздутый бок аэростата, а потом еще выше, пока пули не полетели в воздух над шаром — и воздух внезапно превратился в пламя. Громадный огненный выдох покатился к нему, но Майкл направил «сопвич» вверх по вертикали и резко убрал газ. Потеряв скорость, машина на мгновение зависла, а затем повалилась и стала падать. Майкл сильно ударил по педали руля направления, вводя ее в классическое сваливание на крыло с последующим разворотом, а когда снова дал газ, самолет уже летел назад, в противоположную сторону от разожженного им огромного погребального костра. Под собой Майкл засек зеленую вспышку — это самолет Эндрю выполнил крутой вираж с разворотом на максимальной скорости, уходя левее, почти столкнувшись с шасси Майкла, а затем уносясь вправо относительно курса его полета.

С земли больше не стреляли; внезапно выполненные двумя атаковавшими самолетами фигуры высшего пилотажа и гудящий столб воспламенившегося газа совершенно отвлекли стрелявших, и Майкл опять спрятался за тополями. Теперь, когда все закончилось, его ярость утихла почти так же быстро, как и возникла, и он стал оглядывать небо кругом, понимая, что столбы дыма станут сигналом для истребителей — «альбатросов». Если не считать дыма, небо было ясным, и Майкл почувствовал облегчение, выполняя вираж над живыми изгородями, поискал глазами Эндрю. А вот и он, немного выше Майкла, уже поворачивает в сторону холмов, но под углом, чтобы догнать его.

Они опять летели рядом. Удивительно, как спокойно было, когда Эндрю летел с ним крыло в крыло, улыбался ему и качал головой в знак шутливого неодобрения по поводу нарушенного приказа вернуться на базу и охватившего Майкла припадка сумасшедшей воинственности.

Бок в бок они снова на низкой высоте прошли над немецкими передовыми позициями, с презрительным равнодушием отмечая вспышки выстрелов, вызванных их появлением, а потом, когда стали набирать высоту, чтобы перелететь через гряду холмов, мотор Майкла захлебнулся и заглох.

Майкл уже падал на белую как мел землю, но тут мотор завелся, взревел и заработал сильнее, подняв самолет перед самыми холмами, но затем опять дал сбой и нервно застучал. Эндрю все еще был рядом, подбадривая криками, и мотор взревел снова, а потом опять заработал с перебоями и громкими хлопками.

Майкл пытался помочь мотору, используя подсос, работая с зажиганием и шепча раненому «сопвичу»:

— Ну, давай, дорогая. Дотяни, старушка. Мы же почти дома, ну же, моя любимая.

Но тут он почувствовал, как что-то сломалось в корпусе самолета — вылетел один из главных шпангоутов, ослабли рычаги управления, и смертельно больная машина сразу обмякла.

— Держись, — уговаривал ее Майкл, но тут ему в ноздри ударил едкий запах бензина, и он увидел тоненькую прозрачную бензиновую струйку, вырывающуюся из-под капота и превращающуюся в обтекавшем самолет воздухе в белый пар, проносившийся назад над головой.

— Пожар! — Это для летчиков самое страшное, но остатки боевого пыла еще владели Майклом, и он упрямо бормотал: — Мы летим домой, старушка. Ну, еще чуть-чуть.

Они перевалили через холмы, впереди была равнина, и Майкл уже мог различить темный Т-образный лесок, который был ориентиром для захода на посадку.

— Давай, давай, дорогая!

Внизу он увидел солдат, вылезавших из траншей, стоящих на брустверах, махавших и приветствовавших поврежденный «сопвич», который с шумом и выхлопами летел почти над их головами; одного, потерянного в бою, колеса у него не было, а другое болталось и било по днищу фюзеляжа.

Лица солдат были обращены вверх, и Майкл видел открытые рты, что-то кричавшие ему. Они слышали грохот боя и видели громадные шары горящего водорода, устремившиеся в небо из-за холмов; теперь они знали, что хоть на какое-то время ослабнет пушечная пытка, и приветствовали возвращавшихся пилотов, крича до хрипоты.

Благодарность солдат придала силы, а впереди уже виднелись знакомые наземные ориентиры: шпиль церкви, розовая крыша шато, маленький круглый холм.

— Мы все же долетим, дорогуша! — крикнул он самолету, но под капотом болтающийся провод чиркнул о металлическую часть мотора, и крошечная голубая искра проскочила между ними.

Послышался свист, и белый след пара превратился в пламя. Открытую кабину обдало жиром, как от огня паяльной лампы, и Майкл инстинктивно бросил «сопвич» в боковое скольжение, чтобы языки пламени косо сдувало и он мог смотреть перед собой.

Теперь необходимо было садиться — где угодно, как угодно, но быстро, очень быстро, пока он не сварился и не обуглился в горящем каркасе «сопвича». Майкл резко направил самолет вниз, на поле, которое открывалось перед ним; уже горела шинель, правый рукав начал тлеть, а потом вспыхнул.

Летчик сажал «сопвич», подняв нос машины вверх, чтобы погасить скорость. И все же от сильного удара о землю Майкл едва не поломал зубы; самолет тут же развернулся на единственном оставшемся колесе, и он, перевернувшись через крыло и оторвав его, врезался в окружавшую поле живую изгородь.

Голова Майкла стукнулась о край кабины, это оглушило его, но вокруг уже везде трещали и плясали языки пламени, и он с трудом выбрался из кабины, упал на смятое крыло и скатился на грязную землю. На четвереньках пополз прочь от горящих обломков. Горевшая шерсть шинели вспыхнула еще ярче, и от жгучей боли Майкл вскочил, громко крича. Рванул пуговицы, чтобы избавиться от этой муки, бегал и хлопал себя руками, как безумный, раздувая пламя, делая его злее и горячее.

В треске и вое пожара он даже не услышал звук копыт скачущей лошади.

Девушка направила большого белого жеребца на изгородь, и они перелетели через нее. Лошадь и наездница приземлились, сохранив равновесие, и сразу снова пустились к горящей и кричащей фигуре в центре поля. Девушка перекинула ногу через луку дамского седла и, приблизившись к летчику сзади, на всем скаку осадила жеребца и одновременно бросилась вперед.

Всем своим весом она навалилась на Майкла и обеими руками обхватила его за шею так, что, сбитый с ног, он распластался лицом вниз. Вскочила и, скинув толстую габардиновую юбку для верховой езды, накрыла ею горящего человека у своих ног. Затем упала на колени рядом и плотно укутала его, гася голыми руками выбивавшиеся маленькие язычки пламени.

Как только пламя было потушено, девушка приподняла Майкла, посадив его на грязную землю. Быстрыми движениями расстегнула тлеющую шинель и, стащив ее с плеч, отбросила в сторону. Сняла дымящиеся свитеры: только в одном месте пламя добралось до тела. Огонь прожег одежду на плече и руке. Майкл закричал от боли, когда она попыталась снять ночную рубаху: «Бога ради!» Хлопковая рубашка прилипла к ожогам.

Девушка наклонилась и осторожно зубами начала теребить ткань, пока та не отстала от ран. Потом рывком разорвала рубаху, и выражение ее лица изменилось.

— Mon Dieu![27] — Она вскочила и стала топтать лежащую поодаль шинель, чтобы окончательно потушить тлевшую шерсть.

Майкл смотрел на свою спасительницу широко открытыми глазами, и мучительная боль в обожженной руке утихала. Она осталась без наезднической юбки, жакет доходил только до верха бедер. На ногах — лакированные сапоги с застежками-крючками по бокам. Голые колени измазаны грязью, но кожа в коленном сгибе мягкая и безупречная, как внутренняя часть раковины наутилуса[28]. Панталоны — из прозрачного материала, через который можно отчетливо разглядеть блеск кожи. Их штанины прихвачены над коленями розовыми лентами и льнут к бедрам и нижней части тела — наполовину скрытые линии приковывали взгляд даже больше, чем обнаженное тело.

Майкл почувствовал, что в горле у него набухло и перехватило дыхание, когда девушка наклонилась, чтобы поднять его обуглившуюся шинель, и ему удалось ненадолго увидеть маленькие, плотные, круглые, как пара страусиных яиц, ягодицы, бледно блестевшие в свете раннего утра. Он смотрел так напряженно, что глаза стали слезиться, и, когда она обернулась к нему, увидел сквозь тонкий шелк в раздваивающейся линии, образуемой ее упругими молодыми бедрами, темную треугольную тень. Она стояла, а эта гипнотическая тень находилась в шести дюймах от его носа. Нежно расправляя шинель на обожженном плече летчика, девушка тихо говорила ему что-то тоном, каким мать говорит с ребенком, которому больно.

Майкл уловил лишь слова «froid» и «brule»[29]. Она была так близко, что он чувствовал ее запах — естественный для молодой женщины, вспотевшей от напряжения быстрой скачки, мускусный запах, который смешивался с запахом духов, напоминавших аромат сухих розовых лепестков. Майкл попытался заговорить, поблагодарить, но его затрясло от шока и боли. Губы задрожали, и он издал короткий невнятный звук.

— Mon paurve[30], — заворковала она и отошла. Голос стал хриплым от беспокойства и страдания. Глядя на лицо этой феи с огромными темными кельтскими глазами, Майкл подумал, а не заостренные ли у нее уши, но они скрывались под темной копной волос, растрепанных ветром и закрученных в густые упругие локоны. Кельтская кровь придавала коже оттенок цвета старой слоновой кости, а брови были слишком широкими и такими же темными, как и ее волосы.

Девушка заговорила снова, но он ничего не смог с собой поделать и опять взглянул на интригующую маленькую тень под шелком. Когда она увидела, куда обращен его взгляд, ее щеки запылали темно-розовым румянцем. Подхватив свою грязную юбку, она обмотала ее вокруг талии, а Майкл испытал от смущения из-за своей оплошности еще большую боль, чем от ожогов.

Рев «сопвича» Эндрю над головой дал им обоим временную передышку, и они благодарно поглядели вверх на самолет, делавший круг над полем. С трудом, шатаясь, Майкл поднялся на ноги, пока девушка поправляла юбку, и помахал Эндрю. Он увидел, как тот поднял руку и облегченно поприветствовал его, затем зеленый «сопвич» завершил круг и вышел на прямую, летя на высоте не более пятидесяти футов над их головами. Зеленый шарф, в один конец которого было что-то завязано узлом, развеваясь, полетел вниз и плюхнулся в грязь в нескольких ярдах от них.

Девушка подбежала к шарфу и принесла его Майклу. Он развязал узел и, криво ухмыльнувшись, вынул серебряную флягу, открутил пробку и поднял флягу к небу. Белые зубы Эндрю сверкнули в открытой кабине, и он поднял руку в летной перчатке, а затем развернулся в сторону аэродрома.

Майкл поднес флягу к губам и сделал два глотка. Глаза затуманились слезами, и он задохнулся, когда божественная жидкость, обжигая, потекла в горло. Когда опустил флягу, девушка продолжала наблюдать за ним, и он предложил флягу ей.

Но та замотала головой и серьезно спросила:

— Anglais?[31]

— Qui… Non — Sud Africain.[32] — Голос его задрожал.

— Ah, vous parlez anais![33] — Она впервые улыбнулась, и это было почти такое же ошеломляющее открытие, как жемчужного цвета маленькие ягодицы.

— A peine[34], — быстро отказался Майкл, чтобы избежать потока хорошей французской речи, который, как он знал по собственному опыту, утвердительный ответ вызывал бы на его голову.

— Вы имеете кровь. — Ее английский был ужасающим, и только когда она указала на его голову, он понял.

Поднял здоровую руку и коснулся запекшейся крови, вытекшей из-под шлема. Изучающе посмотрел на свои испачканные кровью пальцы.

— Да. Боюсь, что ее несколько ведер.

Шлем спас от серьезной травмы, когда голова ударилась о край кабины.

— Pardon?[35]

— J'e n ai beacoup[36], — прервал ее Майкл.

— Ах, так все же вы говорите по-французски! — И захлопала в ладоши в милом непосредственном порыве восторга, взяв его за руку жестом собственницы.

— Иди сюда, — щелкнула пальцами девушка, подзывая жеребца. Тот щипал траву и делал вид, что не слышит. — Viens ici tout de suite, Nuage! — Она топнула ногой: — Иди сюда сию минуту, Облако!

Жеребец сорвал еще один большой пучок травы, чтобы продемонстрировать свою независимость, а затем бочком не спеша подошел к ним.

— Пожалуйста, — попросила наездница, и Майкл, сделав стремя из своих сложенных рук, подбросил ее в седло. Она была очень легкой и проворной.

— Садитесь на коня. — Девушка помогла ему устроиться сзади на широком крупе жеребца. Взяла одну руку Майкла и положила себе на талию. Ее тело под пальцами было упругим, и он чувствовал его жар сквозь ткань.

— Tenez, держитесь! — И жеребец легким галопом поскакал к воротам на том конце поля, что был ближе всего к шато.

Майкл оглянулся на дымящиеся обломки своего «сопвича». Остался лишь мотор, а дерево и полотно сгорели. Летчик испытал чувство глубокого сожаления оттого, что самолет уничтожен: вместе они пережили многое.

— Как вас зовут? — спросила через плечо девушка, и он повернулся к ней.

— Майкл… Майкл Кортни.

— Мишель Кортни, — пробуя, произнесла она. — А я мадемуазель Сантен де Тири.

— Enchante, mademoiselle[37]. — Майкл замолчал, чтобы подобрать очередную фразу на своем вымученном школьном французском. — Сантен — странное имя, — сказал и почувствовал, как она напряглась. Он случайно использовал слово «drole» — «смешное». Быстро поправился: — Исключительное имя.

Вдруг Майкл пожалел, что не слишком себя утруждал в изучении французского. Поскольку состояние потрясения и шока еще не прошло, ему пришлось прилагать большие усилия, чтобы следить за ее быстрым объяснением.

— Я родилась через минуту после полуночи первого дня 1900 года[38].

Стало быть, ей семнадцать лет и три месяца от роду, и она вот-вот вступит в пору женской зрелости. Его собственной матери было едва семнадцать, когда он родился. Эта мысль придала ему такую уверенность, что пришлось еще раз быстро глотнуть из фляги Эндрю.

— Вы — моя спасительница! — Майкл намеревался произнести эти слова беззаботным тоном, но прозвучало столь глупо, что он приготовился услышать в ответ насмешку. Однако Сантен серьезно кивнула.

Ее любимым животным, помимо жеребца по кличке Нуаж (Облако), был тощий щенок-дворняжка, которого она когда-то нашла в канаве, испачканного кровью и дрожащего. Сантен выходила и вырастила его, очень привязалась к нему, но месяц назад он погиб под колесами армейского грузовика, мчавшегося на передовую. Гибель собаки оставила в ее душе боль и пустоту. Майкл тоже был тощ, и вид у него, одетого во всю эту обуглившуюся грязную одежду, почти как у нищего, оставлял желать лучшего, а кроме того, как она почувствовала, он подвергся жестокому испытанию. В его чудесного ясно-голубого цвета глазах она читала страшное страдание, а дрожал он и трясся в точности, как ее маленькая дворняжка.

— Да, — твердо произнесла она. — Я позабочусь о вас.

Шато был больше, чем казался с воздуха, и значительно менее красивым. Многие окна разбиты и заколочены досками. Стены носили следы осколков рвавшихся поблизости снарядов, а воронки на лужайках уже заросли травой; осенью прошлого года боевые действия приблизились к имению на расстояние артиллерийского огня, но союзники снова отбросили немцев за холмы.

Большой дом выглядел печальным и запущенным, и Сантен извинилась:

— Наших работников забрали в армию, а большая часть женщин и все дети бежали в Париж или Амьен. Нас здесь всего трое. — Она приподнялась в седле и резко выкрикнула уже на другом языке: — Анна! Иди посмотри, что я нашла.

Женщина, появившаяся с огорода позади кухни, была коренастой и широкозадой, как кобыла-першерон[39], с огромными бесформенными грудями под заляпанной грязью блузой. Густые темные волосы с проседью стянуты в пучок на макушке, лицо красное и круглое, как редис, грязные руки, обнаженные по локоть, толстые и мускулистые, как у мужчины. В одной руке она держала пучок репы.

— Что такое, kleinjie, малышка?

— Я спасла доблестного английского летчика, но он ужасно изранен…

— Что до меня, то он прекрасно выглядит.

— Анна, не будь же такой старой тетерей! Иди и помоги мне отвести его в кухню.

Обе они болтали друг с другом, и, к изумлению Майкла, он понимал каждое слово.

— Я не позволю солдату оставаться в доме, ты это знай, kleinjie! Я не разрешу коту жить в той же корзинке, что и моему маленькому котенку…

— Он не солдат, Анна, он — летчик.

— И наверное, такой же бродяга, как и любой кот… — Она использовала слово «fris» [40], и Сантен сверкнула на нее глазами.

— Ты отвратительная старуха, а теперь иди помоги мне.

Анна очень тщательно оглядела Майкла со всех сторон и нехотя уступила:

— У него хорошие глаза, но я все равно не доверяю ему… Ох, ну хорошо, но если он только…

— Mevrou[41], — впервые заговорил Майкл, — вашей добродетели с моей стороны ничто не угрожает, я даю вам свое торжественное обещание. При всей вашей восхитительности я буду держать себя в руках.

Сантен круто обернулась, чтобы пристально посмотреть на него, а Анна, отпрянув от удивления, довольная, громко рассмеялась:

— Он говорит по-фламандски!

— Вы говорите по-фламандски! — как эхо повторила упрек Сантен.

— Это — не фламандский, — стал отрицать Майкл. — Это — язык африкаанс, южноафриканский голландский.

— Это фламандский язык, — сказала Анна, подходя к нему. — И любой человек, говорящий по-фламандски, — желанный гость в этом доме. — Она потянулась к Майклу.

— Осторожно, — с тревогой сказала ей Сантен. — Его плечо…

Она соскользнула на землю, и вдвоем они помогли Майклу спешиться и довели его до двери кухни.

Дюжина поваров могла бы обеспечить на этой кухне банкет на пятьсот гостей, но сейчас лишь в одной из плит горел небольшой огонь, и женщины усадили Майкла перед ней.

— Принеси немного своего знаменитого бальзама, — приказала Сантен, и Анна заторопилась прочь.

— Вы — фламандки? — спросил Майкл. Он был очень доволен, что языковый барьер испарился.

— Нет-нет. — Сантен огромными ножницами по кусочкам срезала обуглившиеся остатки рубашки с его ожогов. — Анна родом с севера, была мне кормилицей, когда умерла моя мать, а теперь считает, что она и вправду моя мать, а не просто служанка. Она научила меня этому языку с колыбели. Но где вы научились ему?

— Там, откуда я родом, все говорят на фламандском.

— Я рада, — сказала Сантен, и Майкл не совсем понял, что она имела в виду, потому что ее взгляд был прикован только к его ожогам.

— Я высматриваю вас каждое утро, — произнес он тихо. — Мы все, когда летаем, ищем вас.

Сантен ничего не ответила, но он увидел, как ее щеки снова покрылись тем красивым темно-розовым румянцем.

— Мы зовем вас нашим счастливым ангелом — l'ange du bonheur.

Она засмеялась:

— А я называю вас le petit jaune, маленький желтенький — желтый «сопвич»! — Майкл ощутил, как его охватывает восторг: она выделяла его из всех! Сантен продолжала: — Я жду, чтобы все вы, все возвращались, считаю моих цыплят. Но как часто они не прилетают, особенно новенькие! Тогда я плачу о них и молюсь. Но вы и зеленый самолет всегда возвращаетесь домой, и я так радуюсь за вас.

— Вы очень добры, — начал Майкл, но в эту минуту Анна с шумом возвратилась из кладовой, неся глиняный кувшин, от которого пахло скипидаром, и настроение было испорчено.

— Где папа? — строго спросила Сантен.

— В подвале, занимается животными.

— Нам приходится держать скот в погребах, — объяснила Сантен, подойдя к каменной лестнице, ведущей вниз, — иначе солдаты крадут цыплят и гусей, и даже дойных коров. Мне с трудом удалось сохранить Облако.

Она громко закричала куда-то вниз:

— Папа! Где ты?

Послышался приглушенный ответ, и Сантен крикнула снова:

— Нам нужна бутылка коньяку, — тут ее голос стал предостерегающим. — Нераспечатанная, папа. Это не для стола, а в медицинских целях. Не для тебя, а для пациента… вот, держи.

Сантен бросила вниз по лестнице связку ключей; спустя некоторое время раздались тяжелые шаги, и большой косматый человек с толстым брюхом неуклюже ввалился в кухню с прижатой к груди, словно дитя, бутылкой коньяка.

У него была такая же, как и у дочери, густая копна курчавых волос, но с седыми прядями, свисавшими на лоб. Широкие и навощенные усы впечатляюще заострялись. Человек уставился на Майкла своим единственным темным, поблескивающим глазом. Другой глаз был закрыт черной суконной круглой повязкой пиратского вида.

— Кто это? — спросил он.

— Английский летчик.

Сердитый взгляд смягчился.

— Дружественный воин. Товарищ по оружию — еще один из тех, кто уничтожает проклятых бошей!

— Ты за последние пятьдесят лет не уничтожил ни одного боша, — напомнила ему Анна, не отрывая взгляда от ожогов Майкла, но человек не слушал ее и шел на Майкла, раскрыв объятия, как медведь.

— Папа, осторожней. Он ранен.

— Ранен! — вскричал папа. — Коньяк! — Эти слова, похоже, были связаны у него между собой. Нашел два тяжелых стеклянных стакана, поставил на кухонный стол, подышал на них, издавая сильный запах чеснока, вытер полами своего пиджака бутылку и сломал красный воск на ее горлышке.

— Папа, но ты же не ранен, — грозно проговорила Сантен, когда он наполнил оба стакана до краев.

— Я не стал бы оскорблять мужчину столь очевидной доблести, предлагая ему выпить в одиночку. — «Пират» поднес один из стаканов Майклу:

— Граф Луи де Тири, к вашим услугам, милостивый государь.

— Капитан Майкл Кортни. Королевский летный корпус.

— A votre sante, Capitaine[42]!

— A la votre, Monsieur Comte![43]

Граф выпил с неприкрытым наслаждением, вздохнул, вытер свои великолепные темные усы тыльной стороной ладони и, обратившись к Анне, изрек:

— Продолжай лечение, женщина.

— Сейчас будет щипать, — предупредила Анна. Майкл подумал, что она имела в виду коньяк, но Анна зачерпнула пригоршню мази из глиняного кувшина и шлепнула ее на ожоги.

Майкл издал негромкий страдальческий стон и попытался встать, но Анна удержала его одной громадной, огрубевшей, красной от работы рукой.

— Забинтуй, — приказала она Сантен, и, пока девушка наматывала бинты, страшная боль стала стихать и уступила место успокаивающему теплу.

— Сейчас лучше, — признал Майкл.

— Конечно, лучше, — утешила Анна. — Моя мазь известна как средство от всего — от оспы до геморроя.

— Как и мой коньяк, — пробормотал граф и снова наполнил оба стакана.

Сантен подошла к корзине с чистым бельем, стоявшей на кухонном столе, достала одну из свежевыглаженных рубашек графа и, несмотря на протесты отца, помогла Майклу надеть ее. Пока она придумывала, как подвязать раненую руку своего пациента, за окнами послышалось стрекотание мотора и Майкл углядел знакомую фигуру на столь же знакомом мотоцикле, затормозившем так резко, что гравий с дорожки полетел в стороны.

Мотор потрещал и замолк, а обеспокоенный голос позвал:

— Майкл, мой мальчик, где ты?

Дверь распахнулась и пропустила лорда Эндрю Киллигеррана в неизменной шотландской шапочке. Его сопровождал молодой врач в форме медицинской службы армии Великобритании.

— Слава Богу, вот ты где! Не паникуй, дружище, я привез тебе костоправа… — Эндрю подтащил врача к табурету Майкла и заговорил с облегчением и оттенком досады в голосе: — Похоже, что уж кто-кто, а ты чертовски хорошо без нас обходишься! Я совершил набег на местный полевой госпиталь. Под дулом пистолета захватил этого медика, терзался из-за тебя, а ты сидишь себе со стаканом в руке и…

Эндрю умолк и впервые взглянул на Сантен, абсолютно забыв о состоянии Майкла.

— Это правда! — продекламировал он на удивительно звучном французском, истинно по-галльски грассируя «р». — Ангелы действительно ходят по земле.

— Немедленно отправляйся в свою комнату, дитя, — рявкнула Анна, и ее лицо приобрело выражение, подобное тому, которое имеют устрашающие каменные драконы, что охраняют вход в китайские храмы.

— Я не дитя. — Сантен бросила Анне столь же свирепый взгляд, а потом обернулась к Майклу: — Почему он зовет вас своим мальчиком? Вы намного старше, чем он!

— Он — шотландец, — объяснил Майкл, уже охваченный ревностью, — а шотландцы все чокнутые, и еще у него есть жена и четверо детей.

— Это грязная ложь, — запротестовал Эндрю. — Дети — да, признаюсь в этом, бедные крошки! Но никакой жены, определенно никакой жены.

— Ecossais[44], — пробормотал граф, — великие воины и великие пьяницы. — Затем произнес на приличном английском: — Могу ли я предложить вам коньяку, сударь? — Они заговорили на смеси языков, переходя с одного на другой посреди фразы.

— Не мог бы кто-нибудь любезно представить меня этому образцу мужчины, чтобы я смог принять его щедрое предложение?

— Граф де Тири, имею честь представить лорда Эндрю Киллигеррана. — Майкл жестом пригласил их подойти друг к другу, и они пожали руки— Tiens![45] Настоящий английский милорд.

— Шотландский, мой дорогой друг, а это — большая разница. — Эндрю поднял стакан, приветствуя графа. — Очень рад. Я уверен, что эта красивая молодая леди — ваша дочь… сходство… красивая…

— Сантен, — вмешалась Анна, — отведи своего коня в конюшню и вычисти его.

Сантен не обратила на нее внимания и улыбнулась Эндрю. Это заставило его прекратить свои подтрунивания и уставиться на девушку, потому что улыбка преобразила ее. Казалось, улыбка светится сквозь кожу, словно лампа сквозь алебастровый абажур, освещает зубы, сверкает в глазах, подобно солнечному свету в хрустальном сосуде с темным медом.

— Думаю, мне следует осмотреть нашего пациента. — Молодой армейский врач вывел всех из волшебного оцепенения и вышел было вперед, чтобы размотать бинты Майкла. Анна уловила его жест, даже не поняв слов, и стала между ними всей своей массой.

— Скажите ему, что, если он тронет мою работу, я сломаю ему руку.

— Ваши услуги, боюсь, не потребуются, — перевел Майкл врачу.

— Выпейте коньяку, — утешил его Эндрю. — Он неплох… совсем неплох.

— Вы землевладелец, милорд? — вкрадчиво спросил Эндрю граф. — Конечно же?

— Bien sur[46]… — Эндрю сделал широкий жест, который должен был представить тысячи акров, и в то же самое время поднес свой стакан ближе к доктору, которому граф уже наливал коньяк. Граф наполнил и стакан Эндрю, и тот повторил: — Конечно, имение семьи — вы понимаете?

— Ах! — Единственный графский глаз заблестел, когда отец взглянул на свою дочь. — Ваша покойная жена оставила вас с четырьмя детьми? — Он не до конца понял, о чем говорилось ранее.

— Нет ни детей, ни жены — это все шутки моего веселого друга. — Эндрю указал на Майкла: — Он любит шутить. Дурно, по-английски.

— Ха! По-английски! — Граф расхохотался и хлопнул бы Майкла по плечу, если бы Сантен ни бросилась вперед защитить его от удара.

— Папа, осторожней! Он ранен.

— Вы останетесь на ленч — все, — заявил граф. — Вы убедитесь, милорд, что моя дочь — лучший кулинар в провинции.

— С Божьей помощью и моей, — раздраженно пробурчала Анна.

— Послушайте, мне кажется, что, наверное, мне следует возвращаться, — робко проговорил доктор. — Я чувствую себя в общем-то здесь лишним.

— Мы приглашены на ленч, — сказал ему Эндрю. — Выпейте коньяку, доктор.

— Не откажусь. — Доктор уступил без борьбы.

Граф объявил:

— Необходимо спуститься в погреба.

— Папа… — угрожающе начала Сантен.

— У нас гости! — Он показал ей пустую бутылку из-под коньяка, и она беспомощно пожала плечами.

— Милорд, вы поможете мне в выборе подходящих напитков?

— Почту за честь, господин граф.

Сантен задумчиво посмотрела на эту парочку, под руку спускавшуюся по лестнице.

— Он drole[47], этот ваш друг, и очень вам предан. Посмотрите, как бросился сюда вам на помощь и как пытается очаровать моего папу.

Майкл был удивлен силе своей неприязни к Эндрю в тот момент.

— Учуял коньяк, — тихо проговорил он. — Это — единственная причина его приезда.

— Но как же четверо детей и их мать? — требовательно спросила Анна. Она так же, как и граф, с трудом поняла беседу.

— Четыре матери, — объяснил Майкл. — Четверо детей, четыре разных матери.

— Многоженец! — Анну переполнили потрясение и обида, и лицо ее покраснело.

— Нет-нет, — заверил ее Майкл. — Вы слышали, как он отрицает это. Он — человек чести, он не совершит ничего подобного. Он не женат ни на одной из них.

Майкл не чувствовал ни малейшего угрызения совести, ему был необходим какой-то союзник в семье.

В этот момент счастливая пара вернулась из погребов, нагруженная черными бутылками.

— Пещера Алладина, — радовался Эндрю. — Граф позаботился, чтобы она была полна хороших напитков! — Он поставил полдюжины бутылок на кухонный стол перед Майклом: — Ты только посмотри! Все тридцатилетней выдержки! — Тут он внимательно вгляделся в Майкла: — Ты выглядишь ужасно, старик. Как будто и не жилец.

— Спасибо, — слабо улыбнулся ему Майкл. — Ты так добр.

— Это естественное братское беспокойство… — Эндрю, силясь откупорить одну из бутылок, понизил голос до заговорщического шепота. — Клянусь Богом, она потрясающе хороша! — Он взглянул в другую часть кухни, где женщины трудились над большим медным котлом. — Ты бы с удовольствием щупал ее, а не свои больные места, а?

Неприязнь Майкла к Эндрю вдруг переросла в ненависть.

— Я нахожу это замечание совершенно отвратительным, — сказал он. — Говорить так о молодой девушке, такой невинной, такой хорошей, такой… такой… — запнувшись, Майкл умолк, а Эндрю наклонил голову набок и с удивлением внимательно посмотрел на него:

— Майкл, старина, я опасаюсь, это значительно хуже, чем просто несколько ожогов и ссадин. Потребуется интенсивное лечение. — Он наполнил стакан. — Для начала я предписываю обильную дозу этого превосходного кларета!

Сидевший во главе стола граф извлек пробку из еще одной принесенной бутылки и вновь наполнил стакан врача.

— Тост! — закричал он. — За смятение в рядах проклятых бошей!

— A base boches![48] — закричали все, и как только за это выпили, граф положил руку на круглую повязку, закрывавшую пустую глазницу:

— Они сделали это со мной под Седаном в 1870-м[49]. Они взяли мой глаз, но им пришлось дорого заплатить за это, дьяволам… Sacre bleu[50], как мы сражались! Тигры! Мы были сущие тигры…

— Полосатые коты! — отозвалась Анна из другого конца кухни.

— Ты ничего не знаешь о битвах и о войне; эти храбрые молодые люди — они знают, они понимают! Я пью за них! — И он щедро вознаградил себя вином, а затем громко спросил: — Так, а где же еда?

На ленч было аппетитное рагу из ветчины, колбасы и мозговых костей. Анна принесла миски с горячим рагу, а Сантен сложила на голый стол маленькие булки хрустящего свежего хлеба.

— Теперь расскажите нам, как идет сражение? — потребовал граф, разламывая хлеб и макая его в свою миску. — Когда закончится эта война?

— Давайте не будем портить хорошей трапезы, — отмахнулся от вопроса Эндрю, но граф, у которого на усах были крошки и соус, настаивал:

— Что слышно о новом наступлении союзников?

— Оно будет на западе, снова на Сомме. Именно там нам нужно прорвать германскую линию фронта.

Ответ прозвучал из уст Майкла; он говорил тихо и авторитетно, поэтому почти сразу же все внимание переключилось на него. Даже обе женщины отошли от печи, и Сантен скользнула на скамейку рядом с Майклом, серьезно глядя на него и пытаясь понять английскую речь.

— Откуда вы знаете все это? — перебил граф.

— Его дядя — генерал, — разъяснил Эндрю.

— Генерал! — Граф посмотрел на Майкла с еще большим интересом. — Сантен, разве ты не видишь, что наш гость испытывает затруднение?

И пока Анна бросала угрюмо-сердитые взгляды, Сантен наклонилась над миской Майкла и порезала мясо на удобного размера куски, чтобы он мог есть одной рукой.

— Дальше! Продолжайте! — подгонял граф Майкла. — Что дальше?

— Генерал Хейг[51] создает справа опорный район. На этот раз он сумеет ударить немцам в тыл и уничтожит их передовые позиции.

— Ха! Значит, мы здесь в безопасности. — Граф потянулся за бутылкой кларета, но Майкл покачал головой:

— Боюсь, что нет, по крайней мере, не совсем. С этого участка фронта снимают резервные силы, оборону теперь вместо полков будут держать батальоны: все силы и средства, которые можно отсюда забрать, перемещают, чтобы они приняли участие в новом наступлении через Сомму.

Граф забеспокоился:

— Это преступная наглость: немцы, конечно же, пойдут в контрнаступление тут, чтобы попытаться уменьшить натиск на свои позиции в районе Соммы.

— Линия фронта здесь не удержится? — тревожно спросила Сантен и непроизвольно взглянула в окно. Отсюда были видны холмы на горизонте.

Майкл помедлил:

— О, я уверен, что мы сможем сдерживать их достаточно долго, особенно если битва на Сомме пойдет быстро и успешно, как мы предполагаем. Тогда натиск здесь быстро ослабнет, по мере того, как союзное наступление приведет к захвату немецкого тыла.

— Но что, если наступление сорвется и ситуация снова станет патовой? — тихо по-фламандски спросила Сантен.

Для девушки, да еще слабо владевшей английским, было нелегко сразу схватить суть. Майкл отнесся к ее вопросу с уважением, отвечая на африкаанс, словно говорил с мужчиной:

— Тогда натиск на нас будет велик, особенно потому, что у гуннов превосходство в воздухе. Мы можем снова потерять холмы. — Он сделал паузу и нахмурился: — Им придется вводить в бой резервы. Мы даже, может быть, будем вынуждены отступить вплоть до самого Арраса…

— Аррас! — У Сантен перехватило дыхание. — Это значит… — Она не договорила, но посмотрела вокруг, на свой дом, словно уже прощалась с ним. Аррас находился далеко в тылу.

Майкл кивнул:

— Когда начнется наступление, вы здесь будете в крайней опасности. С вашей стороны было бы благоразумнее покинуть шато и отправиться на юг, в Аррас или даже в Париж.

— Никогда! — вскричал граф, опять переходя на французский. — Де Тири никогда не отступает!

— Кроме как под Седаном, — пробурчала Анна, но граф не снизошел до того, чтобы выслушивать такие легкомысленные речи.

— Я буду стоять здесь, на своей собственной земле. — Он указал на древнюю винтовку системы «шаспо», что висела на кухонной стене: — Вот оружие, с которым я сражался под Седаном. Мы научили бошей бояться его. Они припомнят тот урок. Луи де Тири преподаст им его снова!

— За мужество! — воскликнул Эндрю. — Я поднимаю тост за вас. За французскую доблесть и триумф французского оружия!

Естественно, графу пришлось ответить тостом «За генерала Хейга и наших храбрых британских союзников!»

— Капитан Кортни — южноафриканец, — подчеркнул Эндрю. — Нам следует выпить и за них.

— Ах! — Граф с энтузиазмом откликнулся по-английски: — За генерала… Как зовут вашего дядю? За генерала Шона Кортни и его храбрых южноафриканцев!

— Этот джентльмен, — Эндрю показал на слегка осоловевшего и покачивавшегося рядом на скамье доктора, — офицер Королевской медицинской службы. Превосходной службы, достойной нашего тоста!

— За армейскую медицинскую службу Великобритании! — принял вызов граф, но когда потянулся за своим стаканом, тот задрожал прежде, чем он до него дотронулся; поверхность красного вина покрылась рябью. Граф замер, и все подняли головы.

Стекла кухонных окон задребезжали, и тут же раздался грохот артиллерийского залпа. Немецкие пушки снова начали свою охоту на холмах, злобствуя и лая, подобно диким собакам; и пока присутствующие молча прислушивались к орудийным раскатам, им представлялись страдания и мучения солдат в жидкой грязи окопов всего за несколько миль от того места, где они сидели в теплой кухне, насытив свои животы пищей и добрым вином.

Эндрю поднял стакан и мягко произнес:

— Выпьем за тех бедняг, там, в грязи. Пусть они выживут.

На этот раз даже Сантен отпила от стакана Майкла, и глаза ее наполнились слезами.

— Очень не хотел бы отравлять другим удовольствие, — молодой врач, пошатываясь, встал, — но этот артиллерийский огонь подает мне сигнал к работе: уже отправились в обратный путь, в тыл, санитарные машины.

Майкл попытался подняться вместе с ним и ухватился пальцами за край стола, чтобы удержаться на ногах.

— Я хотел бы поблагодарить вас, господин граф, — официально начал он, — за вашу учтивость… — Слово слетело с языка, и Майкл повторил его, но речь стала невнятной, куда-то пропал смысл того, о чем хотелось сказать. — Я приветствую вашу дочь, мадемуазель де Тири, 1'ange du bonheur[52]… — Ноги подкосились, и Майкл стал мягко оседать.

— Он же ранен! — воскликнула Сантен, бросившись вперед и подхватив его прежде, чем оратор ударился об пол. Попыталась подставить ему свое худенькое плечо. — Помогите мне!

Эндрю, покачиваясь, двинулся ей на помощь, и вдвоем они наполовину вынесли, наполовину вытащили Майкла из кухонной двери.

— Осторожно, его больная рука, — сказала, задыхаясь под своей ношей, Сантен, когда они подняли Майкла, чтобы посадить в коляску мотоцикла. — Не делайте ему больно!

Майкл развалился на подбитом чем-то мягким сиденье с блаженной улыбкой на бледном лице.

— Мадемуазель, вы можете быть уверены, что у него, счастливца, вся боль уже позади. — Неверной походкой Эндрю обошел мотоцикл, чтобы сесть за руль.

— Подождите меня! — закричал доктор, когда они с графом, поддерживая друг друга и непроизвольно раскачиваясь из стороны в сторону, оторвались от дверного косяка и неуклюже стали спускаться по ступеням.

— Забирайтесь, — пригласил Эндрю и с третьей попытки завел свой «ариэль», испустивший рык и синий дым. Доктор вскарабкался на заднее сиденье, а граф засунул одну из двух бутылок кларета, которые были у него в руках, в боковой карман водителя.

— Это чтобы не замерзнуть, — объяснил он.

— Вы — достойнейшие из людей. — Эндрю отпустил сцепление, и «ариэль», взвизгнув, резко развернулся.

— Позаботьтесь о Майкле! — крикнула Сантен.

— Боже, моя капуста! — завопила Анна, увидев, как Эндрю поехал прямиком через огород.

— Able boches![53] — взвыл граф и в последний раз тайком приложился к другой бутылке кларета, прежде чем Сантен смогла забрать и ее, и ключи от погребов.

В конце длинной аллеи, ведущей от шато, Эндрю притормозил и, двигаясь на небольшой скорости, присоединился к маленькой жалкой процессии, просочившейся со стороны холмов и двигавшейся по грязной, изрезанной колеями главной дороге.

Мясницкие фургоны — так неуважительно называли полевые санитарные кареты — были тяжело нагружены жертвами возобновившегося немецкого обстрела. Пыхтя, они преодолевали лужи, а укрепленные ярусами носилки в открытых кузовах раскачивались и накренялись на каждом ухабе. Кровь раненых с верхних коек пропитывала брезент и капала на тех, кто был внизу.

По обочинам беспорядочно брели в тыл маленькие группы способных еще ходить раненых, бросивших свои винтовки и опиравшихся друг на друга. Их раны еще на поле боя неумело замотали бинтами, лица у всех побелели от страдания, глаза лишились какого-либо выражения, форма в грязи, а движения были механическими, безразличными.

Быстро трезвея, доктор слез с заднего сиденья и выбрал из потока людей несколько наиболее серьезно раненых. Двоих погрузили на сиденье, одного — верхом на топливный бак впереди Эндрю, а еще троих — в коляску вместе с Майклом. Доктор бежал за перегруженным «ариэлем», помогая выталкивать его из ям, заполненных грязью, и был уже совсем трезв, когда, проехав по дороге милю, они добрались до укомплектованного добровольцами госпиталя, располагавшегося в нескольких коттеджах при въезде в городишко Морт Омм. Доктор помог своим только что обретенным пациентам выбраться из коляски, а затем повернулся к Эндрю:

— Спасибо. Мне эта передышка была нужна. — Он взглянул на Майкла, все еще без сознания лежавшего в коляске. — Посмотрите на него. Ведь не может же это продолжаться вечно!

— Майкл всего лишь свински напился, вот и все.

Но доктор, возражая, покачал головой:

— Военное переутомление. Контузия. Мы пока недостаточно понимаем это, но, похоже, все же существует предел тому, что эти бедолаги могут выдержать. Сколько времени он пролетал без перерыва — три месяца?

— Он поправится, — голос Эндрю стал свирепым, — он прорвется. — Эндрю, как бы защищая Майкла, положил руку на его раненое плечо, вспомнив, что сам последний раз был в отпуске шесть месяцев назад.

— Посмотрите на него: все признаки. Худой, как жертва голода, — продолжал врач, — дергается и дрожит. А эти глаза — бьюсь об заклад, что он демонстрирует неуравновешенное, нелогичное поведение, при котором угрюмое, мрачное настроение чередуется с настроением безрассудным, буйным? Я правильно говорю?

Эндрю нехотя кивнул.

— Он то называет врагов отвратительными подонками и расстреливает из пулемета тех, кто уцелел при падении немецкого самолета, то вдруг объявляет их доблестными и достойными противниками: на прошлой неделе ударил пилота-новичка за то, что тот назвал их «гуннами».

— Отчаянная храбрость?

Эндрю вспомнил утренние аэростаты, но не ответил на вопрос.

— Ну что же нам делать? — спросил он беспомощно.

Доктор вздохнул, пожал плечами и протянул руку:

— До свидания и удачи вам, майор.

Отворачиваясь, врач уже снимал китель и закатывал рукава.

У въезда в сад, почти у расположения эскадрильи, Майкл вдруг сел, резко выпрямившись в коляске, и со всей торжественностью судьи, произносящего смертный приговор, заявил:

— Меня сейчас вырвет.

Эндрю остановил мотоцикл у обочины и поддержал его голову.

— Весь превосходный кларет! — причитал он. — Не говоря уже о коньяке «Наполеон» — эх, если бы хоть как-нибудь можно было его сберечь!

Шумно облегчив себя, Майкл снова обмяк и столь же торжественно произнес:

— Я хочу, чтобы ты знал, что я влюблен. — И его голова откинулась, он вновь потерял сознание.

Эндрю присел на «ариэль» и зубами вытащил пробку из бутылки с кларетом.

— Это определенно требует тоста. Давай выпьем за твою верную любовь. — Он предложил бутылку телу, лежавшему без сознания рядом. — Не интересуешься?

Отпил из бутылки сам, а когда опустил ее, безотчетно и неудержимо заплакал. Попытался подавить слезы: он не плакал с тех пор, когда ему минуло шесть лет, но тут, вспомнив слова молодого врача о «неуравновешенном и нелогичном поведении», залился слезами. Они катились по щекам, и Эндрю даже не пытался их вытереть. Сидел на водительском сиденье мотоцикла, содрогаясь от молчаливого горя.

— Майкл, мальчик мой, — шептал он. — Что же с нами будет? Мы обречены, у нас не осталось никакой надежды. Майкл, ни у кого из нас, и совсем никакой надежды. — И, закрыв лицо обеими руками, он заплакал так, словно у него разрывалось сердце.

Майкл проснулся от позвякивания посуды на оловянном подносе, поставленном Биггзом подле походной кровати.

Пытаясь сесть, он застонал, но раны заставили его снова лечь.

— Который час, Биггз?

— Полвосьмого, сэр, а весеннее утро просто чудное.

— Биггз… Господи… Что же вы меня не разбудили? Я ведь пропустил утренний патрульный вылет…

— Нет, мы его не пропустили, сэр, — спокойно пробормотал Биггз. — Мы отстранены от полетов.

— Отстранены от полетов?

— Приказ лорда Киллигеррана, отстранены до дальнейших распоряжений, сэр. — Биггз положил большую ложку сахара в кружку с какао и размешал его. — И давно уж пора, если мне будет позволено заметить. Мы летали тридцать семь дней без перерыва.

— Биггз, почему мне так мерзко?

— По сообщению лорда Киллигеррана, мы были мощно атакованы бутылкой коньяка, сэр.

— А до этого я вдребезги разнес старую «летающую черепаху»… — начал припоминать Майкл.

— Размазали ее по всей Франции, сэр, как масло по гренкам, — кивнув, подтвердил Биггз.

— Но мы их добили, Биггз!

— Обоих душегубов, сэр.

— Пари состоялось, я полагаю, Биггз? И вы ведь не проиграли своих денег?

— Да уж, мы сорвали изрядный куш, благодарение вам, мистер Майкл. Вот и награбленное. — И Биггз дотронулся до какого-то предмета на подносе с какао, который оказался аккуратной связкой банкнот — двадцать один фунт. — Три к одному, сэр, плюс ваша начальная ставка.

— Вам полагается десять процентов комиссионных, Биггз.

— Храни вас Бог, сэр. — Две банкноты как по волшебству исчезли в кармане Биггза.

— Так, Биггз. Что еще тут у нас есть?

— Четыре таблетки аспирина с добрыми пожеланиями от лорда Киллигеррана.

— Он, конечно же, летает, Биггз? — Майкл благодарно проглотил таблетки.

— Конечно, сэр. Они взлетели на рассвете.

— Кто с ним в паре?

— Мистер Бэннер, сэр.

— Новичок, — с грустью задумался Майкл.

— С лордом Эндрю будет все в порядке, уж вы не волнуйтесь, сэр.

— Да, конечно, будет… а это что? — Майкл приподнялся.

— Ключи от мотоцикла лорда Киллигеррана, сэр. Он сказал, что, поскольку вы должны передать от него графу «селям» — уж и не знаю, что бы это такое было, сэр, а также его нежное восхищение — молодой леди…

— Биггз… — Аспирин сотворил чудо. Майкл внезапно почувствовал себя легко, беззаботно и весело. Его раны больше не дергало, а голова не болела. — Биггз, — повторил он, — а не могли бы вы приготовить мою парадную форму и слегка пройтись по медным пряжкам суконкой, а по сапогам — щеткой?

Биггз любовно улыбнулся ему:

— Не с визитами ли мы отправляемся, сэр?

— Именно так, Биггз, отправляемся.

Сантен проснулась в темноте и слушала грохот пушек. Они вселяли в нее ужас. Она не могла привыкнуть к этой дикой, жестокой буре, которая бесстрастно несла смерть и неописуемые увечья. Вспомнился конец прошлого лета, когда немецкие батареи находились на расстоянии артиллерийского выстрела от шато. Именно тогда его обитатели покинули верхние этажи огромного дома и переселились под лестницу. К тому времени слуги уже давно сбежали — все, кроме Анны, конечно. Крохотная каморка, которую теперь занимала Сантен, прежде принадлежала одной из горничных.

Весь образ их жизни драматическим образом переменился с тех пор, как над ними пронеслись порывы военной грозы. Хотя дом никогда не содержался в таком же пышном стиле, какому следовали некоторые из других знатных семейств провинции, в нем всегда устраивались званые обеды и приемы, и для обслуживания хозяев было двадцать человек слуг, но теперь владельцы вели почти такое же простое существование, как и их слуги до войны.

Сбросив одеяло, Сантен сбросила с себя и дурные предчувствия и побежала босиком по вымощенному каменными плитами узкому коридору. Анна была в кухне у печки и уже подбрасывала туда наколотых дубовых дров.

— Я собралась к тебе с кувшином холодной воды, — угрюмо сказала она, и Сантен принялась обнимать и целовать Анну, пока та не улыбнулась, а девушка пошла греться у печки.

Анна налила кипятка в медный таз, стоявший на полу, и добавила туда холодной воды.

— Пошли, мадемуазель, — приказала она.

— О, Анна, а это мне необходимо?

— Пошевеливайся!

Сантен нехотя сняла через голову ночную сорочку и поежилась; от холода ее предплечья и маленькие круглые ягодицы покрылись гусиной кожей.

— Скорее. — Она встала в таз, и Анна, опустившись рядом на колени, обмакнула в воду кусок фланелевой ткани. Методичными и деловитыми движениями намылила тело Сантен, от плеч до кончиков пальцев каждой руки, и, глядя на нее, не могла скрыть любовь и гордость, которые смягчили выражение уродливого красного лица.

Девочка прелестно сложена, хотя, возможно, груди и ягодицы маловаты: Анна надеялась сделать их пополнее с помощью хорошей калорийной пищи, как только ее можно будет свободно доставать. Кожа, там, где ее не коснулось солнце, мягкого, цвета сливочного масла, оттенка, а там, где тело было открыто, приобрела темно-бронзовый блеск, который Анна находила в высшей степени некрасивым.

— Ты должна этим летом носить перчатки и платья с длинными рукавами, — выговаривала она. — Загар так не идет тебе.

— Анна, пожалуйста, побыстрей. — Сантен, ежась, обняла руками свою намыленную грудь, но Анна по очереди поднимала ей руки и скребла густые темные вьющиеся волосы под мышками. Мыльная пена длинными извилистыми струями стекала по худым бокам Сантен, на которых просматривались ребра.

— Не надо так сильно! — завопила она. Но Анна уже критически изучала ноги девушки: они были прямые и длинные, хотя уж очень сильные для женщины — это все верховая езда, бег и ходьба. Анна покачала головой.

— Ох, ну что еще теперь? — спросила Сантен.

— Телом ты жесткая, как парень, живот у тебя слишком мускулистый, чтобы носить детей. — Анна еще прошлась фланелевой тканью по ее телу.

— Ой-ой!

— Стой смирно, ты же не хочешь, чтобы от тебя пахло, как от козы, а?

— Анна, разве ты не любишь голубые глаза?

Та заворчала, инстинктивно поняв, куда метит Сантен.

— Какого цвета глаза были бы у младенца, если у его матери — карие, а у отца — красивого светящегося голубого цвета?

Анна шлепнула Сантен фланелью по заду:

— Хватит об этом. Твоему отцу не понравятся такие разговоры.

Сантен не приняла угрозу всерьез, мечтательно продолжала:

— Летчики такие храбрые, разве ты так не считаешь, Анна? Они, должно быть, самые храбрые мужчины в мире. — Она заторопилась: — Быстрее, я не успею посчитать моих цыплят.

Выпрыгнула из таза, забрызгав выложенный плитами пол. Анна завернула ее в нагретое перед печкой полотенце.

— На улице уже почти светло!

— И немедленно возвращайся сюда. Сегодня полно работы. Твой отец перевел нас на голодную диету своей неуместной щедростью.

— Нам нужно было предложить этим доблестным летчикам поесть.

Сантен натянула одежду и присела на табурет, чтобы застегнуть крючки на сапогах для верховой езды.

— И не болтайся по лесу…

— Да тише ты, Анна. — Сантен вскочила и шумно сбежала по лестнице.

— Сразу же возвращайся! — громко крикнула Анна ей вслед.

Облако услыхал приближение девушки и тихо заржал. Обеими руками Сантен обняла его за шею и поцеловала в бархатистую серую морду.

— Bonjour, здравствуй, мой дорогой. — Она стащила у Анны из-под носа два кусочка сахара, и Облако ронял слюну на ладонь, которая кормила его. Сантен вытерла руку о шею коня, и, когда отвернулась, чтобы снять седло с крюка, жеребец подтолкнул ее мордой в поясницу, требуя еще лакомства.

Снаружи было темно и холодно, и наездница пустила жеребца легким галопом, наслаждаясь ледяным потоком воздуха, обдувающим лицо; нос и уши Сантен ярко порозовели, а глаза начали слезиться. На гребне холма девушка, натянув поводья, остановила коня и стала вглядываться в мягкий, оружейно-металлического оттенка блеск рассвета, наблюдая, как небо над длинным горизонтом становится цвета спелых апельсинов. Позади Сантен на фоне неба вспыхивали и гасли резкие, мигающие отсветы артиллерийского огня. Девушка ждала, когда пролетят самолеты.

Даже при орудийных залпах она услышала вдали гул моторов, и вот они, рыча, влетели в желтый рассвет, такие свирепые, быстрые и прекрасные, как соколы; такие, что Сантен вновь почувствовала, как сильнее забилось ее сердце, и она встала на стременах, чтобы приветствовать их.

Ведущим был зеленый самолет, с тигровыми полосами, нанесенными в знак побед, самолет неистового шотландца. Сантен подняла обе руки высоко над головой.

— Лети с Богом и возвращайся невредимым! — прокричала она свое благословение и увидела, как под смешной клетчатой шотландской шапочкой блеснули белые зубы, и зеленая машина, пролетая, покачала крыльями и начала забираться все выше в зловещие, мрачные тучи, которые висели над германскими позициями.

Сантен смотрела, как самолеты улетают, как другая машина пристраивается поближе к зеленому ведущему, образуя боевой порядок, и ее охватила огромная печаль, страшное ощущение неполноценности.

— Почему я не мужчина?! — громко крикнула она. — Почему я не могу отправиться с вами? — Но они уже скрылись из виду, и Сантен направила Облако вниз с холма.

«Они все погибнут, — подумалось ей. — Все молодые, сильные, красивые мужчины, а нам останутся лишь старые, увечные и уродливые». Ее опасения подтвердил отдаленный многоголосый гул орудий.

— Как бы я хотела, о, как бы я хотела… — произнесла она вслух, и жеребец повел ушами, чтобы слышать ее, но Сантен не продолжила, ибо не знала, чего так хотела. Знала только то, что внутри ее была пустота, которую отчаянно требовалось заполнить, огромное желание чего-то, чего сама не знала, и необыкновенная печаль обо всем мире. Сантен отпустила Облако попастись на небольшом поле позади шато и вернулась пешком с седлом на плече.

Отец сидел за кухонным столом, и она поцеловала его как бы между прочим. Повязка на глазу придавала ему лихой вид несмотря на то, что другой глаз воспалился; его лицо было таким же обвисшим и морщинистым, как морда ищейки, пахло чесноком и перегаром от выпитого красного вина.

Как обычно, они с Анной препирались в своей приветливой манере, и, усаживаясь перед «пиратом» и обхватив ладонями большую пузатую кружку с кофе, Сантен вдруг подумала, не спала ли Анна с отцом, и тут же удивилась, почему эта мысль раньше не приходила ей в голову.

Процесс произведения потомства для Сантен, как для деревенской девушки, не составлял тайны. Невзирая на протесты Анны, Сантен всегда помогала, когда к Облаку приводили кобыл из округи. Она единственная, кто мог справиться с большим белым жеребцом, когда он чуял кобылу, и успокоить его, чтобы он смог выполнить свое дело, не повредив себя или предмет своих чувств.

Логически рассуждая, Сантен пришла к выводу, что мужчина и женщина действуют по такому же принципу. Когда она спросила об этом Анну, та вначале пригрозила все рассказать отцу и вымыть ей рот мылом. Сантен терпеливо настаивала до тех пор, пока наконец Анна сиплым шепотом не подтвердила ее подозрения, поглядывая через кухню на графа с таким выражением лица, какого Сантен раньше не приходилось видеть и которое тогда она не могла постичь, но теперь оно приобрело логический смысл.

Глядя, как они спорят и смеются, девушка все расставила на свои места. Был случай, когда, испугавшись сновидения, она отправилась к Анне в комнату, чтобы та ее успокоила, и обнаружила, что кровать пуста. А озадачивающее присутствие под кроватью отца одной из юбок Анны, найденной Сантен, когда она подметала его спальню? Вот и на прошлой неделе из подвала, где помогала графу вычищать импровизированные стойла для домашнего скота, Анна вышла в соломе, прицепившейся сзади к ее юбкам и к пучку седеющих волос на самой его верхушке.

Это открытие каким-то образом усилило в Сантен чувство одиночества и пустоты. Теперь она ощущала себя действительно одинокой, изолированной и ненужной, опустошенной, с засевшей внутри болью.

— Я пойду погулять.

— О, нет. — Анна преградила ей путь. — Нам нужно добыть в дом какой-то еды, раз твой отец отдал все, что у нас было, и, мадемуазель, уж ты мне поможешь!

Необходимо было скрыться от них, чтобы побыть одной, свыкнуться с этим страшным новым душевным одиночеством. Сантен проворно нырнула под вытянутой рукой Анны и распахнула кухонную дверь.

На пороге стоял самый красивый человек, какого она когда-либо видела в своей жизни.

На нем были блестящие сапоги и безукоризненные бриджи для верховой езды, чуть более светлого бежевого цвета, чем форменный китель, сшитый из ткани типа «хаки» [54]. Узкая талия стянута ремнем из глянцевитой кожи и начищенной меди, ремни портупеи пересекали грудь, подчеркивая широкие плечи. На левой стороне груди — «крылышки» знака авиации сухопутных войск Великобритании и ряд разноцветных орденских ленточек, на погонах сверкали значки, указывающие на звание, а форменный головной убор был тщательно помят так, как это принято у ветеранов истребителей, и небрежно посажен над невероятно голубыми глазами.

Сантен отпрянула на шаг, уставилась на это подобие молодого Бога и буквально остолбенела от неожиданности. В желудке у нее, как ей показалось, все превратилось в горячее, тяжелое, как расплавленный свинец, желе, которое стало разливаться вниз по телу, пока не возникло чувство, что ноги больше не могут выдерживать тяжести. Одновременно ей стало очень трудно дышать.

— Мадемуазель де Тири… — Видение военного великолепия заговорило и притронулось в знак приветствия к козырьку фуражки. Голос был знакомым, и Сантен узнала глаза, те небесно-голубые глаза, и левую руку мужчины на узкой кожаной перевязи…

— Мишель… — произнесла она неровным голосом, но затем поправила себя: — Капитан Кортни, — и тут она перешла на другой язык: — Mijnheer Кортни?

Молодое божество улыбнулось Сантен. Казалось невероятным, что этого же человека, взъерошенного, всего в крови и грязи, облаченного в обуглившиеся лохмотья, дрожащего и трясущегося, трогательного и жалкого, оцепеневшего от боли, слабости и опьянения, она помогала грузить в коляску мотоцикла накануне днем.

Когда он улыбнулся, Сантен почувствовала, как земля под ее ногами покачнулась. А когда выровнялась, уже поняла, что ее мир изменил свою орбиту и движется по новому пути среди звезд. Никогда больше жизнь не будет такой, как прежде.

— Eritrez, monsieur[55]. — Она сделала шаг назад, и когда он переступил через порог, из-за стола поднялся граф и поспешил навстречу:

— Как ваши дела, капитан? — Он взял Майкла за руку: — А ваши раны?

— Намного лучше.

— Немного коньяка пошло бы им на пользу, — посоветовал папа и лукаво посмотрел на дочь. После такого предложения желудок Майкла от страха сжался, и он неистово замотал головой.

— Нет, — твердо произнесла Сантен и обернулась к Анне. — Мы должны позаботиться о повязке капитана.

Слабо протестующего Майкла подвели к табурету перед печкой, Анна расстегнула ремни, а Сантен встала сзади и сняла китель с плеч.

Анна размотала повязку и одобрительно заворчала:

— Горячей воды, дитя.

Они осторожно промыли и подсушили его ожоги, а затем намазали их свежей мазью и вновь забинтовали чистыми льняными полосками ткани.

— Они заживают прекрасно, — довольно кивала Анна, пока Сантен помогала Майклу надеть рубашку.

Раньше она и не предполагала, какой гладкой может быть кожа мужчины по бокам и на спине. Темные волосы Майкла вились на затылке и на шее, и он был так худ, что каждый позвонок выступал так же целомудренно, как бусы четок, а вдоль позвоночника обеих сторон были видны две тонкие гряды мышц.

Сантен обошла вокруг Майкла, чтобы застегнуть ему спереди рубашку.

— Вы очень нежны, — сказал он мягко, и девушка не посмела посмотреть ему в глаза, чтобы не выдать себя в присутствии Анны.

Волосы на груди Майкла были упругими и завивались; она почти ненамеренно слегка коснулась их кончиками пальцев. Соски на его плоской твердой груди темно-розовые и совсем крошечные, и все же они затвердели и приподнялись под ее взглядом: это и удивило, и очаровало. Ей и присниться не могло, что такое случается и у мужчин.

— Пойдем, Сантен, — разворчалась на нее Анна, и девушка вздрогнула, вдруг осознав, что рассматривает тело Майкла.

— Я приехал поблагодарить вас. Я не хотел добавлять вам работы.

— Нас это не затруднило. — Сантен все еще не смела взглянуть Майклу в глаза.

— Без вашей помощи я мог бы обгореть до смерти.

— Нет! — воскликнула Сантен излишне выразительно. Мысль о смерти этого чудесного создания была абсолютно неприемлема для нее.

Тут она посмотрела ему в лицо, и ей показалось, что это летнее небо виднеется сквозь щелочки голубых глаз.

— Сантен, у нас много работы. — Голос Анны стал еще более резким.

— Позвольте мне помочь вам, — с жаром вмешался Майкл. — Меня отстранили от полетов, мне не разрешено летать.

Анна, казалось, засомневалась, но граф пожал плечами:

— Еще одна пара рук нам пригодилась бы.

— Это лишь небольшая попытка отплатить вам за добро, — настаивал Майкл.

— Но ваша красивая форма… — Анна в поисках предлога взглянула на его блестящие сапоги.

— У нас есть резиновые сапоги и рабочая одежда, — быстро вмешалась Сантен, и Анна подняла руки в знак капитуляции.

Сантен подумала, что даже рабочий костюм из голубой Serge de Nim[56], или, как ее обычно называли, «денным», и черные резиновые сапоги смотрелись элегантно на высоком поджаром Майкле, когда он спускался в погреб, чтобы помочь графу вычистить стойла.

Остаток утра Сантен и Анна провели в огороде, подготавливая почву для весеннего сева.

Всякий раз, когда под малейшим предлогом Сантен спускалась в погреб, она задерживалась там, где работал Майкл под руководством графа, и они вели полную заминок и смущения беседу, пока Анна не появлялась на лестнице:

— Ну где же эта девчонка?! Сантен! Чем это ты тут занялась? — Будто бы Анна не знала.

Вчетвером они съели ленч на кухне: омлет, приправленный луком и трюфелями, сыр и темный хлеб, бутылка красного вина. Сантен уступила просьбам отца, но все же ключи от погреба ему не отдала. Вино принесла сама.

Вино сделало атмосферу более спокойной, даже Анна выпила стакан и разрешила то же сделать Сантен, и беседа стала приятной и непринужденной, то и дело прерываясь взрывами хохота.

— Ну, капитан… — Граф наконец обернулся к Майклу, и его единственный глаз расчетливо заблестел… — Вы и ваша семья, чем вы занимаетесь в Африке?

— Мы фермеры.

— Арендаторы? — принялся осторожно нащупывать хозяин.

— Нет-нет, — рассмеялся Майкл. — У нас собственная земля.

— Землевладельцы? — Тон графа изменился, ибо, как известно всем на свете, земля представляет собой единственную истинную форму богатства. — Какого размера ваши фамильные имения?

— Ну… — Майкл выглядел смущенным… — довольно велики. Понимаете, они главным образом содержатся в семейной компании — моего отца и дяди…

— Вашего дяди генерала?

— Да, моего дяди Шона…

— Сто гектаров?

— Немного больше. — Майкл смущенно заерзал на скамье и стал вертеть в руках свою булочку.

— Двести? — Граф глядел с таким ожиданием, что Майкл больше не мог уходить от ответа на его вопрос.

— Если взять все вместе — плантации и скотоводческие фермы, а также кое-какую землю, принадлежащую нам на севере, получится примерно сорок тысяч гектаров.

— Сорок тысяч? — Де Тири уставился на него, а потом повторил вопрос по-английски, чтобы устранить возможность недопонимания. — Сорок тысяч?

Майкл кивнул, ощущая неловкость. Только недавно он начал чувствовать некоторое смущение по поводу размеров богатства его семьи.

— Сорок тысяч гектаров! — почтительно выдохнул граф, а затем спросил: — И конечно, у вас много братьев?

Майкл покачал головой:

— Нет, к сожалению, я — единственный сын.

— Ха! — воскликнул граф с явным облегчением. — Не чувствуйте себя из-за этого слишком плохо! — И он по-отечески похлопал Майкла по руке.

Бросив быстрый взгляд на свою дочь, смотревшую на летчика, он впервые понял, что за выражение было на ее лице.

«Вот и правильно, — спокойно подумал де Тири. — Сорок тысяч гектаров — и единственный сын! Его дочь — француженка, и она знает цену каждому су и франку, sacre bleu[57], знает лучше, чем он сам. — Граф любовно улыбнулся ей через стол. — Она, с одной стороны, дитя, а с другой — проницательная и практичная молодая француженка. С тех пор как управляющий бежал в Париж, оставив счета и земельные книги в беспорядке, именно Сантен взяла финансовые бразды в свои руки. Граф и прежде не много занимался деньгами, для него лишь земля навсегда останется единственным настоящим богатством, но дочь… Умница. Она даже пересчитала бутылки в погребе и окорока в коптильне. — Граф набрал полный рот красного вина и стал радостно рассуждать про себя. — После этой бойни, после этой покойницкой останется так мало подходящих молодых людей… а тут сорок тысяч гектаров!»

— Cherie[58], — произнес он вслух. — Если бы капитан взял ружье и добыл нам несколько жирных голубей, а ты наполнила корзину трюфелями — их еще можно отыскать, — что за ужин был бы у нас сегодня вечером! — Сантен захлопала от восторга в ладоши, но Анна, покраснев от гнева, смотрела на него через стол.

— Анна будет сопровождать тебя, — поспешно добавил папа. — Нам же нужен какой-нибудь неподобающий скандал, а разве не так? — «Может быть, это заронит какие-то семена, — подумал он, — правда, если эти семена уже не дали хороших всходов. Сорок тысяч гектаров, merde![59]»

Свинью звали Кайзер Вильгельм, или, для краткости, Маленький Вилли. Это был пегий хряк такой величины, что, когда он ковылял в глубь дубового леса, напомнил Майклу самца гиппопотама. Заостренные уши борова нависали над глазами, а хвост закрутился над спиной, словно моток колючей проволоки, обнажая обширное свидетельство пола, заключенное в ярко-розовый мешок, который выглядел так, будто его варили в кипящем масле.

— Vas-y, Villie! Cherche![60] — закричали Сантен и Анна в один голос; при этом требовалась сила их обеих, чтобы удержать на поводке громадное животное. — Cherche! Ищи!

И боров рьяно обнюхивал сырую шоколадно-коричневую землю под дубами и тащил двух женщин за собой. Майкл следовал за ними, положив лопату на здоровое плечо, радостно смеялся новизне охоты и поторапливался, чтобы не отстать от них.

В глубине леса они набрели на узкий ручей, который стремительно нес замутненные недавними дождями воды, и «охотники» пошли по берегу, пыхтя и подбадривая друг друга криками. Вдруг свинья испустила радостный визг и начала рыть своим мокрым плоским носом мягкую землю.

— Он нашел трюфель! — Сантен пронзительно закричала от волнения, и они с Анной начали тянуть за поводок. — Мишель! — задыхаясь, крикнула девушка через плечо. — Когда мы оттащим его, вам нужно будет очень быстро поработать лопатой. Вы готовы?

— Готов!

Из кармана юбки Сантен достала высохший, сморщенный и заплесневевший от старости кусок трюфеля. Срезала складным ножом тонкий слой и поднесла к носу кабана так близко, насколько могла дотянуться. В течение нескольких мгновений свинья не обращала внимания, но вскоре унюхала запах надрезанного трюфеля и, ненасытно захрюкав, попыталась схватить его слюнявыми челюстями. Сантен отдернула руку и попятилась, а боров пошел следом за ней.

— Быстро, Мишель!

И он бросился копать землю. В полдюжины взмахов обнажил глубоко спрятанный гриб. Анна, упав на колени, освободила его от земли голыми руками. Она вынула покрытый шоколадного цвета земляной коркой эдакий темный шишковатый ком размером почти с ее кулак.

— Поглядите, какой красавец!

Сантен наконец позволила свинье взять из своих пальцев тонкий срез гриба, а когда та проглотила, разрешила ей вернуться к пустой дыре и обнюхать вскопанную землю, чтобы убедиться, что трюфель исчез. И тогда снова крикнула борову «Cherche!», и поиски возобновились. Через час маленькая корзинка была заполнена неаппетитными на вид комковатыми грибами, и Анна потребовала остановиться.

— Хватит, все, что наберем еще, просто сгниет. Теперь за голубями! Посмотрим, умеет ли стрелять наш капитан из Африки!

Они поспешили за боровом, смеясь и отдуваясь, назад через открытое поле к шато, где Сантен заперла трюфели в кладовой, а Анна вернула свинью в стойло в погребе. Затем сняла ружье с крюка на кухне. Передала его Майклу и понаблюдала, как тот открывает затвор и проверяет стволы, затем поднимает ружье к плечу, пробуя баланс. Ожоги немного стесняли движения, но по тому, как он обращался с оружием, Анна определила мастера своего дела, и выражение ее лица смягчилось в знак одобрения.

Майкл, со своей стороны, был удивлен и обрадован, обнаружив, что это почтенного возраста «Холландэнд-Холланд»: только английские оружейники могли создать ствол, который давал бы такую равномерную кучность стрельбы независимо от того, насколько быстро поворачивали ружье.

Он кивнул Анне: «Превосходно!»

Она вручила ему холщовую сумку с патронами.

— Я покажу вам хорошее место. — Сантен повела было Майкла за руку, но, увидев выражение лица Анны, поспешно руку отпустила. — После полудня голуби возвращаются в леса, — пояснила она.

Они прошли по краю лесной опушки, Сантен шла впереди, приподнимая юбки над грязью, так что Майклу были видны ее изредка сверкавшие гладкие белые икры, и его пульс от этого учащался гораздо сильнее, чем от старания не отстать. Анна на своих коротких ногах, похожих на обрубки, осталась далеко позади, но молодые люди не обращали внимания на ее крики: «Подождите, подождите же меня!»

На углу леса, в изгибе того Т-образного массива, который пилоты использовали как ориентир для возвращения на аэродром, проходила залитая водой тропинка, по обеим сторонам которой росли высокие живые изгороди.

— Голуби прилетают оттуда, — указала Сантен в сторону полей и виноградников, разросшихся и заброшенных. — Нам следует ждать здесь.

Ряд живых изгородей представлял превосходное укрытие, и, когда Анна подошла, все они спрятались и принялись смотреть на небо. С севера надвигалось тяжелое низкое облако, угрожая дождем и образуя идеальный театральный фон, на котором натренированный глаз Майкла хорошо различал крошечные точечки голубиной стаи.

— Вон, летят прямо на нас.

— Я их не вижу. — Сантен взволнованно искала стаю. — Где?.. О, да, теперь вижу.

Хотя птицы и летели быстро, траектория их полета была прямой и только слегка опускалась к лесу. Для такого меткого стрелка, как Майкл, стрельба по ним не представляла сложности. Он подождал, пока две птицы не закроют друг друга, и убил обеих первым же выстрелом. Обмякнув, они упали, и, когда остальные, подобно вспыхнувшим огням фейерверка, взметнулись и рассеялись, он сбил из второго ствола третьего голубя, рухнувшего в облаке перьев.

Женщины побежали в поле, чтобы принести птиц.

— Три голубя двумя выстрелами! — Сантен вернулась и встала рядом с Майклом, поглаживая мягкое теплое тельце мертвого голубя и глядя на стрелка.

— Это была случайность, — угрюмо сказала Анна. — Никто не может подстрелить двух голубей намеренно, по крайней мере, на лету.

Следующая стая была больше первой, и птицы летели, сбившись вместе. Майкл подстрелил трех выстрелом из одного ствола, а четвертую — из другого. Сантен, торжествуя, обратилась к Анне:

— Опять случайность? — злорадствовала она. — Как же везет сегодня капитану!

Через полчаса еще две стаи подлетели на расстояние выстрела, и Сантен серьезно спросила:

— Вы никогда не промахиваетесь, Mijnheer?

— Там, наверху, — посмотрел Майкл в небо, — если промахнешься, то ты мертв. Пока я ни разу еще не промахнулся.

Сантен поежилась. Смерть — опять это слово. Смерть была всюду вокруг них, и там, на холмах, откуда в этот момент канонада доносилась подобно глухим раскатам грома, и там, в небе, над ними. Она посмотрела на Майкла и подумала: «Я не хочу, чтобы он умирал… ни за что! Никогда!»

Она встряхнулась, как бы отгоняя мрачные мысли, и с улыбкой попросила:

— Научите меня стрелять.

Просьбу внушил ей Майкл. Это позволило бы ему дотронуться до девушки, даже под ревнивым взором Анны. Он поставил Сантен перед собой и помог ей занять классическую стойку, при которой левая нога выдвигалась вперед.

— Это плечо ниже. — Оба ощущали каждое соприкосновение, как удар тока. — Слегка поверните бедра сюда. — Майкл положил руки ей на бедра. Голос его звучал так, будто он задыхался, когда девушка сильно прижалась к нему ягодицами, и это естественное давление подействовало на него опустошающе.

Первый выстрел отбросил Сантен ему на грудь, и он обхватил ее, поддерживая, а голуби нетронутыми направились к горизонту.

— Вы смотрите на мушку ружья, а не на птицу, — объяснил Майкл, все еще обнимая Сантен. — Смотрите на птицу, и ружье само за ней последует.

От следующего выстрела толстый голубь свалился с неба под восторженный визг обеих женщин, но, когда Анна побежала поднять его, дождь, давно уже готовый пролиться, опустился на них подобно серебряному занавесу.

— Амбар! — прокричала Сантен и со всех ног понеслась вперед по тропинке. Дождь сек верхушки деревьев и миниатюрными снарядами разрывался на коже, так что от его ледяных уколов перехватывало дух. Сантен достигла амбара первой, мокрая блузка приклеилась к телу, и Майклу было точно видно, какой формы у нее грудь. Пряди темных волос девушки налипли на лоб, она отряхивала юбку и смеялась, глядя на него и не делая попытки уклониться от его взгляда.

Вход был со стороны тропинки. Амбар был построен из квадратных желтых каменных блоков, а его соломенная крыша стала ветхой и изношенной, как старый ковер. Половину амбара заполнили кипы соломы, которые поднимались рядами до крыши.

— Это надолго, — мрачно проворчала Анна, разглядывая из-под крыши потоки дождя и стряхивая с себя воду, словно буйвол, выбравшийся из болота. — Мы тут застрянем.

— Давай, Анна, пока ощиплем птиц.

Они удобно расположились повыше, на тюках соломы, причем плечи Сантен и Майкла почти соприкасались, и принялись болтать за работой.

— Расскажите мне об Африке, — потребовала Сантен. — Там что, действительно так темно?

— Это самая солнечная в мире земля, даже слишком много солнца.

— Я обожаю солнце. — Сантен тряхнула головой. — И ненавижу холод и сырость. Для меня никогда бы не могло быть слишком много солнца.

Майкл рассказал ей о пустынях, где никогда не идет дождь.

— Здесь за один день может выпасть осадков больше, чем там за весь год.

— Я думала, что в Африке только черные дикари.

— Нет, — рассмеялся он. — Там полно белых дикарей тоже, а еще черных джентльменов. — И заговорил о крошечных желтокожих пигмеях из лесов Итури[61], ростом всего по пояс белому мужчине, и о гигантских ватуси, которые считают любого, чей рост меньше двух метров, пигмеем, и о тех благородных воинах племен зулу, которые называют себя детьми небес[62].

— Вы говорите так, словно любите их.

— Зулусов? Да, наверное, люблю. По крайней мере, некоторых из них. Мбеджане…

— Мбеанне? — Она неправильно произнесла имя.

— Зулус. Он рядом с моим дядей Шоном с тех самых пор, когда они оба были мальчиками. — Майкл использовал зулусское слово «умфаан», и ему пришлось перевести его девушке.

— Расскажите мне о животных. — Сантен не хотелось, чтобы он умолк. Она была готова беспрерывно слушать его голос и истории. — О львах и тиграх.

— Тигров там нет, — улыбнулся он ей, — но есть множество львов.

И даже руки Анны, занятые ощипыванием птиц, замерли, когда она слушала, как Майкл описывал охотничий лагерь посреди вельда, где они с дядей Шоном оказались окруженными львиным племенем и где им пришлось всю ночь простоять у голов лошадей, защищая и успокаивая их. А в это время огромные блеклые кошки рыскали по краю освещенной костром площадки, издавая рык и ворчание и стараясь выманить лошадей в темноту, где те стали бы легкой добычей.

— Расскажите нам про слонов.

И Майкл описал этих умных животных. Как они движутся своей медленной сомнамбулической поступью, как колышутся их огромные уши, остужая кровь, как устраивают они купание в пыли, высыпая ее себе на голову.

Поведал о замысловатой иерархии отношений в стадах слонов, о том, как старые самцы избегают шума и гама стада в период размножения. («Совсем как твой отец», — заметила Анна.) И о том, как бесплодные старые самки берут на себя обязанности нянь и акушерок, как огромные серые животные устанавливают друг с другом почти такие же отношения, как человеческая дружба, и эти отношения длятся всю их жизнь. Рассказал и про их странную озабоченность смертью: если случается так, что они убивают охотника, мучившего или ранившего их, то зачастую покрывают его тело зелеными листьями, едва ли не пытаясь искупить вину за содеянное. Он объяснил, как в случае ранения или болезни одного из слонов другие в стаде пытаются прийти ему на помощь, поддерживая на ногах своими хоботами, держа с боков своими массивными телами. А когда слон в конце концов падает, то, если это самка, вожак стада покрывает ее, как бы стараясь победить этим смерть.

Последний рассказ пробудил Анну от задумчивости и напомнил ей о роли дуэньи.

— Дождь прекратился, — чопорно объявила она, быстро взглянув на Сантен, и принялась собирать ощипанные голубиные тушки.

Сантен все еще смотрела на Майкла огромными, светящимися, темными глазами.

— Когда-нибудь я поеду в Африку, — тихо произнесла она; он ответил ей пристальным взглядом и кивнул:

— Да. Когда-нибудь.

Это было похоже на торжественный обет. Между ними возникло что-то общее, неразрушимое и понятное им обоим. В этот момент она стала его женщиной, а он — ее мужчиной.

— Пошли, — настойчиво повторила Анна, задержавшись в дверях амбара. — Пока дождь не начался снова. — И потребовалось огромное усилие обоих молодых людей, чтобы встать и последовать за Анной в сырой и роняющий капли дождя мир.

Они медленно тащились на налившихся свинцом ногах по тропинке в сторону шато, идя бок о бок, не касаясь, но так остро ощущая друг друга, что могли бы, пожалуй, и заключить друг друга в объятия.

Из сумерек появились самолеты; летели низко и стремительно, а рев моторов достигал крещендо, когда они проносились над головой. Лидировал зеленый «сопвич». С того места, где стояли Майкл и Сантен, головы пилота не было видно, зато бросались в глаза разрывы в обшивке крыльев и цепочки пулевых пробоин, оставленных пулеметами «шпандау». Пять самолетов, которые следовали за Эндрю, тоже были подбиты. Разрывы и аккуратно пробитые дыры украшали крылья и фюзеляжи.

— Тяжелый день, — тихо пробормотал Майкл, запрокидывая голову.

Еще один «сопвич» летел вслед за другими, его мотор чихал и захлебывался, позади тянулся длинный, непрерывный след пара, одно крыло сместилось — стойки были повреждены. Сантен, следя за ними, содрогнулась и подкралась ближе к Майклу.

— Некоторые из них погибли сегодня, — прошептала она, и ему не пришлось отвечать.

— Завтра ты будешь с ними снова.

— Не завтра.

— Тогда послезавтра… или на следующий день.

И снова не было необходимости отвечать ей.

— Мишель, о, Мишель! — В голосе звучала физическая боль. — Я должна увидеться с тобой наедине! У нас может… у нас может не оказаться другой возможности. С этого момента мы должны каждую драгоценную минуту наших жизней жить так, словно она — последняя!

Эти слова, как удар, потрясли его. Он не мог говорить, и ее голос тоже понизился.

— Амбар, — прошептала Сантен.

— Когда? — Майкл вновь обрел дар речи, и собственный голос показался ему слишком хриплым.

— Сегодня вечером, до полуночи, я приду, как только смогу. Будет холодно. — Девушка посмотрела ему прямо в лицо: условности сгорели в пламени войны. — Ты должен принести одеяло.

И, круто повернувшись, она помчалась догонять Анну, а Майкл смотрел ей вслед, охваченный недоумением и еще неясным восторгом.

Майкл вымылся у насоса на улице возле кухни и снова облачился в свою форму. Когда он вошел в кухню, сочный пирог с голубями, покрытый раскрошившейся поджаристой корочкой, издавал аромат свежих трюфелей, а Сантен то и дело наполняла стакан отца без единого протеста с его стороны. Она подливала и Анне, но не так помногу и украдкой, так, что та, похоже, не замечала этого, хотя ее лицо становилось все краснее, а смех — все более хриплым.

Сантен поставила Майкла командовать граммофоном «Хиз мастерз Войс» [63], самой большой своей ценностью, и поручила заводить его и менять восковые диски. Из огромной медной трубы гремела запись «Аиды» Верди в исполнении оркестра Ла Скала под управлением Тосканини, наполняя кухню прекрасными звуками. Когда Сантен ставила тарелку с пирогом перед Майклом, сидевшим напротив графа, то дотронулась до темных шелковистых локонов у него на затылке и, склонившись, промурлыкала на ухо:

— Я обожаю «Аиду», а вы, капитан?

Граф подробно расспрашивал его о там, что производится в семейных владениях, и Майкл обнаружил, что ему трудно сосредоточиваться на ответах.

— Мы выращивали большое количество черной, австрийской акации, но мой отец и дядя убеждены, что после войны автомобиль полностью заменит лошадь, и поэтому последует резкое сокращение потребности в кожаной упряжи и, следовательно, в красителях из этой акации…

— Как же жаль, что лошадь должна уступить этим шумным вонючим дьявольским штуковинам, — вздохнул собеседник, — но, конечно же, они правы. За бензиновым двигателем — будущее.

— Теперь мы сажаем сосну и австралийский голубой эвкалипт. Это крепеж для шахт, где добывается золото, и сырье для бумаги.

— Совершенно верно.

— Конечно, еще у нас есть сахарные плантации и скотоводческие ранчо. Мой дядя полагает, что скоро появятся суда, оборудованные холодными помещениями, которые повезут подготовленные нами мясные туши по всему миру…

Чем больше граф слушал, тем больше радовался.

— Пейте, мой мальчик, — настоятельно советовал он Майклу в знак своего одобрения. — Вы выпили всего лишь каплю. Напиток вам не по вкусу?

— Он превосходен, однако — le foie — моя печень. — Майкл нажал себе под ребрами, и граф издал сочувственные и полные тревоги звуки. Как француз, он полагал, что большая часть болезней и неприятностей в мире может быть отнесена на счет неисправной работы этого органа.

— Ничего страшного. Но пожалуйста, пусть мое маленькое недомогание не мешает вам. — Майкл сделал самоуничижительный жест, и граф послушно вновь наполнил собственный стакан.

Обслужив мужчин, обе женщины принесли на стол свои тарелки и присоединились к ним. Сантен сидела рядом с отцом и говорила мало. Ее голова поворачивалась то к одному, то к другому мужчине, как бы в почтительном внимании, до тех пор, пока Майкл не почувствовал легкое прикосновение к своей щиколотке и всеми своими нервами не ощутил, что она дотянулась до него под столом ногой. Он виновато задвигался под пристальным взглядом графа, не смея взглянуть через стол на Сантен. Нервно подул на кончики пальцев, словно обжег их о печку, и быстро заморгал.

Нога Сантен исчезла так же тайно, как и появилась, и Майкл выждал две или три минуты, прежде чем потянулся сам. Найдя то, что искал, обхватил ногу девушки своими; краем глаза видел, как она вздрогнула и яркая краска стала заливать снизу вверх сначала шею, а потом щеки и уши. Он повернулся, чтобы рассмотреть ее, и был настолько очарован, что не мог отвести глаза до тех пор, пока граф не заговорил громче.

— И много? — резковато повторил он, и Майкл виновато отдернул ногу.

— Прошу прощения. Я не слышал…

— Капитану нездоровится, — быстро вмешалась Сантен, немного задыхаясь. — Ожоги еще не зажили, и он слишком много сегодня работал.

— Мы не должны его излишне задерживать, — живо согласилась Анна, — если он закончил свой ужин.

— Да-да. — Сантен встала. — Мы должны отпустить его домой отдыхать.

Граф выглядел по-настоящему расстроенным тем, что лишается компании для выпивки, пока Сантен не утешила его:

— Не беспокойся, папа, сиди здесь и допивай свое вино.

Анна проводила парочку на улицу, в темноту кухонного двора, и стояла рядом, уперев руки в бока и зорко следя, как они произносят застенчивые слова прощания. Она выпила ровно столько кларета, сколько было нужно, чтобы притупились ее острые инстинкты, иначе задумалась бы, почему Сантен так захотелось проводить Майкла до самого мотоцикла.

— Могу я снова приехать к вам, мадемуазель де Тири?

— Если вам этого хочется, капитан. Смягченное вином, сердце Анны потянулось к ним.

Потребовалось усилие, чтобы вернуть жесткую решительность.

— До свидания, Mijnheer, — сказала она твердо. — Это дитя схватит простуду. А теперь иди в дом, Сантен.

Граф обнаружил, что совершенно необходимо запить кларет одним или двумя стаканчиками fine de champagne[64]. И серьезно объяснил Сантен, что это устранит кислый привкус вина. Поэтому обеим женщинам пришлось помочь ему добраться до постели. Он совершил это довольно опасное восхождение в спальню, исполняя марш из «Аиды» скорее с жаром, нежели талантливо. Когда добрался до кровати, то повалился, как срубленный дуб, плашмя на спину. Сантен, помогая себе коленями, стянула с отца сапоги.

— Благодарю тебя, моя малышка, твой папа любит тебя.

Вдвоем женщины усадили его и накинули через голову ночную рубаху, а затем позволили ему снова упасть на подголовный валик. Так как ночная рубаха обеспечивала графу приличный вид, они сняли с него бриджи и, перекатив, уложили в постель.

— Пусть ангелы хранят твой сон, красавица, — невнятно пробормотал граф, когда его укрыли стеганым пуховым одеялом, и Анна задула свечу.

Под покровом темноты она протянула руку и погладила взъерошенные жесткие, как щетка, волосы. Наградой был раскатистый храп, и следом за Сантен она вышла из комнаты, мягко притворив за собой дверь.

Сантен лежала и слушала, как вокруг нее в ночи стонет и скрипит старый дом.

Она мудро поступила, что воспротивилась искушению залезть под одеяло полностью одетой, ибо Анна нанесла ей один из своих неожиданных визитов как раз тогда, когда Сантен собралась погасить свечу. Анна села на край кровати, словоохотливая от вина, но не настолько опьяневшая, чтобы не понять, переоделась Сантен в ночную сорочку или нет. Зевая и вздыхая, Сантен пыталась телепатически внушить Анне, что той хочется спать, но когда это не получилось и девушка услышала, как вдали куранты церковных часов в Морт Омм бьют десять, то сама притворилась спящей. Настоящей мукой было лежать смирно и имитировать ровное дыхание, ибо от волнения и нетерпения она вся горела.

Наконец Анна поняла, что разговаривает сама с собой, и стала двигаться по крохотной комнатке, поднимая и складывая сброшенную одежду Сантен, и в конце концов наклонилась над ней, чтобы поцеловать в щеку, а затем пальцами погасила фитиль лампы.

Едва оказавшись одна, Сантен села в постели и обхватила себя руками, испытывая волнение и тревогу от предвкушения свидания. Хотя в душе ей было вполне понятно, какой должен быть финальный результат встречи с Майклом, точная механика всего этого пока оставалась соблазнительно неясной. Процесс логических рассуждений подсказывал, что в широком смысле все не могло уж слишком отличаться от того, чему она сама бессчетное количество раз была свидетельницей в поле и на скотном дворе.

Сантен получила подтверждение этому однажды дремотным летним полднем, когда легкое движение в одном из неиспользуемых стойл привлекло ее внимание. Забравшись на чердак, она сквозь щель стала наблюдать за Эльзой, судомойкой, и Жаком, младшим конюхом, пока постепенно до нее не дошло, что онииграют в петушка и курочку, жеребца и кобылу. Она размышляла об этом много дней, а также с большим вниманием прислушивалась к сплетням женской прислуги. Наконец, набравшись храбрости она отправилась со своими вопросами к Анне.

Все эти изыскания оставили ее в состоянии запутанном и озадаченном. Согласно тому, что сообщила Анна, вся процедура чрезвычайно болезненна и сопровождается обильным кровотечением и страшной опасностью беременности и болезни. Это противоречило тому неумеренному ликованию, с которым другие служанки обсуждали сей предмет, ихихиканью, и приглушенным крикам удовольствия, которые, как она слышала, исходили из уст Эльзы, когда та лежала под Жаком на покрытом соломой полу конюшни.

Сантен знала, что у нее высокий болевой порог, что заметил даже добрый доктор Ле Брюн после того, как без применения хлороформа вправил ей сломанное предплечье. «Она даже не пискнула», — поразился он. Конечно, Сантен знала, что может терпеть боль так же хорошо, как любая из крестьянских девушек в имении, и кроме ее месячных у нее было и другое кровотечение. Зачастую, когда была уверена, что за ней не наблюдают, девушка снимала громоздкое дамское седло со спины Облака, подтыкала юбки и скакала верхом по-мужски. Прошлой весной, когда она ехала без седла, послала жеребца через каменную стену, окаймлявшую северное поле. После резкого приземления по другую сторону стены девушка с размаху ударилась о холку лошади, и боль, как лезвие ножа, пронзила ее тело. Появилась кровь, белая холка покрылась розовыми пятнами, а Сантен стало так стыдно, что, несмотря на боль, она вымыла коня в пруду в конце поля, прежде чем отправиться домой, хромая и ведя за собой Облако.

Нет, ни боль, ни кровь не пугали ее. У тревоги был другой источник. Она смертельно боялась, что Майкл будет в ней разочарован: Анна предупредила ее и об этом.

— А потом мужчины теряют интерес к женщине, les cochons[65].

«Если Майкл потеряет ко мне интерес, я думаю, что умру, — решила Сантен и на мгновение заколебалась. — Я не пойду… я не буду рисковать».

— О, но как же я могу не пойти? — прошептала она вслух и почувствовала, как ее наполняет сила любви и желания. — Я должна. Я просто должна.

Мучаясь от нетерпения, она прислушивалась к тому, как Анна в соседней комнате готовится лечь в постель. Даже после наступления тишины подождала еще, услышала, как церковные часы пробили четверть, а затем половину, и лишь потом выскользнула из-под стеганого пухового одеяла.

Нижние юбки и белье были там, где сложила их Анна. Надевая трусики, Сантен остановилась. «Для чего?» — спросила себя и рукой приглушила смешок, сбросив их.

Она застегнула толстые юбки для верховой езды и жакет, накинула на плечи и голову темную шаль. Неся сапоги в руке, выскользнула в коридор и прислушалась возле двери Анны.

Та низко и ровно храпела, и Сантен на цыпочках спустилась в кухню. Сидя на табурете перед огнем, надела и застегнула на пряжки сапоги и зажгла сигнальный фонарь с помощью вощеного фитиля и огня из печки. Отперла кухонную дверь и выбралась на улицу. Луна находилась в последней четверти и плыла, как остроносый челн, сквозь клочки летящих облаков.

Сантен придерживалась поросшего травой края тропинки, чтобы гравий не хрустел у нее под сапогами, и не открывала заслонку фонаря, но спешила. На севере, на холмах, вдруг ярко вспыхнуло что-то похожее на светящийся оранжевый рассвет, который медленно угасал, а затем послышался гром взрыва, приглушенный ветром.

Фугас! Сантен остановилась на минуту, представляя себе, сколько людей погибло в этой чудовищной неразберихе из земли и огня. Мысль эта подстегнула ее решимость. Кругом так много смерти и ненависти и так мало любви! Она должна хвататься за каждую ее крупицу.

Наконец увидела амбар и побежала. Внутри не видно света, не было и мотоцикла.

Он не пришел. Эта мысль вселила в нее отчаянное желание. Ей захотелось громко позвать его. Она споткнулась о порог амбара и чуть не упала.

— Мишель! — Сантен больше не могла сдерживать себя и услышала панические ноты в собственном голосе, когда прокричала снова «Мишель!» и открыла заслонку фонаря.

Он шел ей навстречу из темноты амбара, высокий, широкоплечий; в свете фонаря его бледное лицо было прекрасным.

— О, я решила, что ты не придешь.

— Ничто, — произнес Майкл тихо, подходя к ней, — ничто в этом мире не могло бы помешать мне.

Чтобы разглядеть его, Сантен откинула голову, задрав подбородок, и они жадно смотрели друг на друга, и все-таки никто из них не знал, что делать дальше, как преодолеть те несколько оставшихся меж ними дюймов, которые казались непреодолимыми.

— Никто тебя не видел? — вдруг выпалил он.

— Нет, нет, я не думаю.

— Хорошо.

— Мишель?

— Да, Сантен.

— Может быть, мне не следовало приходить… может быть, мне надо вернуться?

Она сказала именно то, что требовалось, ибо скрытая в этих словах угроза побудила Майкла действовать и он, потянувшись к девушке, схватил ее почти грубо.

— Нет, никогда… Я не хочу, чтобы ты уходила, ни за что.

Сантен рассмеялась, хрипловато и как бы задыхаясь, и Майкл притянул ее к себе и попробовал поцеловать, но это была неуклюжая попытка. Столкнулись второпях носы, зубы, прежде чем они смогли найти губы друг друга. Когда Майкл нашел губы Сантен, они оказались горячими и мягкими, а рот внутри был шелковистым и на вкус напоминал спелые яблоки. Тут ее шаль съехала с головы вперед, на лицо, наполовину накрыв обоих, и им пришлось разомкнуть объятия, задыхаясь и смеясь от возбуждения.

— Пуговицы, — прошептала она, — твои пуговицы делают мне больно, я замерзла. — И театрально поежилась.

— Извини. — Он взял фонарь и повел ее в глубь амбара. Помог забраться наверх по тюкам соломы, и при свете лампы она увидела, что Майкл сделал гнездо из сена между тюками и выложил его серыми армейскими одеялами.

— Я ездил за ними в свою палатку, — объяснил он, аккуратно ставя вниз лампу, а затем нетерпеливо поворачиваясь к ней.

— Attends![66] — Она использовала привычную форму обращения, чтобы остановить его, и расстегнула пряжку ремня портупеи. — Я буду вся покрыта ссадинами.

Майкл бросил ремень в сторону и снова с силой обнял ее. На сей раз они встретились губами и прильнули друг к другу. Огромные волны желания охватывали Сантен, такого сильного, что она чувствовала головокружение и слабость. Ноги подгибались, Майкл поддерживал ее, и девушка старалась отвечать на поток поцелуев, которыми он осыпал ее губы, глаза, шею, но ей хотелось, чтобы они опустились на одеяла. Сантен нарочно поджала ноги, под тяжестью Майкл потерял равновесие и упал на нее сверху в уложенное одеялами соломенное гнездышко.

— Извини меня. — Он попытался выпутаться, но она крепко обняла его одной рукой за шею и прижала лицо к своему, другой через плечо натянула одеяла. Сантен пробежала руками по лицу Майкла, запустила их в волосы и стала целовать его. Тяжесть тела была такой приятной, что, когда он попытался скатиться, она не позволила, прихватив его ногу своей.

— Свет, — прохрипел Майкл и принялся нащупывать лампу, чтобы закрыть заслонку.

— Нет. Я хочу видеть твое лицо. — Она поймала запястье и потянула руку обратно, прижав к своей груди и глядя ему в глаза. Они были такими красивыми при свете лампы, что ее сердце готово было разорваться… Она задержала его руку на своей груди до тех пор, пока соски не заболели от напряжения.

Все это превратилось в некое исступление от наслаждения и желания, становившегося все более сильным. Наконец оно сделалось невыносимым, и что-то должно было произойти, прежде чем она потеряет сознание от его мощи… Но этого не случилось, и Сантен почувствовала, как возвращается с высоты, и от разочарования сделалась нетерпеливой и почти разозлилась.

Способность критически оценивать происходящее вернулось к ней, она почувствовала, что Майкл находится в затруднительном положении от нерешительности, и по-настоящему рассердилась. Он должен быть властным, ведя ее вверх, туда, куда ей хотелось. Снова взяв его запястье, она повела руку вниз, в то же время двигаясь под ним так, что ее толстые шерстяные юбки задрались и сбились в кучу вокруг талии.

— Сантен, — неожиданно прошептал Майкл, — я не хочу делать того, чего не хочешь ты.

— Tais-toi![67] — Она едва не зашипела. — Тихо! — И поняла, что ей придется вести его все время, придется вести его всегда, потому что он открылся с другой стороны, о которой она прежде не знала, но уже не возмутилась. Так или иначе, все это придало ей ощущение силы и уверенности в себе.

У обоих перехватило дух, когда он дотронулся до нее. Через минуту Сантен отпустила его запястье и стала искать то, что хотела найти, а найдя, вскрикнула — это оказалось таким большим и твердым, что она была ошеломлена. На мгновение подумала, способна ли выполнить задачу, которую взяла на себя, — и тогда решилась. Майкл был неуклюж, и ей пришлось изогнуться немного. И вдруг это случилось, и она задохнулась от потрясения.

Анна была неправа, не было никакой боли, только захватывающее чувство растяжения и заполнения пустоты, а после того, как прошел шок, — чувство великой власти.

— Да, Мишель, да, мой дорогой. — Она поощряла его, когда он входил в нее и стонал, нанося удары во ее распятую плоть, и легко сносила эту атаку. Знала, что в эти мгновения Майкл принадлежит ей полностью, и наслаждалась этим своим знанием.

Когда последняя судорога охватила его, Сантен увидела, что цвет его глаз при свете лампы изменился на индиго. И все же, хотя в этот момент она любила Майкла с такой силой, что ощущала физическую боль, в глубинах сознания жило крошечное подозрение, что ей чего-то не хватает. Не почувствовала она нужды кричать так, как кричала Эльза лежа под Жаком, и едва подумав об этом, испугалась.

— Мишель, ты все еще любишь меня? Скажи, что ты любишь меня.

— Я люблю тебя больше собственной жизни.

Сантен облегченно улыбнулась в темноте и прижала его к себе, а когда почувствовала, что внутри ее это становится меньше и мягче, ее охватила волна нежной жалости.

— Мой дорогой, вот так, мой дорогой, так, — гладила она крупные упругие локоны на его затылке.

Немного погодя душевное волнение улеглось и она поняла: что-то необратимо изменилось в течение нескольких кратких минут того простого действия, которое они вместе совершили. Мужчина в ее объятиях был физически сильнее, но похож на дитя, спящее дитя, прижавшееся к ней. Сама же Сантен чувствовала себя мудрее и энергичнее, как будто жизнь до того момента была слишком умиротворенной, подобной кораблю, дрейфующему без ориентиров, но теперь она, как большой корабль, подгоняемый пассатом, шла к цели на всех парусах.

— Проснись, Мишель. — Сантен легонько встряхнула его, он что-то забормотал и пошевелился. — Ты не можешь сейчас спать, поговори со мной.

— О чем?

— О чем угодно. Расскажи мне об Африке. Расскажи мне, как мы вместе отправимся в Африку.

— Я тебе уже рассказывал об этом.

— Я хочу все услышать снова.

Она лежала, прижавшись к нему, и жадно слушала, задавая вопросы всякий раз, когда у него начинал заплетаться язык.

— Расскажи мне о своем отце. Ты не сказал, как он выглядит.

Так они проговорили всю ночь, прижавшись друг к другу в коконе из серых одеял.

А потом — им обоим показалось, что слишком рано, — пушки вдоль холмов завели свой убийственный хор, и Сантен притянула возлюбленного к себе в порыве отчаянного желания: «О Мишель, я не хочу уходить!» Но оторвалась, села и стала одеваться.

— Это было самым прекрасным из того, что когда-либо происходило со мной, — прошептал Майкл, наблюдая за ней, и в свете фонаря и мерцающем свечении вспышек орудийных выстрелов ее глаза были огромными и нежными, когда она снова повернулась к нему.

— Мы ведь поедем в Африку, правда, Мишель?

— Я обещаю тебе, что поедем.

— И я рожу твоего сына при свете солнца, и мы станем жить-поживать и добра наживать, совсем как в сказке, правда, Мишель?

Они пошли по тропинке, крепко обнявшись под шалью Сантен, и у угла конюшни поцеловались с молчаливою силой, после чего Сантен вырвалась из его объятий и убежала прочь через вымощенный двор.

Она не оглянулась у кухонной двери, а сразу исчезла в огромном темном доме, оставив Майкла одного в безотчетной грусти, тогда как он должен был бы испытывать радость.

Биггз стоял над походной кроватью и с любовью смотрел на спящего Майкла. Старший сын Биггза, погибший в траншеях под Ипром год назад, был бы сейчас такого же возраста. Майкл выглядел таким изнуренным, бледным и измученным, что Биггзу пришлось сделать над собой усилие, чтобы тронуть его за плечо и разбудить.

— Который час, Биггз? — Летчик, покачиваясь, сел в постели.

— Время позднее, сэр, и солнце светит, но мы не летаем, мы все еще отстранены от полетов, сэр.

И тут произошла странная вещь — Майкл улыбнулся Биггзу такой глупой, почти идиотской улыбкой, какую Биггз никогда прежде не видел. Это его обеспокоило.

— Боже, Биггз, я себя прекрасно чувствую!

— Я рад, сэр. — С внезапной болью Биггз подумал, что это, может быть, жар. — Как наша рука, сэр?

— Наша рука в чудесном состоянии, чертовски чудесном, благодарю вас, Биггз.

— Я бы не будил вас, но майор требует вас к себе. Он хочет вам показать что-то важное.

— Что такое?

— Мне не разрешено рассказывать, мистер Майкл, это строжайшие указания лорда Киллигеррана.

— Молодчина, Биггз! — без очевидной причины воскликнул Майкл и выпрыгнул из койки. — Никогда и не рассказывайте, чтобы лорд Киллигерран не заждался.

Майкл ворвался в офицерскую столовую и был разочарован, обнаружив, что она пуста. Ему хотелось поделиться с кем-нибудь своим хорошим настроением. Предпочтительнее с Эндрю, но даже дежуривший по столовой капрал покинул свой пост. Стол загромождала посуда, оставленная после завтрака, а журналы и газеты лежали на полу, куда они, очевидно, были брошены в спешке. В одной из пепельниц лежала трубка адъютанта, и от нее все еще поднимались струйки вонючего дыма, что было доказательством того, насколько поспешно была покинута столовая.

Потом Майкл услышал далекий звук взволнованных голосов, доносившийся через открытое окно, которое выходило в сад. Он поспешил на улицу. По штатному расписанию в их эскадрилье должно было быть двадцать четыре пилота, но после недавних изнурительных боев их осталось шестнадцать, включая Эндрю и Майкла. Все они собрались на краю сада, а с ними — механики и наземный персонал, расчеты охранявших летное поле зенитных батарей, прислуга из столовой и денщики — все до единого человека были на поле и, казалось, говорили одновременно.

Они сгрудились вокруг самолета, стоявшего на позиции номер один в передней части сада. За головами толпившихся Майклу были видны только верхние крылья машины и капот мотора, но он почувствовал, как изнутри его охватил внезапный трепет. Никогда прежде не видел он ничего подобного.

Нос машины был длинным, что создавало впечатление мощи мотора, крылья красиво скошены и в то же время V-образно загнуты вверх для большей скорости, а массивные рули должны обеспечить устойчивость и легкость в управлении.

Эндрю с трудом пробрался через окружавшую самолет возбужденную толпу и поспешил навстречу Майклу, задорно держа в углу рта свой янтарный мундштук.

— Привет, а вот и спящая красавица, выходящая, как Венера из морских волн.

— Эндрю, это ведь, конец СЕ-5а, правда? — Майкл перекричал шум толпы, а Эндрю схватил его за руку и потянул за собой к самолету.

Толпа расступилась перед ними, и Майкл подошел совсем близко к самолету, уставившись на него в изумлении. С первого же взгляда он понял, что самолет был тяжелее и крепче, чем даже германские «Альбатросы Д—III». А этот мотор! Громадный! Великанский!

— Двести и-го-го! — Эндрю любовно похлопал по капоту мотора.

— Двести лошадиных сил, — повторил Майкл. — Больше, чем у германского «мерседеса». — Он подошел и погладил красиво склеенное дерево пропеллера, одновременно глядя поверх носа на пулеметы.

На верхнем крыле на станке «фостер» был установлен пулемет «льюис» 303-го калибра, легкое, надежное и эффективное оружие, из которого можно стрелять поверх плоскости вращения пропеллера, а под ним, на фюзеляже перед кабиной, находился более тяжелый «викерс» с синхронизатором, позволяющим вести огонь через вращающийся пропеллер. Два пулемета, наконец-то у них есть два пулемета и достаточно мощный мотор, чтобы нести их в бой!

Майкл издал клич шотландских горцев, которому Эндрю обучил его, а Эндрю отвинтил пробку фляги и окропил несколькими каплями виски кожух мотора.

— Благословенны будьте этот самолет и все, кто летает на нем, — нараспев произнес он и сделал большой глоток из фляги, прежде чем передать ее Майклу.

— Ты летал на нем? — стал допытываться Майкл голосом, охрипшим от перехватившего дыхание виски, и бросил флягу ближайшему из своих братьев офицеров.

— А кто же, черт возьми, пригнал машину из Арраса?

— И как она ведет себя?

— Точно так же, как одна моя молодая знакомая из Абердина[68] — быстрая на подъем, быстрая на спуск, а в промежутке — мягкая и нежная.

Собравшиеся пилоты дружно принялись улюлюкать и свистеть хором, а кто-то завопил:

— Когда у нас будет возможность полетать на ней, сэр?

— А это — по старшинству, — ответил им Эндрю и хитро улыбнулся Майклу. — Эх, если бы только капитан Кортни был в состоянии летать! — И он покачал головой с напускным сочувствием.

— Биггз! — закричал Майкл. — Где моя летная куртка, дружище?

— Я как раз и подумал, что вам она может понадобиться, сэр. — Биггз вышел из толпы за спиной Майкла и развернул куртку так, чтобы его руки скользнули в рукава.

Мощный мотор «вулзли вайпер» бросил СЕ-5а вперед по узкой грязной взлетной полосе, и, когда хвост приподнялся, Майкл получил широкий обзор впереди, над капотом двигателя. Было похоже, что он сидит на высокой трибуне стадиона.

— Я заставлю Мака снять маленькое лобовое стекло, — решил он, — и тогда смогу обнаружить любого гунна за сотню миль.

Поднял большую машину в воздух и улыбнулся, когда увидел, как она начинает набирать высоту.

«Быстрая на подъем», — сказал Эндрю, и Майкл ощутил, как его вжимает в сиденье, когда нос самолета постепенно начал подниматься над горизонтом, и он, как ястреб, взмыл в восходящем потоке теплого воздуха.

«Еще не построили такой „альбатрос“, который теперь мог бы удрать от нас наверх», — восторгался Майкл. На высоте пять тысяч футов он выровнял самолет и пошел на разворот, выполняя его все круче и круче и сильно беря ручку управления на себя, чтобы удержать нос наверху. При этом правое крыло было направлено вертикально вниз, к земле, и кровь отхлынула от головы Майкла, так что все перед глазами стало серым и бесцветным. Затем летчик резко бросил машину в противоположном направлении и закричал от бурной радости в порывах ветра и реве громадного мотора.

— Давайте, вы, ублюдки! — Он повернулся, чтобы взглянуть назад, на германские позиции. — Давайте, смотрите, что мы вам теперь приготовили!

Когда Майкл приземлился, другие пилоты окружили самолет шумной толпой.

— На что он похож, Майк?

— Как набирает высоту?

— Хорошо ли разворачивается?

Стоя на нижнем крыле над ними, Майкл сложил вместе пальцы и поцеловал их, послав поцелуй небу. Днем Эндрю повел летевшую в плотном строю эскадрилью изрешеченных пулями, потрепанных и залатанных старых самолетов «сопвич пап» на главное летное поле в Бертангле. Стоя рядом с ангаром номер три нетерпеливо-восторженной группой, пилоты смотрели, как большие СЕ-5а выкатываются наружу наземными командами и паркуются в длинном ряду на одной линии на стояночной площадке.

Через своего дядю в дивизионном штабе Эндрю договорился о фотографе. Пилоты эскадрильи расположились вокруг командира на фоне новых истребителей, как футбольная команда. Каждый одет во что-то свое, и ни один — в форму. На головах фуражки, пилотки, кожаные шлемы, а Эндрю, как всегда, щеголял в шотландской шапочке. На них были и короткие морские куртки, и кавалерийские мундиры, и летные кожаные пальто с запахом, но все до единого на груди носили вышитые «крылышки» авиации сухопутных войск Великобритании.

Фотограф установил тяжелую деревянную треногу и исчез под черным сукном, а его помощник с пластинами встал рядом. Только один пилот остался в стороне. Хэнк Джонсон, крепкий маленький техасец, которому не было еще и двадцати, единственный американец в эскадрилье. До войны он был объездчиком лошадей, или, как говорил сам, ковбоем, объезжавшим диких пони американских прерий. Хэнк сам заплатил за дорогу через Атлантический океан, чтобы присоединиться к эскадрилье «Лафайет» [69], а оттуда попал к Эндрю в смешанную группу, состоявшую из шотландцев, ирландцев, выходцев из колоний и прочих случайно оказавшихся не на своем месте людей, которые и формировали двадцать первую эскадрилью авиации сухопутных войск Великобритании.

Хэнк стоял позади треноги, держа во рту толстую черную голландскую сигару, и давал озабоченному фотографу мешавшие ему советы.

— Давай, Хэнк, — позвал его Майкл. — Нам здесь нужна твоя симпатичная морда, чтобы фото получилось попривлекательнее.

Хэнк потер свой искривленный нос, принявший такую форму после удара одной из его диких лошадей, и покачал головой.

— А из вас, ребята, никто никогда не слыхивал, что сниматься на фотокарточку — это к несчастью?

На него зашикали, и он приветливо помахал им сигарой.

— Давайте-давайте, но мой папаша оказался укушенным гремучей змеей в тот же самый день, когда впервые в жизни его сняли на фотокарточку.

— Там, в небе, нету никаких гремучих змей, — поддел Хэнка один из летчиков.

— Нету, — согласился Хэнк. — Но то, что там есть, куда хуже, чем целое логово гремучих змей.

Насмешливые крики стали слабее. Собравшиеся посмотрели друг на друга, и один из них сделал такое движение, будто собирался покинуть группу.

— Джентльмены, пожалуйста, улыбнитесь. — Фотограф появился из-под своего черного сукна, заставив их застыть на месте, но улыбки получились чуть натянутыми и слабыми, когда створка аппарата открылась, чтобы запечатлеть летчиков для потомков.

Эндрю постарался побыстрей сменить тему.

— Майкл, выбери пятерых, — приказал он. — Мы, остальные, дадим вам десять минут форы, а вы должны постараться перехитрить нас и организовать хороший перехват, прежде чем мы достигнем Морт Омм.

Майкл возглавил группу из пяти самолетов, которые заняли классически выгодное для засады положение — со стороны солнца, прикрытые клочьями облаков — и блокировали обратный путь в Морт Омм. И все же Эндрю чуть не ускользнул от них: повел свою группу южнее и тайком пробирался почти над самой землей. Этот трюк сработал бы, не будь у Майкла такого острого зрения, но он заметил мгновенную вспышку низко упавшего луча солнца, отраженного лобовым стеклом, с расстояния шести миль и выстрелил красной сигнальной ракетой «Вижу противника», чтобы предупредить своих. Эндрю, поняв, что они обнаружены, набрал высоту, чтобы встретить «противников», и обе группы, сойдясь, образовали карусель пикирующих и кружащихся машин.

Из всей группы Майкл выбрал СЕ-5а, на котором летел Эндрю, и пустился за ним. Они сошлись в замысловатом воздушном дуэте, все сильнее разгоняя большие, мощные машины, стремясь установить верхние пределы их скорости и выносливости. Но так как оба не уступали друг другу в мастерстве и пилотировали однотипные самолеты, ни один их них не мог добиться решающего преимущества. Чисто случайно, когда Эндрю зашел в хвост Майклу и занял положение, из которого можно вести огонь на поражение, Майкл вдруг рывком полностью нажал руль направления без виража. В результате его СЕ-5а занесло в плоском вращении, крутанув с такой силой, что ему чуть не свернуло шею, и Майкл обнаружил, что самолет с ревом несется назад в лоб на атакующего Эндрю.

Лишь мгновенно, как молния, сработавшие рефлексы опытных летчиков-истребителей спасли их от столкновения. Майкл тут же повторил скользящий разворот в горизонтальной плоскости и был сильно отброшен на боковую стенку кабины, ударился своим еще не зажившим плечом о край, так что от боли искры посыпались из глаз, но все же молниеносно завершил маневр и приклеился к хвосту самолета Эндрю. Тот отчаянно изворачивался, но Майкл точно повторял каждый его вираж и держал «противника» в кругу прицела своего «викерса», прижимаясь все ближе, пока ступица пропеллера едва не коснулась руля направления машины Эндрю.

— Нги-дла! — победно взвыл Майкл. — Я поел! — Это был древний зулусский военный клич, который издавали воины вождя Чаки[70], вонзя в живую плоть длинные серебристые лезвия ассагаев[71].

Майкл видел отражение лица Эндрю в зеркале заднего вида на скрещенных подкосах крыла над головой: глаза того широко открылись от смятения и неверия в подобный неслыханный маневр.

Эндрю выпустил зеленую сигнальную ракету, чтобы собрать эскадрилью и присудить победу Майклу. Рассеянные по небу самолеты после команды снова заняли боевой порядок во главе с командиром, и он повел их назад в Морт Омм.

Едва приземлились, Эндрю выпрыгнул из своей машины и, опрометью бросившись к Майклу, схватил его за плечи и стал нетерпеливо трясти.

— Как ты это сделал?.. Как, черт возьми, ты это сделал?!

Майкл быстро объяснил.

— Это невозможно. — Эндрю покачал головой. — Разворот в горизонтальной плоскости… Если бы я сам этого не видел… — Он умолк. — Пошли. Давай попробуем снова.

Два больших истребителя с ревом оторвались от узкой полосы и возвратилась лишь тогда, когда день уже угасал. Майкл и Эндрю выпрыгнули из кабин и упали друг на друга; хлопая один другого по спине и пританцовывая, они двигались по кругу, и это делало их, одетых в теплую толстую летную одежду, похожими на двух танцующих в цирке медведей. Их наземные команды стояли рядом со снисходительными улыбками на лицах до тех пор, пока пилоты немного не остыли, и тогда Мак, главный механик, выступил вперед и притронулся к пилотке:

— Прошу прощения, сэр, но этот цвет уж так мне напоминает церковно-приходское платье моей тещи, сэр, скучный и грязный, и Боже ты мой…

Истребители СЕ-5а были монотонно покрашены заводской грязновато-желто-коричневой краской. Этот цвет, как предполагалось, сделает самолеты незаметными для врага.

— Зеленый, — сказал Эндрю. Многие пилоты, как с германской, так и с британской стороны, считали делом чести, чтобы их самолет был окрашен достаточно ярко, тем самым извещая противника о своем присутствии, бросая ему прямой вызов. — Зеленый, — повторил Эндрю — Ярко-зеленый, под стать моему шарфу, и не забудьте написать на носу «Летающий Хаггис».

— Желтый, пожалуйста, Мак, — откликнулся Майкл.

— И почему это я подумал, что вы выберете именно желтый, а, мистер Майкл? — усмехнулся механик.

— Да, Мак, пока ты будешь этим, заниматься, сними с самолета жуткое маленькое лобовое стекло и подтяни нивелировочные тросы, хорошо?

Все «старики» полагали, что, если подтянуть нивелировочные тросы, можно увеличить скорость еще на несколько узлов.

— Я позабочусь об этом.

— И отрегулируй машину так, чтобы можно было лететь, не держа руки на рычагах управления, — добавил Майкл.

Эти асы — все нервные, каждому это известно. Если СЕ-5а мог бы летать ровно и по прямой и не надо было бы все время касаться рычагов управления пилот освободил бы две руки для стрельбы из пулеметов.

— Именно так я ее и отрегулирую, сэр!

— Да, и еще, Мак, установи прицел пулеметов так чтобы можно было вести огонь с пятидесяти ярдов.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Пока достаточно, Мак, — Майкл улыбнулся ответ, — но я постараюсь придумать что-нибудь еще.

— А я в этом и не сомневаюсь, сэр. Машина будет готова к рассвету.

— Если так, тебя ждет бутылка рома, — пообещал Майкл.

— А теперь, дружище, — широким жестом Эндрю обнял Майкла за плечи, — как насчет того, чтобы выпить?

— Я уже думал, что ты и не предложишь. Офицерская столовая была полна возбужденных молодых людей, жарко и громко обсуждавших новые самолеты.

— Капрал! — крикнул лорд Киллигерран дежурному по столовой через головы собравшихся. — Запишите, пожалуйста, все выпитое сегодня вечером на мой счет. — И пилоты радостно приветствовали командира, прежде чем вновь обратиться к бару, чтобы как следует воспользоваться этим предложением.

Час спустя, когда все глаза уже лихорадочно блестели, а смех достиг той степени резкости, которую Эндрю счел подходящей, он забарабанил по стойке бара, привлекая общее внимание, и торжественно объявил:

— Как величайшему из чемпионов по игре в «бокбок» в Абердине и во всей Шотландии, не говоря уже о дальних Гебридских островах, мне подобает вызвать всех желающих на соревнование в этой древней и благородной игре.

— Поистине подобает! — Майкл многозначительно и насмешливо взглянул на друга: — Соблаговолите набрать себе команду, сэр.

Майкл проиграл жеребьевку, и теперь его команда должна была сгрудиться у дальней стены столовой так, как во время схватки в регби, а в это время прислуга в столовой проворно прятала все бьющиеся предметы. Затем парни Эндрю по очереди разбегались через всю столовую и, прыгнув, со всей силой, какая только возможна, падали поверх сгрудившихся у стен, чтобы разрушить эту группу и таким образом победить вчистую. Если же кто-то из них какой-либо частью тела коснется земли, это означает немедленную дисквалификацию всей команды.

Группа Майкла выдержала тяжесть и силу натиска, и наконец все восемь игроков Эндрю взгромоздились, словно стадо обезьян, на пирамиду Майкла.

С вершины этой кучи Эндрю задал решающий вопрос, который должен определить славную победу или постыдное поражение.

— Бок-бок, сколько пальцев я поднял?

Пытаясь угадать, Майкл вздохнул:

— Три.

— Два! — Эндрю заявил о победе, и с печальным стоном пирамида намеренно развалилась сама; Майкл обнаружил, что ухо Эндрю находится в нескольких дюймах от его рта.

— Послушай, как ты думаешь, я мог бы взять взаймы твой мотоцикл на вечер?

Сдавленный со всех сторон, Эндрю лишь скосил глаза.

— Снова отправляемся подышать воздухом, мой мальчик? — Майкл засмущался и не смог найтись. — Все, что у меня есть, — твое, поезжай с моим благословением и передай счастливой леди мое глубочайшее почтение, ладно?

Майкл поставил мотоцикл в лесу позади амбара и, неся сверток армейских одеял, зашлепал по грязи к входу. Когда он вошел, блеснул свет, — это Сантен подняла заслонку фонаря и посветила Майклу в лицо.

— Bonsoir, monsieur[72].

Она сидела наверху, на тюках соломы, подогнув ноги, и озорно улыбалась ему.

— Какой сюрприз встретить вас здесь.

Он вскарабкался к ней и с силой обнял.

— Ты пришла рано.

— Папа рано лег… — Она не договорила, так как Майкл закрыл ей рот поцелуем.

— Я видела новые самолеты, — прошептала Сантен, когда они разомкнули губы, чтобы отдышаться, — но не знала, который из них — твой. Все одинаковые. Мне было тревожно от того, что я не знаю, в котором — ты.

— Завтра мой самолет будет снова желтым. Мак покрывает его новым слоем лака.

— Мы должны договориться о сигналах, — сказала она, беря одеяла и принимаясь обустраивать гнездышко между тюками соломы.

— Если я вот так подниму руку над головой, это будет означать, что вечером жду тебя в амбаре.

— Именно этот сигнал я и буду высматривать во все глаза. — Сантен улыбнулась ему, а потом похлопала ладонью по одеялам. — Иди сюда. — Ее голос стал хрипловатым и как бы мурлыкающим.

Позже, когда она лежала, прижав ухо к его обнаженной груди, и слушала, как бьется сердце, он слегка пошевелился и прошептал:

— Сантен, так не пойдет! Ты не можешь ехать со мной в Африку.

Она быстро села и внимательно посмотрела на него; линия ее рта стала жесткой, а глаза, темные, как оружейная сталь, опасно светились.

— Ну, представь, что сказали бы люди? Подумай, что будет с моей репутацией, если я стану путешествовать с женщиной, которая мне не жена.

Сантен продолжала смотреть на него, но губы ее смягчились и на них начала появляться улыбка.

— Хотя должно же быть какое-то решение. — Майкл сделал вид, что ломает над этим голову. — Придумал! — Он щелкнул пальцами. — А что, если я женюсь на тебе?!

Она опять легла щекой ему на грудь.

— Только чтобы спасти твою репутацию.

— Ты еще не сказала «да».

— О, да. Да! Миллион раз да!

И тут же в своей манере задала прагматический вопрос:

— Когда, Мишель?

— Скоро, как можно скорее. Я познакомился с твоей семьей, а завтра повезу тебя познакомиться с моей.

— Твоей семьей? — Она отодвинулась. — Твоя семья — в Африке.

— Не вся. Большая ее часть находится здесь. Когда я говорю «большая», то имею в виду не количество, я имею в виду самую важную, хоть и малочисленную, ее часть.

— Не понимаю.

— Поймешь, ma cherie[73], обязательно поймешь!

О задуманном Майкл подробно рассказал Эндрю.

— Если ты попадешься, я стану отрицать, что мне хоть что-то известно обо всем этом нечестивом замысле. Более того, я с большим наслаждением буду председательствовать в военном трибунале, где тебя будут судить, и буду лично командовать расстрельным взводом, — предупредил Эндрю.

Майкл шагами измерил твердую площадку на краю северного поля со стороны имения де Тири, наиболее удаленную от базы эскадрильи. Ему пришлось скрытно, на бреющем полете перемахнуть на ярко-желтом СЕ-5а через посаженные в линию для защиты поля дубы, а затем, почти впритирку перелетев через каменную стену высотой семь футов, убрать скорость и позволить самолету плюхнуться на мягкую землю. Майкл быстро затормозил и, не выключая мотор, выбрался на крыло.

Сантен выбежала из-за угла. Она выполнила его указания и тепло оделась: на ней были отделанные мехом сапоги, желтая шерстяная юбка, желтый шелковый шарф на шее. Поверх всего этого — блестящая накидка из песца, капюшон которой на бегу болтался за спиной. На плече — сумка из мягкой кожи на длинном ремне.

Майкл спрыгнул и закружил ее в своих объятиях.

— Смотри! Я надела все желтое — это твой любимый цвет.

— Умница! — Он опустил ее на землю. — Вот! — Вытащил из кармана шинели взятый взаймы летный шлем и показал, как надеть его поверх густых темных локонов и застегнуть пряжку под подбородком.

— Ну что, правда, у меня теперь доблестный и романтический вид? — спросила Сантен, позируя перед ним.

— Ты просто прекрасна! — И это было правдой. Щеки ее раскраснелись от волнения, а глаза блестели.

— А теперь пошли. — Майкл взобрался на крыло и опустился в крошечную кабину.

— Такая маленькая… — Сантен в нерешительности остановилась на крыле.

— Да и ты ведь тоже, но мне кажется, что ты еще и боишься, а?

— Боюсь! Вот еще! — Она бросила на него мгновенный взгляд, полный совершеннейшего презрения, и начала забираться.

Это оказалось трудным делом, осложнявшимся тем, что ей нужно было поднять юбки выше колен и, рискованно балансируя над открытой кабиной, сесть в нее так, как красивая птица усаживается на свое гнездо, где высиживает яйца. Майкл не смог устоять перед искушением и, пока Сантен опускалась, просунул руку под юбки, почти до соединения обтянутых шелком бедер. Сантен вскрикнула от негодования:

— Вы нахал, месье! — и плюхнулась ему на колени.

Майкл пристегнул ремень безопасности и потерся носом о ее шею под нижним краем шлема.

— Теперь ты в моей власти. Уж отсюда не убежишь.

— Я и сама не уверена, что мне этого хочется, — хихикнула она.

Потребовалось еще несколько минут, чтобы они нашли место для всех юбок и мехов Сантен и убедились, что Майкл сможет работать рычагами управления.

— Все готово, — сказал он ей и порулил в конец поля, выгадывая каждый возможный дюйм, потому что земля была мягкой, а взлетная полоса — короткой. Мак по его просьбе разрядил оба пулемета, а из «викерса» слил охлаждающую жидкость, что экономило почти шестьдесят фунтов веса, но и при этом они были тяжеловаты для взлетной полосы такой длины.

— Держись. — Майкл открыл дроссель, и большой истребитель рванулся вперед.

— Слава Богу, ветер южный, — пробормотал летчик, почувствовав, как самолет отрывается от клейко-грязной земли и изо всех сил стремится поднять их в воздух.

Когда перелетели через дальнюю стену, почти касаясь ее, Майкл слегка накренил машину, чтобы приподнять левое крыло над одним из дубов, после чего стали набирать высоту. Майкл ощущал, насколько Сантен напряжена, и решил, что она и правда боится.

— Теперь мы в безопасности, — попытался перекричать он грохот мотора. Сантен повернула голову, в ее глазах был не страх, а наивысший восторг.

— Как красиво! — И она поцеловала его.

Ему доставило радость осознание того, что она разделяет его страсть к полетам.

— Мы пролетим над шато, — сообщил Майкл и, выполнив резкий крен, снова снизился.

Для Сантен это было вторым из самых чудесных переживаний и впечатлений за всю жизнь. Лучше верховой езды или музыки, почти таким же прекрасным, как любовь Майкла. Она чувствовала себя птицей, орлом, ей хотелось громко кричать о своей радости, задержать это мгновение навсегда. Хотелось всегда быть в небе, где вокруг нее завывает буйный ветер, а крепкая рука мужчины, которого она любит, обнимая, защищает.

Внизу лежал новый мир: знакомые с раннего детства места, теперь представшие ее взору в другом, и очаровательном, измерении.

— Вот таким ангелы и должны видеть мир! — воскликнула она, и Майкл улыбнулся ее фантазии.

Шато вырисовывался впереди; раньше Сантен не представляла, какой он большой, какая розовая и красивая у него крыша из обожженной черепицы. А вот и Облако, на поле за конюшней, скачет галопом, старается обогнать желтый самолет. Сантен рассмеялась и прокричала на ветру:

— Скачи, мой дорогой! — И тут они пронеслись над ним.

В огороде девушка увидела Анну, поднявшуюся от своих растений при звуке мотора, прикрывшую глаза рукой от солнца, всматривавшуюся в них. Анна была так близко, что можно разглядеть недовольную мину на ее красном лице, и Сантен сильно высунулась из кабины. Ее желтый шарф реял позади в воздушной струе, когда она махала Анне, Они пронеслись мимо, оставив ее в огороде с недоуменным лицом.

Сантен смеялась на ветру и кричала Майклу:

— Выше! Лети еще выше!

Он повиновался, а она ни минуты не сидела спокойно, крутилась и прыгала у него на коленях, высовывалась из кабины сначала с одной стороны, потом с другой.

— Смотри! Смотри! Вон монастырь, если бы только монахини могли меня теперь видеть. А вот там — канал, а вот кафедральный собор в Аррасе, о, а там… — Это волнение и энтузиазм были заразительны, и Майкл смеялся с ней, а когда Сантен повернула голову к нему, поцеловал ее, но она отстранилась.

— О, я не хочу пропустить ни секунды!

Майкл выбрал главную базу воздушных сил в Бертангле; там взлетно-посадочные полосы образовывали на фоне темного леса крест из подстриженного зеленого дерна, между перекладинами которого угнездилась группа ангаров и построек.

— Послушай меня, — закричал он ей на ухо. — Ты должна пригнуть голову и не поднимать ее, пока мы будем садиться. — Сантен кивнула. — Как только я скажу, прыгай вниз и беги за деревья. Справа ты увидишь каменную стену. Иди вдоль нее триста метров, пока не достигнешь дороги. Жди там.

Майкл выполнил круг над аэродромом Бертангле как по учебнику, использовав неспешный полет по прямой между вторым и третьим разворотами, чтобы тщательно рассмотреть базу на предмет какой-либо активности, которая могла бы указывать на присутствие старших офицеров или других потенциальных нарушителей спокойствия. Перед ангарами стояло полдюжины самолетов, несколько человек работали около них либо бродили среди строений.

— Похоже, что все спокойно, — пробормотал он и развернулся против ветра. Затем вышел на последнюю прямую. Сантен скрючилась у него на коленях так, чтобы ее не было видно с земли.

Майкл садился с запасом высоты, как новичок: когда они пронеслись над ангарами, он был все еще на высоте пятьдесят футов, а земли самолет коснулся на самом дальнем конце полосы, и Майкл позволил ему выкатиться с полосы и довезти их почти до края леса, и лишь затем круто развернул самолет боком и резко затормозил.

— Вылезай и беги! — сказал он Сантен и поддержал ее, когда она вылезала из кабины. Скрытая от ангаров и построек фюзеляжем СЕ-5а, она подхватила юбки, взяла свою кожаную сумку под мышку и поспешила скрыться среди деревьев.

Майкл вырулил назад к ангарам и поставил самолет на стоянку.

— Вы бы расписались в журнале, сэр, — сказал ему сержант-механик, когда он спрыгнул вниз.

— В журнале?

— Новый порядок, сэр, все полеты должны заноситься в журнал от и до.

— Чертова волокита, — заворчал Майкл. — Теперь без бумажки и сделать ничего нельзя. — Но все же отправился искать дежурного офицера.

— А, Кортни, за вами приехал шофер.

Шофер ждал за рулем черного «роллс-ройса», припаркованного за ангаром номер один, но, как только увидел Майкла, выпрыгнул и встал по стойке «смирно».

— Нкосана! — Он улыбался от огромной радости, зубы блестели на круглом, как луна, лице, и, широко взмахнув рукой, отдал Майклу честь, весь вытянулся в струну, и только рука его слегка подрагивала у козырька. Это был высокий молодой зулус, ростом даже выше капитана, одетый в форму хаки и обмотки, какие носили в Африканском корпусе.

— Сангане! — Майкл ответил на военное приветствие, улыбаясь так же широко, а затем импульсивно прижал зулуса к себе.

— Вижу твое лицо, и кажется, я снова дома. — Майкл говорил по-зулусски легко и быстро.

Оба молодых человека выросли вместе, путешествуя по поросшим травами желтым холмам земли зулусов со своими собаками и охотничьими палками. Обнаженными они вместе плавали в прохладных зеленых заводях реки Тугела и ловили там угрей длиной и шириной с их руки. Готовили добычу на одном и том же коптящем костре и лежали рядом по ночам, изучая звезды и серьезно обсуждая дела маленьких мальчиков, решая, какой жизнью станут жить и какой мир построят, когда будут взрослыми мужчинами.

— Какие новости из дома, Сангане? — расспрашивал Майкл, пока зулус открывал дверь «роллса». — Как поживает твой отец?

Мбеджане, отец Сангане, был слугой, компаньоном и другом Шона Кортни, наследником дома правителей зулусов, и ранее следовал за своим хозяином на другие войны, но теперь стал слишком стар и немощен и вынужден послать вместо себя сына.

Они оживленно болтали, пока Сангане выводил «роллс» с территории базы и поворачивал на главную дорогу. Сидя на заднем сиденье, Майкл стащил с себя летное обмундирование, под ним обнаружилась парадная форма, дополненная «крылышками» и наградами, что красовались под ними.

— Остановись вон там, Сангане, у деревьев.

Майкл выпрыгнул из машины и с тревогой позвал:

— Сантен!

Она вышла из-за ствола одного из деревьев, и Майкл изумленно уставился на нее. Сантен с толком использовала время, и ему стало понятно, зачем была взята с собой кожаная сумка. Майкл никогда прежде не видел ее накрашенной, но она нанесла косметику столь искусно, что поначалу он не мог постичь, в чем же метаморфоза. Просто дело в том, что все достоинства оказались подчеркнутыми, глаза стали еще ярче, кожа еще больше светилась и походила на жемчуг.

— Ты прекрасна, — выдохнул Майкл. Она уже больше не была девочкой-женщиной, овладела новой манерой держаться, приобрела уверенность и внушала ему восхищение.

— Как ты думаешь, я понравлюсь твоему дяде?

— Он влюбится в тебя, как и любой другой мужчина.

Желтый костюм Сантен был своеобразного оттенка, который, казалось, золотил ее кожу и отбрасывал золотое отражение в темные глаза. Поля шляпы в форме котелка — узкие с одной стороны и широкие с другой — приколоты к тулье булавкой с султанчиком зеленых и желтых перьев. Под жакет Сантен надела блузку из тонкого кремового оттенка крепдешина с высоким кружевным воротником, который подчеркивал линию шеи и изящную посадку головки. Сапоги заменены элегантными туфлями.

Он взял обе ее руки и благоговейно поцеловал их, а затем посадил свою спутницу на заднее сиденье лимузина.

— Сангане, эта женщина в ближайшие дни станет моей женой.

Зулус одобрительно кивнул, оценивая девушку так, как оценивал бы лошадь или породистую телку.

— Пусть она принесет тебе много сыновей.

Когда Майкл перевел сказанное, Сантен вспыхнула и рассмеялась:

— Поблагодари его, Майкл, но скажи, что мне бы хотелось по крайней мере одну дочь. — Она оглядела роскошный салон «роллс-ройса». — Такие автомобили есть у всех английских генералов?

— Мой дядя привез его с собой из Африки. — Майкл погладил сиденье из тонкой мягкой кожи. — Это был подарок моей тети.

— Твой дядя поступил оригинально, отправившись на войну в такой колеснице, — кивнула Сантен, — а у твоей тети хороший вкус. Надеюсь, что однажды и я буду в состоянии преподнести тебе подобный подарок, Мишель.

— Я хотел бы поцеловать тебя.

— При людях — никогда, — чопорно ответила она, — но когда мы вдвоем — сколько захочешь.

— Скажи, далеко ли нам ехать?

— Миль пять, но при таком движении на дороге только Богу известно, сколько это у нас займет времени.

Они свернули на главную дорогу между Аррасом и Амьеном. Она оказалась забитой военным транспортом, пушками и санитарными машинами, грузовыми автомобилями тыловых служб, крытыми и открытыми повозками на конской тяге; обочины были запружены солдатами на марше, сгорбившимися под тяжелой выкладкой и казавшимися в своих стальных касках одинаковыми, как грибы.

Майкл ловил возмущенные и завистливые взгляды, пока Сангане прокладывал путь большому блестящему «роллс-ройсу» среди транспорта, двигавшегося в более медленном темпе. С трудом шедшие по грязи люди заглядывали внутрь машины и видели элегантного офицера с хорошенькой девушкой, сидевшей рядом с ним на мягком кожаном сиденье. Тем не менее большинство угрюмых взглядов сменялось улыбками, когда Сантен махала им рукой.

— Расскажи мне о своем дяде, — потребовала она, поворачиваясь к Майклу.

— О, на самом деле он самый обычный малый, и рассказывать-то тут особенно не о чем. Был исключен из школы за то, что избил директора, сражался в войне с зулусами и впервые убил человека, когда ему еще не исполнилось и восемнадцати, заработал свой первый миллион фунтов прежде, чем ему исполнилось двадцать пять, и потерял его в один день. Застрелил несколько сот слонов, когда был профессиональным охотником за слоновой костью, голыми руками убил леопарда. Потом, во время войны с бурами[74], взял в плен Леру, бурского генерала, почти без посторонней помощи заработал еще один миллион фунтов после войны, помогал вести переговоры о хартии Южно-Африканского Союза[75]. Был министром в кабинете Луиса Боты[76], но ушел в отставку со своего поста, чтобы участвовать в этой войне. Теперь командует полком. Ростом весьма высок и может в каждой руке поднять по двухсотфунтовому мешку кукурузы.

— Мишель, я боюсь встречи с таким человеком, — серьезно пробормотала Сантен.

— Но почему же…

— Боюсь, что могу влюбиться в него.

Майкл радостно рассмеялся:

— И я боюсь. Боюсь, что он влюбится в тебя!

Штаб полка временно размещался в заброшенном монастыре на окраине Амьена. Монастырский сад был запущенным и заросшим с прошлой осени, с тех пор, как во время боев монахи покинули его, и кусты рододендронов превратились в джунгли. Постройки монастыря из красного кирпича были покрыты мхом и карабкающейся к серой крыше глицинией. Кирпичи утыканы старыми осколками снарядов.

Молодой военный в чине второго лейтенанта встретил их у парадного входа.

— Должно быть, вы — Майкл Кортни, а я — Джон Пирс, адъютант генерала.

— О, здравствуйте. — Майкл поздоровался за руку. — А где же Ник ван дер Хеевер?

Ник учился с Майклом в школе и был адъютантом генерала с того самого времени, как полк прибыл во Францию.

— О, разве вы не слышали? — Джон Пирс стал серьезным и употребил выражение, обычно звучавшее, когда кто-нибудь спрашивал об убитом знакомом. — Я боюсь, что Ник купил себе «ферму».

— Господи, не может быть!

— Боюсь, что так. Он был на передовой с вашим дядей. Снайпер достал его. — Но внимание лейтенанта было рассеянным. Он не мог отвести глаз от Сантен. Майкл натянуто-вежливо познакомил их и тут же прервал разыгранную лейтенантом пантомиму восхищения.

— Где мой дядя?

— Он просил вас подождать. — Пирс провел их через маленький внутренний садик, который, вероятно, раньше принадлежал аббату. Каменные стены здесь были увиты розами, а в центре аккуратной лужайки на скульптурно оформленном постаменте стояли солнечные часы.

Стол на три персоны накрыт в углу, куда проникало солнце. Дядя Шон, как заметил Майкл, придерживался своего обычного стиля: столовое серебро, изготовленное по королевским образцам, и хрусталь эпохи Стюартов[77].

— Генерал присоединится к вам, как только сможет, но он просил меня предупредить вас, что это будет очень короткий ленч. Понимаете, весеннее наступление… — Лейтенант жестом указал на графин на сервировочном столике. — Тем временем, могу ли я предложить вам хереса или чего-нибудь «с коготками»?

Сантен отрицательно покачала головой, а Майкл кивнул:

— С коготками, пожалуйста. — Хотя он любил своего дядю так же сильно, как и собственного отца, но неумолимо надвигающееся после долгой разлуки появление дяди лишило его спокойствия. Сейчас Майклу было очень нужно что-то такое, что успокоило бы нервы.

Адъютант налил Майклу виски.

— Извините, но у меня действительно есть кое-какие… — Майкл махнул ему, дав понять, что он может идти, и взял Сантен за руку.

— Смотри, — прислонилась она к нему, — на розах и нарциссах начинают появляться почки и бутоны… Все опять пробуждается к жизни.

— Не все, — мягко возразил Майкл. — Для солдата весна — время смерти.

— О, Мишель, — начала было девушка, но умолкла и взглянула в сторону стеклянной двери, к которой Майкл стоял спиной, с выражением, заставившим летчика быстро обернуться.

Вошел мужчина, высокий, прямой и широкоплечий. Он остановился, когда увидел Сантен, и стал смотреть на нее проницательно-оценивающим взглядом. Глаза у него были голубые, а борода — густая, но аккуратно, по-королевски, подстриженная.

«Это глаза Мишеля!» — подумала Сантен, пристально глядя прямо в них и понимая, что эти глаза жестче.

— Дядя Шон! — воскликнул Майкл и отпустил ее руку. Он пошел навстречу, и, когда эти свирепые глаза обратились на него, их выражение смягчилось.

— Мой мальчик.

«Он любит Мишеля… Они любят друг друга очень сильно», — поняла Сантен, рассматривая лицо генерала. Кожа его лица потемнела от солнца и приобрела оттенок и вид какого-то кожевенного изделия, а рядом с уголками рта и вокруг этих невероятных глаз пролегли глубокие морщины. Нос был большой, ястребиный, как у Майкла, лоб — широкий и умный, а над ним густая темная шапка волос с серебряными нитками проседи, которые сверкали в лучах весеннего солнечного света.

Мужчины вели серьезную беседу, все еще держа друг друга за руку и обмениваясь необходимыми заверениями. Пока Сантен наблюдала за ними, вся степень их сходства стала для нее очевидной.

«Они одинаковые, — поняла она, — и отличаются лишь возрастом и силой. Больше похожи на отца и сына, чем на…»

Свирепые голубые глаза вновь обратились к ней.

— Так вот это и есть та самая молодая леди?

— Позволь мне представить мадемуазель де Тири. Сантен, это мой дядя, генерал Шон Кортни.

— Мишель мне много рассказал… очень много… — Сантен споткнулась на английской фразе.

— Говори по-фламандски! — быстро вмешался Майкл.

— Мишель мне все о вас рассказывал, — послушалась она, и генерал радостно заулыбался.

— Вы говорите на африкаанс! — От улыбки весь его облик преобразился. Те черты свирепой грубости, почти жестокости, которые она ощутила, казались теперь иллюзорными.

— Это не африкаанс. — И они погрузились в оживленную дискуссию. Уже в первые несколько минут Сантен обнаружила, что ей нравится генерал, нравится и за сходство с Майклом, и за большие между ними различия, которые она тоже отметила.

— Давайте обедать! — воскликнул Шон Кортни, взял девушку под руку и усадил ее за стол. — У нас так мало времени…

— Майкл пусть сядет там, и мы позволим ему разрезать цыпленка. Я же позабочусь о вине.

Шон предложил тост «За тот следующий раз, когда мы трое встретимся вновь», и все с жаром выпили, слишком хорошо понимая, что стоит за этими словами, хотя здесь не было слышно пушек.

Они непринужденно разговаривали, генерал быстро и без усилий сглаживал любое неловкое молчание, и Сантен поняла, что, несмотря на свою грубоватую внешность, он был интуитивно любезным, но она все время ощущала, как его глаза внимательно ее изучают, и чувствовала, что происходит критическая оценка.

«Очень хорошо, mon General[78], смотрите, сколько хотите, но я — это я и Мишель — мой». И Сантен приподняла подбородок и выдержала пристальный взгляд, отвечала прямо, без жеманства или колебаний, пока не увидела, что генерал улыбнулся и едва заметно кивнул.

«Так вот она какая, та, которую выбрал Майкл, — размышлял Шон. — Я надеялся, что она будет девушкой из его собственного народа, которая будет говорить на его родном языке и придерживаться одной с ним веры. Я бы хотел, черт возьми, узнать о ней побольше, прежде чем дать свое благословение. Я бы заставил их повременить, чтобы подумать друг о друге и о последствиях, но времени нет. Завтра или послезавтра Бог знает что может случиться. Как я могу испортить то, что, возможно, может стать их единственным в жизни мгновением счастья?» Генерал еще немного понаблюдал за Сантен, отыскивая признаки скрытой неприязни и мелочности, слабости или тщеславия, но увидел только маленький решительный подбородок, рот, который мог без труда улыбаться, но так же легко сжиматься, и темные смышленые глаза. «Она упорна и горда, — решил он, — но я думаю, она будет верна, у нее хватит сил пройти весь путь». И тогда улыбнулся, кивнул и увидел, как у Сантен спало напряжение, а еще, прежде чем перевел взгляд на Майкла, заметил, что в ее глазах пробуждаются искренняя любовь и симпатия.

— Ну, хорошо, мой мальчик, ты ведь приехал в такую даль не для того, чтобы жевать эту жилистую птичку. Расскажи мне, зачем ты пожаловал, и попробуй удивить меня.

— Дядя Шон, я попросил Сантен быть моей женой.

Шон тщательно вытер усы и положил салфетку.

«Не испорть им этого, — предупредил себя. — Не нагони ни единого облачка на их радость».

Он взглянул на них и начал улыбаться:

— Ты не удивляешь, ты ошеломляешь меня! Я уже перестал ждать от тебя какого-то разумного поступка. — Обернулся к Сантен: — А у вас, молодая леди, конечно же, оказалось слишком много здравого смысла, чтобы не принять это предложение, не так ли?

— Генерал, я отдаю голову на отсечение, признавая, что это не так. Я приняла его предложение.

Шон с любовью взглянул на Майкла:

— Счастливец! Она для тебя чертовски хороша, не упускай ее!

— Не беспокойтесь, сэр. — Майкл с облегчением рассмеялся. Он не ожидал такого мгновенного признания. Старик все еще может удивлять. Майкл, дотянувшись через стол, взял руку Сантен, а она озадаченно посмотрела на Шона Кортни:

— Благодарю вас, генерал, но вы ничего не знаете обо мне… или моей семье. — Сантен припомнила тот доскональный допрос, которому ее собственный отец подверг Майкла.

— Я сомневаюсь в том, что Майкл намеревается жениться на вашей семье, — сухо произнес Шон. — А что касается вас, моя дорогая… Что ж, я, без ложной скромности, — один из лучших знатоков лошадей в Африке. Могу оценить подходящую молодую кобылку, когда ее вижу.

— Вы называете меня лошадью, генерал? — игриво возмутилась Сантен.

— Я называю вас породистой лошадью, и я был бы удивлен, если бы вы не оказались сельской девушкой и наездницей и если бы у вас не было какой-нибудь довольно замысловатой родословной. Скажите мне, что я не прав, — бросил вызов Шон.

— Ее папа — граф, она скачет так, словно она — кентавр, и у них есть поместье, прежде состоявшее в основном из виноградников, пока гунны не разбомбили его.

— Ха! — Шон смотрел победителем, а Сантен показала жестом, что сдается.

— Он знает все, этот твой дядя.

— Не все… — Шон снова повернулся к Майклу. — Когда вы планируете сделать это?

— Я хотел бы, чтобы мой отец… — Майклу не пришлось закончить свою мысль. — Но у нас так мало времени.

Шон, которому точно было известно, как мало имелось у них времени, кивнул:

— Гарри, твой отец, поймет.

— Мы хотим пожениться прежде, чем начнется весеннее наступление.

— Да. Я знаю. — Шон нахмурился и вздохнул. Некоторые из его пэров могут бесстрастно отправлять туда молодых солдат, но он не столь профессионален, как они. Он знал, что никогда не сможет ожесточиться и привыкнуть к боли и чувству вины за то, что посылает молодых людей на смерть. Начал говорить и остановил себя, снова вздохнул и продолжил:

— Майкл, это только для твоего сведения. Хотя, так или иначе, ты узнаешь об этом довольно скоро. Всем эскадрильям истребителей отдан боевой приказ. Его суть в том, чтобы не дать возможности противнику вести наблюдение с воздуха за нашими позициями. Мы бросим все эскадрильи на то, чтобы помешать германским наблюдателям следить за нашими приготовлениями в течение ближайших недель.

Майкл сидел тихо, обдумывая то, что сказал ему дядя. Это означало, что, насколько он мог себе представить, забегая вперед, будущее будет одной непрерывной беспощадной схваткой с германскими истребителями. Таким образом, его предупредили, что лишь немногие пилоты-истребители могли бы рассчитывать остаться в живых после этой битвы.

— Спасибо, сэр, — произнес Майкл тихо. — Мы с Сантен поженимся скоро… так скоро, как только сможем. Могу я надеяться, что вы будете присутствовать?

— Я могу лишь обещать, что сделаю все, что в моих силах, чтобы присутствовать. — Шон поднял глаза на Джона Пирса, возвратившегося в сад: — Что у тебя, Джон?

— Прошу прощения, сэр. Срочное донесение от генерала Ролинсона[79].

— Я иду. Дай мне две минуты. — И повернулся к своим молодым гостям: — Чертовски ужасный ленч, я сожалею.

— Вино было превосходным, а компания — еще лучше, — возразила Сантен.

— Майкл, иди и найди Сангане и «роллс». Мне нужно поговорить с этой молодой леди конфиденциально.

Шон предложил Сантен руку, и они вслед за Майклом вышли из садика и пошли по крытой галерее по направлению к каменному порталу монастыря. Только стоя рядом с генералом, Сантен поняла, какой он большой, и увидела, что он слегка хромает, так что звук его шагов на каменном полу раздавался неравномерно. Заговорил тихо, но убедительно, слегка наклоняясь над ней, чтобы выделить, сделать весомым каждое слово.

— Майкл — прекрасный молодой человек, он добр, внимателен, чуток. Но не обладает той безжалостностью, которая необходима мужчине в этом мире, чтобы взобраться на вершину горы. — Шон остановился, и Сантен внимательно взглянула на него. — Я полагаю, что у вас есть такая сила. Вы еще слишком молоды, но я верю, что вы станете сильнее. Я хочу, чтобы вы были сильной ради Майкла.

Сантен кивнула, не найдя слов для ответа.

— Будьте сильной для моего сына, — мягко произнес Шон, и она вздрогнула.

— Вашего сына? — В его глазах был ужас, который он поспешно спрятал, поправляя себя.

— Прошу прощения, его отец и я — близнецы, и я иногда думаю так о Майкле.

— Я понимаю, — ответила Сантен, но почему-то почувствовала, что это не было ошибкой. «Однажды я займусь этим, пока не выясню правду».

Шон повторил:

— Присматривайте за ним хорошенько, Сантен, а я буду вашим другом до гробовой доски.

— Я вам обещаю, что буду присматривать за ним. — Она пожала ему руку, и они подошли к входу, где Сангане ждал с «роллс-ройсом». — Au revoir, General[80].

— Да, — кивнул Шон. — До той поры, когда мы снова встретимся. — И помог ей сесть на заднее сиденье автомобиля.

— Я дам вам знать, как только мы выберем день, сэр. — Майкл пожал руку дяди.

— Даже если я не смогу быть с вами, будь счастлив, мой мальчик. — Шон Кортни, долго смотрел, как степенно и спокойно, фырча мотором, «роллс» уезжает по дорожке, а затем нетерпеливо пожал плечами, повернулся и зашагал назад через крытую галерею своими длинными неравномерными шагами.

Спрятав назад в мягкую кожаную сумку свои шляпу, украшения и туфли и надев на ноги отделанные мехом сапоги, а на голову — летный шлем, Сантен на корточках сидела на опушке леса.

Когда Майкл подрулил СЕ-5а к тому месту, где она ждала, и круто развернул самолет боком к стоявшим вдалеке постройкам аэродрома, Сантен опрометью выскочила из укрытия, бросила сумку Майклу вверх и вскарабкалась на крыло. На этот раз она уже не медлила, забираясь в кабину как опытный пилот.

— Пригни голову, — приказал Майкл и развернул машину, приготовившись к взлету.

— Отбой, — сказал он ей, когда они взлетели, и Сантен вновь высунула голову, все такая же нетерпеливая и возбужденная, как и во время первого полета. Они забирались все выше и выше.

— Посмотри, как облака похожи на заснеженные поля, как солнечный свет наполняет их радугами.

Она изгибалась то в одну, то в другую сторону, сидя у него на коленях, чтобы рассмотреть хвостовое оперение самолета, но вдруг в ее глазах появилось насмешливо-странное выражение и, казалось, она потеряла интерес к радугам.

— Мишель? — Сантен снова пошевелилась у него на коленях, на этот раз нарочито и неторопливо.

— Мишель! — Это уже не был вопрос, ее плотные круглые ягодицы совершали такое коварное колебание, которое заставило Майкла смущенно увернуться от них.

— Извини меня! — Он отчаянно пытался уйти от соприкосновения, но ягодицы охотились за ним; потом Сантен повернулась и прошептала ему что-то.

— Только не средь бела дня… Не на высоте же пять тысяч футов!

— А почему бы и нет, mon cheri?[81] — Она наградила его долгим поцелуем. — Никто никогда не узнает. — Майкл почувствовал, что самолет накренился на одно крыло и начал круто снижаться. Он торопливо выровнял машину, а Сантен уже обняла его и начала двигаться у него на коленях в медленном чувственном ритме. — Разве тебе не хочется?

— Но… но… никто прежде этого не делал, по крайней мере, на СЕ-5а. Я не знаю, возможно ли это. — Голос его слабел, самолетом он управлял все более беспорядочно.

— Мы выясним. Ты веди самолет и не тревожься, — твердо произнесла она и слегка приподнялась, подтягивая заднюю полу своего мехового пальто, а вместе с ней желтую юбку.

— Сантен!.. Сантен!!! О, Боже, Сантен!!!

— Это все-таки возможно! — победно воскликнула она и почти немедленно обнаружила в себе такие ощущения, каких даже не могла заподозрить. Почувствовала, что возносится ввысь и за пределы себя самой, словно покидая собственное тело и забирая с собой душу Майкла. Сначала ее ужаснула сила и странность происходящего, но затем все другие эмоции были сметены.

Сантен чувствовала, что падает и кружится, как в водовороте, потом летит выше и выше и вокруг нее ревет буйный ветер, а по бокам волнообразно движутся опоясанные радугой облака. Она услышала, как кричит во весь голос и, засунув все пальцы в рот, попыталась унять собственный крик, но чувство было слишком сильно, чтобы сдержать его. И Сантен откинула голову назад, и кричала, и плакала, и смеялась от этого чуда, а когда высшая точка была пройдена, стала падать с другой стороны в пропасть, кружась, опускаясь вниз мягко, как в снежные хлопья, возвращаясь в собственное тело, чувствуя, как руки Майкла обнимают ее, слыша, как он стонет и судорожно дышит рядом с ее ухом. Она развернулась, неистово обняв его, и воскликнула:

— Я люблю тебя, Мишель, я всегда буду любить тебя!

Мак поспешил навстречу Майклу, как только тот выключил мотор и вылез из кабины:

— Вы как раз вовремя, сэр. В офицерской столовой идет инструктаж пилотов. Майор спрашивает вас, лучше поторопитесь, сэр. — Когда Майкл двинулся по дощатому настилу в сторону столовой, Мак крикнул вслед: — Как он летает, сэр?

— Как птица, Мак. Только снова заряди мне пулеметы.

«Это первый случай, когда он не носился со своей машиной», — с удивлением подумал Мак, глядя на уходящего летчика.

Столовая была полна, все кресла заняты, один или двое новичков стояли сзади у стены. Эндрю сидел на стойке бара, качая ногами и посасывая янтарный мундштук. Он умолк, когда Майкл появился в дверях. — Джентльмены, нам оказали честь. Капитан Майкл Кортни милостиво соизволил присоединиться к нам. Несмотря на другие неотложные и важные дела, он был настолько добр, что посвятил нам час или два, чтобы помочь уладить наши маленькие разногласия с кайзером Вильгельмом II. Я думаю, нам следует продемонстрировать нашу признательность.

Послышался вой и свист, а кое-кто громко выразил свое полное пренебрежение.

— Варвары, — заносчиво сказал им Майкл и упал в кресло, поспешно освобожденное новичком.

— Вы удобно устроились? — спросил Эндрю. — Не возражаете, если я продолжу? Хорошо! Итак, как я говорил, эскадрилья получила срочный пакет, доставленный мотоциклистом менее получаса назад, прямо из штаба дивизии.

Он поднял депешу вверх и помахал ею в вытянутой руке, зажав другой рукой ноздри, так что теперь говорил в нос.

— С того места, где вы сидите, вы можете учуять качество литературного стиля и содержания бумаги…

Последовало несколько попыток расхохотаться, но глаза, смотревшие на Эндрю, были нервно прищурены; то здесь, то там слышалось шарканье ног, один из «стариков» хрустел пальцами, другой грыз ноготь на большом пальце руки, Майкл бессознательно дул на кончики своих пальцев — каждый знал, что этот клочок грубой желтой бумаги, которым перед ними размахивал Эндрю, мог стать для них распоряжением о приведении смертного приговора.

Эндрю, держа бумагу на расстоянии вытянутой руки, прочел:

«Из штаба дивизии, Аррас.

Командиру эскадрильи № 21 авиации сухопутных войск Великобритании, базирующейся близ Морт Омм. Начиная с 24 часов 4 апреля 1917 года вы должны любой ценой воспрепятствовать любому наблюдению противника с воздуха над указанным вам сектором до поступления другого приказа, отменяющего данный».

— Это все, джентльмены. Четыре строчки, сущая безделица, но позвольте мне подчеркнуть краткую фразу «любой ценой», не останавливаясь на ней подробно. — Эндрю сделал паузу и медленно оглядел столовую, наблюдая, как сказанное отражается на каждом напряженном и изможденном лице. «Боже мой, посмотри, как они постарели, — подумал не к месту. — Хэнк выглядит на пятьдесят лет, а Майкл…» Он бросил взгляд наверх, в зеркало над камином, и, увидев свое отражение, нервно провел рукой по лбу, на котором за последние несколько недель поубавилось рыжеватых волос и образовались две глубокие залысины, обнажившие розовую кожу, как отступившая с отливом вода оголяет берег. Неловко опустил руку и продолжил:

— Начиная с пяти утра завтра все пилоты будут совершать по четыре боевых вылета ежедневно до дальнейшего уведомления. На рассвете и перед наступлением темноты мы будем вести наши обычные действия по уничтожению выгодных целей и самолетов противника, но отныне — силами всей эскадрильи. — Эндрю оглянулся, ожидая вопросов, но их не было. — Затем каждое звено будет совершать по два дополнительных боевых вылета — час полета, два часа отдыха; или, как обычно говорят наши друзья в Королевском военно-морском флоте, команда делится на две половины и несет вахту по очереди. Таким образом, мы будем постоянно контролировать воздушное пространство над указанным эскадрилье районом.

Все снова зашевелились, и тогда головы повернулись в сторону Майкла, потому что он был старший и, естественно, выступал их представителем. Майкл подул на свои пальцы, а затем стал их скрупулезно изучать.

— Есть ко мне вопросы?

Хэнк откашлялся.

— Да? — Эндрю выжидательно повернулся к нему, но Хэнк снова затих в своем кресле.

— Давайте разберемся с этим, — наконец заговорил Майкл. — Все мы будем летать по два часа на патрулирование на рассвете и в сумерки, это — четыре часа, а затем еще дополнительные четыре часа в течение дня. Моя арифметика верна — получается восемь часов в воздухе да еще, может быть, с боем в день?

— Ну и голова наш капитан Кортни, — кивнул Эндрю.

— Моему профсоюзу это не понравится. — И все рассмеялись нервным, пронзительным хором, но быстро стихли. Восемь часов — это очень много, слишком много, ни один человек не смог бы проявить столько бдительности и затратить столько нервной энергии, необходимых для того, чтобы выдержать такой продолжительный боевой полет в течение одного дня. Их же призывали делать это день за днем без обещания передышки.

— Есть другие вопросы?

— А обслуживание и ремонт самолетов?

— Мак обещал мне, что сможет его выполнять, — ответил Хэнку Эндрю. — Что-нибудь еще? Нет? Хорошо, джентльмены, напитки — за мой счет.

Но паломничество к бару было жидким, и никто не обсуждал новые приказы. Пили тихо, но решительно, избегая смотреть друг другу в глаза. А что тут обсуждать?

Граф де Тири, имея в перспективе сорок тысяч гектаров пышных сельских земель, высказал восторженное одобрение свадьбе и так пожал руку Майклу, словно сворачивал шею страусу.

Анна прижала Сантен к своей груди.

— Моя малышка! — пропыхтела она, а крупные слезы медленно просачивались из морщин вокруг глаз и потом сбегали по лицу. — Ты собираешься покинуть Анну!

— Анна, не будь такой глупой, ты всегда будешь мне нужна. Ты можешь поехать со мной в Африку. — И тут Анна заплакала во весь голос.

— Африка! — И продолжала еще более скорбно: — Что же это будет за свадьба? Гостей нет, их не пригласить, Рауль, шеф-повар, в окопах сражается с бошами, о, моя детка, это будет позорная свадьба!

— Придет священник, и генерал, дядя Мишеля, обещал… и пилоты из эскадрильи. Это будет чудесная свадьба, — возражала ей Сантен.

— Ни хора, — всхлипывала Анна, — ни свадебного пира, ни подвенечного платья, ни медового месяца.

— Петь будет папа, у него чудесный голос, а мы с тобой испечем пирог и заколем одного из молочных поросят. Можно переделать мамино подвенечное платье, мы с Мишелем можем провести свой медовый месяц здесь, точно так же, как папа и мама.

— О, моя маленькая! — У Анны снова потекли слезы, их не так-то просто было осушить.

— Когда свадьба? — Граф все еще не оставлял руку Майкла. — Назовите день.

— В субботу, в восемь часов вечера.

— Так скоро! — застонала Анна. — Почему так скоро?

Граф ударил себя по бедру, так как его осенило вдохновение:

— Мы откроем бутылку самого лучшего шампанского и, возможно, даже бутылку коньяка «Наполеон»! Сантен, моя малышка, где ключи? — На этот раз она не могла ему отказать.

Они лежали в объятиях друг друга в своем гнездышке из одеял и соломы, и в сбивчивых фразах Майкл пытался объяснить ей новые приказы, данные эскадрилье. Она не могла до конца осознать их страшного смысла. Только поняла, что он подвергнется ужасной опасности, и старалась удержать его изо всех сил.

— Но ты ведь будешь на месте в день нашей свадьбы? Что бы ни случилось, ты придешь ко мне в день нашей свадьбы?

— Да, Сантен, я буду с тобой.

— Поклянись мне, Мишель.

— Я клянусь.

— Нет! Нет! Поклянись самой страшной клятвой, какую только можешь придумать.

— Клянусь своей жизнью и моей любовью к тебе.

— Ах, Мишель, — сказала она и прижалась к нему, наконец удовлетворенная. — Я буду высматривать тебя, когда ты будешь пролетать, каждым ранним утром и каждым вечером и буду видеться с тобой здесь каждую ночь.

Они любили друг друга неистово, с безумием в крови, словно пытались поглотить друг друга, ярость ласк истощила их, и они спали, обнявшись, пока Сантен не проснулась. Птицы в лесу вели перекличку, первый утренний свет просачивался в амбар.

— Мишель! Мишель! Уже почти половина пятого. — При свете лампы она сверилась с золотыми часами, приколотыми к жакету.

— О, Господи! — Майкл начал натягивать одежду, пошатываясь со сна. — Я опоздаю на утренний патруль…

— Нет. Не опоздаешь, если отправишься немедленно.

— Я не могу оставить тебя.

— Не спорь! Иди, Мишель! Иди быстрее.

Сантен бежала, скользя по грязной тропинке, но была полна решимости к моменту взлета эскадрильи быть на холме, чтобы помахать летчикам на прощание.

У конюшни остановилась, тяжело дыша, и сжала ладонями грудь, пробуя восстановить дыхание. Шато был погружен во тьму и лежал, подобно спящему зверю на рассвете, и она почувствовала прилив облегчения.

Медленно пересекла двор, дав себе время отдышаться, а у двери тщательно прислушалась, прежде чем пробраться в кухню. Стянула запачканные грязью сапоги и поставила их в сушильный шкаф, а затем поднялась по лестнице, держась ближе к стене, чтобы не пискнули ступени под ее босыми ногами.

Испытав новый подъем облегчения, она открыла дверь в свою каморку, на цыпочках вошла и закрыла дверь за собой. Повернулась лицом к кровати и застыла от удивления: вспыхнула спичка, ее поднесли к фитилю лампы, и комната расцвела желтым светом.

Анна, которая только что зажгла лампу, сидела на кровати Сантен в накинутой на плечи шали и кружевном чепце на голове. Ее красное лицо было неумолимым и грозным.

— Анна! — прошептала Сантен. — Я все объясню… ты не сказала папе?

Тут стул, стоявший у окна, скрипнул, и она обернулась, чтобы увидеть своего отца сидящим на стуле и смотрящим на нее единственным недоброжелательным глазом.

Она никогда не видела на его лице подобного выражения.

Анна заговорила первой:

— Моя малютка уходит по ночам, чтобы развратничать с солдатами.

— Он не солдат, — запротестовала Сантен. — Он — авиатор.

— Распутство, — произнес граф. — Дочь дома де Тири ведет себя, как вульгарная девка.

— Папа, мне предстоит стать женой Мишеля. Мы все равно что женаты.

— Нет, не женаты, по крайней мере, до субботнего вечера. — Граф поднялся на ноги. Под глазом у него было темное пятно от бессонницы, а густая грива волос стояла дыбом.

— До субботы, — голос его перерастал в сердитый рев, — ты, дитя, будешь сидеть взаперти в этой комнате. Ты будешь находиться здесь до тех пор, пока до начала церемонии не останется один час.

— Но, папа, я должна идти на холм…

— Анна, возьми ключ. Я оставляю ее на твое попечение. Она не должна покидать дом.

Сантен стояла посредине комнаты, оглядываясь, словно ища способ исчезнуть, но Анна встала и взяла ее запястье своей мощной огрубелой рукой, и плечи Сантен опустились, когда Анна вела ее к кровати.

Пилоты эскадрильи темными группами из трех-четырех человек рассеялись среди деревьев на краю фруктового сада; они тихо разговаривали и докуривали последние сигареты перед взлетом, когда Майкл появился, неуклюже ступая по дощатому настилу, застегивая шинель и натягивая летные перчатки. Он пропустил предполетный инструктаж.

Эндрю кивнул в ответ на приветствие, ничего не сказав об опоздании Майкла и о том, какой пример он подает новым пилотам, а Майкл не извинился. Оба понимали, что допущено нарушение. Эндрю открутил пробку серебряной фляги и выпил, не предложив Майклу, — укор был очевиден.

— Взлетаем через пять минут. — Эндрю рассматривал небо. — Похоже, сегодня будет хороший день, чтобы умереть. — Это было его обычное определение летной погоды, но сейчас оно подействовало на Майкла раздражающе.

— Я женюсь в субботу, — произнес он так, будто эти две мысли были связаны. Эндрю замер, держа флягу на полпути ко рту, и уставился на него.

— Маленькая французская девушка из шато? — спросил он.

Майкл кивнул.

— Сантен, Сантен де Тири.

— Ах ты, хитрый старый пес! — Эндрю разулыбался, забыв о своем неодобрении. — Так вот что ты задумал! Что ж, вот тебе мое благословение, старина.

И сделал по-церковному благословляющий жест рукой, в которой держал флягу.

— Я пью за вашу долгую жизнь и радость вместе.

Он передал флягу Майклу, но Майкл выпил не сразу.

— Для меня будет честью, если ты согласишься быть моим шафером.

— Не волнуйся, старина, я буду лететь с тобой рядом, когда ты вступишь в бой, даю тебе в этом клятву. — Эндрю слегка стукнул Майкла кулаком по руке, и они счастливо улыбнулись друг другу и пошли рядом к зеленой и желтой машинам, стоявшим во главе эскадрильи, выстроившейся для взлета.

Один за другим запускались моторы «вулзли вайпер», начинали трещать и реветь, а голубой дым выхлопов окутывал деревья фруктового сада. Самолеты подпрыгивали и раскачивались на неровной поверхности земли, готовясь к взлету.

Сегодня, так как это вылет на патрулирование всей эскадрильи, Майкл шел не ведомым у Эндрю, а командиром второго звена. В его звене были еще пять машин, двое пилотов-новичков, их необходимо защищать и опекать. Хэнк Джонсон командовал третьим звеном, он помахал Майклу, когда тот выруливал мимо него, а затем, дав газ, направил, свою машину за самолетом Майкла.

Как только взлетели, Майкл подал своему звену знак принять боевой порядок в виде плотной буквы V и последовал за Эндрю, повторяя за ним небольшой разворот влево, чтобы пронестись над холмом позади шато.

Майкл сдвинул летные очки на лоб и стянул шарф, закрывавший от холода нос и рот, чтобы Сантен могла видеть его лицо, и, управляя самолетом одной рукой, приготовился подать ей условный сигнал о свидании.

Вот показался холм — Майкл заранее начал улыбаться, но улыбка тут же исчезла. Он далеко высунулся из кабины, а впереди Эндрю делал то же самое, во все стороны крутя головой в поисках девушки и белого коня.

Они с ревом пронеслись мимо. Холм был пуст. Майкл оглянулся назад, тщетно всматриваясь через плечо, проверяя еще раз. Он почувствовал в животе тупую тяжесть, холодный камень нависшей угрозы. Сантен не было на месте, талисман покинул их.

Майкл прикрыл шарфом рот и надвинул на глаза очки. Три звена самолетов поднимались все выше и выше, получая очень важное преимущество и намереваясь перелететь гряду холмов на высоте двенадцати тысяч футов, прежде чем перейти в горизонтальный полет и принять боевой порядок для патрулирования. Его мысли все время возвращались к Сантен. Почему ее не было? Что-нибудь случилось?

Он обнаружил, что с трудом сосредоточивается на наблюдении за небом. «Она отняла у нас удачу. Она знает, что это для нас означает, и она нас подвела!» Замотал головой: «Я не должен думать об этом… Следить за небом! Не думать ни о чем друг, кроме неба и противника!»

Становилось светлее, воздух был чистым и ледяным. Внизу все было покрыто заплатами геометрических узоров полей и усеяно селами и городками Северной Франции, но впереди находилась эта навозно-коричневая полоса истерзанной и одичавшей земли, которая обозначала передний край, а над ней — рассеянные пятнышки утренних облаков, тусклых, как проступающий синяк, с одного бока, и ослепительно-золотых — с другого, где на них падали лучи восходящего солнца.

К западу лежал широкий бассейн реки Соммы, там зверь войны припал к земле перед прыжком, а с востока солнце через все небо метало огромные пылающие огненные копья, так что, когда Майкл отвернулся, в глазах у него было темно от слепящего света.

«Никогда не смотри на солнце», — раздраженно напомнил себе. Из-за своего смятения он делал ошибки, свойственные новичку.

Они перелетели через холмы, которые смотрелись на фоне окопов и траншей как кучки земли, образованные червями на лужайке вокруг лунки для игры в гольф.

«Не смотри в одну точку! — вновь предупредил себя Майкл. — Никогда не смотри не отрываясь на какой-нибудь один предмет». И продолжил осмотр неба уже глазами опытного пилота-истребителя — быстрый блуждающий поиск, который охватывал все вокруг, позволял окидывать взглядом все, что находилось и сзади, и спереди, и внизу, и наверху.

Несмотря на все усилия, мысль о Сантен и ее отсутствии на холме незаметно снова подкралась и засела в голове, и Майкл вдруг понял, что не отрываясь смотрит на одно, имеющее форму кита облако вот уже пять или шесть секунд. Опять смотрит в одну точку!

— Господи, парень, соберись! — рявкнул он вслух.

В ведущем звене Эндрю подавал сигнал, и Майкл, как на шарнирах, развернулся, чтобы разглядеть то, что не увидел сам.

Это было звено из трех самолетов, летевшее на расстоянии четырех миль юго-западнее и на две тысячи футов ниже того места, где были они.

«Свои». Он узнал двухместные самолеты «Де Хевиленд». Почему не увидел их первым? У него самые зоркие глаза в эскадрилье.

«Сосредоточься». Майкл окинул взглядом лесную полосу к югу от Дуэ, занятого немцами, и обнаружил оборудованные орудийные позиции на опушке. «Около шести новых батарей». Сделал пометку в бортовом журнале, не прерывая наблюдения.

Они достигли западной границы района, отведенного для патрулирования, и все звенья повернули одно за другим. Полетели назад вдоль линии фронта, но теперь солнце светило в глаза, а полоса грязно-серо-голубых облаков оставалась слева.

«Формируется холодный фронт, — прикинул Майкл и вновь стал думать о Сантен, словно она проскользнула к нему в мысли с черного хода. — Почему ее не было? Заболела? Провести ночь на улице, в дождь и холод… Пневмония — это смерть». Мысль ужаснула его. Он представил, как она угасает, обливаясь потом. Ракета, пущенная из сигнального пистолета Вери[82], описала дугу над носом машины Майкла, и тот виновато вздрогнул. Эндрю подал сигнал «Вижу противника», пока Майкл мечтал.

Майкл принялся бешено искать. «Ах! — вздохну он с облегчением. — Вон он!» Внизу и левее.

Это был самолет-одиночка, германский двухместный корректировщик артиллерийского огня, летевший чуть восточнее гряды холмов и торопившийся в направлении Арраса, — медленный, устаревшего типа, легкая добыча для быстрых и смертоносных СЕ-5а. Эндрю снова сигнализировал, оглядываясь на Майкла, — его зеленый шарф трепетал на ветру, а на губах играла бесшабашная улыбка.

«Я атакую! Прикройте меня сверху». И Майкл, и Хэнк показали, что поняли сигнал, и остались наверху, а Эндрю, отвернув самолет и полого пикируя, пошел на перехват в сопровождении своего звена. «Какое великолепное зрелище!» — проводил их взглядом Майкл. Он был захвачен погоней, необузданной атакой с неба: это небесная кавалерия, несшаяся во весь опор, быстро перегоняла свою медлительную и неуклюжую добычу.

Майкл возглавил остальные самолеты эскадрильи, которые выполняли несложные маневры для прикрытия атаки. Он высунулся из кабины, ожидая поражения цели, но внезапно почувствовал незаметно подкравшееся беспокойство, снова эту холодную тяжесть предчувствия неудачи где-то в животе, инстинктивное ощущение нависшей катастрофы и окинул взглядом небо над собой и вокруг.

Оно было ясным и мирно пустынным, тогда его взгляд переключился на слепящий блеск солнца. Закрывшись ладонью и глядя только одним глазом между, пальцев, наконец увидел их…

Они появились из полосы облаков, вспенивая ее, похожие на рой крикливо раскрашенных, блестящих ядовитых насекомых. Это была классическая засада. Самолет-приманка засылается на небольшой высоте и скорости, чтобы завлечь врага в ловушку, а затем следует стремительный и смертельный удар со стороны солнца, из-под облаков.

— О, пресвятая Матерь Божья! — выдохнул Майкл, выхватывая сигнальный пистолет Вери из кобуры рядом с сиденьем.

Сколько же их?! Невозможно было пересчитать эту злобную свору. Шестьдесят, может быть, больше — три полные эскадрильи истребителей «Альбатрос Д-Ш», раскрашенных во все цвета радуги, как соколы, стремительно снижались, наваливаясь на ничтожное звено Эндрю.

Красной сигнальной ракетой Майкл предупредил своих пилотов и, совершив маневр через крыло, спикировал, чтобы перехватить вражескую эскадрилью прежде, чем она нагонит Эндрю. Но, мгновенно оценив треугольник скоростей и расстояний, понял, что они опоздали, всего на четыре или пять секунд опоздали, и звено Эндрю уже не спасти.

Те четыре или пять секунд, что он попусту растратил в бесплодных мечтаниях, наблюдая за нападением на германский самолет-приманку! Те решающие секунды давили на него как свинцовые болванки, когда он до отказа открыл дроссель своего СЕ-5а. Мотор жалобно взвыл, выражая своеобразный протест загнанной машины, концы лопастей пропеллера закрутились со скоростью, превышавшей звуковую, и Майкл почувствовал, как в этом самоубийственном пике от перегрузки прогибаются и изгибаются крылья, а скорость и давление нарастают.

— Эндрю! — кричал Майкл. — Оглянись же, старина! — Его голос потерялся в завывании ветра и пронзительно-резких звуках перегруженного мотора.

Но все внимание Эндрю было сосредоточено на жертве, ибо пилот германского самолета-приманки увидел преследователей и теперь тоже, пикируя, уходил от них к земле, увлекая за собой СЕ-5а и превращая охотников в невольную добычу. Большая группа германских истребителей чуть замедлила пикирование, хотя, должно быть, пилоты полностью отдавали себе отчет в том, что Майкл делает отчаянную попытку увести их прочь. Так же, как и Майкл, они, наверное, знали, что его попытка тщетна, что он предпринял ее слишком поздно. «Альбатросы» смогут осуществить заход для атаки сверху на звено Эндрю и успеют развернуться, чтобы встретить мстящий контрудар Майкла.

Время, казалось, замедлило ход и спрессовалось в те вечные микро-мгновения, что Майкл степенно плыл вниз, а орда вражеских самолетов, казалось, висела на многоцветных крыльях, словно драгоценные камни, вставленные в оправу небес.

Цвета и узоры рисунков на «альбатросах» были фантастическими: доминировал алый и черный, но некоторые самолеты разукрашены шахматным рисунком, как арлекины, а на крыльях и фюзеляжах других виднелись силуэты летучей мыши или птиц.

Наконец Майклу стали видны лица германских летчиков, поворачивающиеся в его сторону, а затем — в сторону их первоначальной добычи.

— Эндрю! Эндрю! — в агонии стенал Майкл, ибо каждая секунда приближала катастрофу, которую он опоздал предотвратить.

Немеющими от холода и ужаса пальцами Майкл перезарядил ракетницу и выстрелил еще раз через нос своего самолета, стараясь привлечь внимание Эндрю.

Но красный шар пламени улетел вниз, к земле, шипя и оставляя тонкую нитку дыма, а в это время на полмили дальше, впереди, Эндрю пристроился в хвост злополучному германскому наблюдателю, и Майкл услышал стук его «викерса».

В то же самое мгновение волна «альбатросов» обрушилась сверху на звено Эндрю.

Майкл видел, как два СЕ-5а получили смертельные удары в первые же секунды и, крутясь, полетели вниз, окутанные дымом и теряющие обломки фюзеляжей; остальные были далеко рассеяны, и за каждым гнались два-три «альбатроса», чуть ли не тесня друг друга в борьбе за то, чтобы занять удобное положение для поражения цели.

Уцелел только Эндрю. Его реакция на первый треск пулеметов «шпандау» была мгновенной. Он рывком бросил большую зеленую машину в тот скользящий разворот в горизонтальной плоскости, который они с Майклом так часто отрабатывали, и помчался назад, прямо в гущу вражеских самолетов, вынуждая их в беспорядке отворачивать в сторону, бешено стреляя им в лицо, появляясь у них сзади, словно сам был неуязвимым.

— Браво! — громко порадовался Майкл и тут увидел, что все остальные самолеты из звена Эндрю подбиты и, охваченные пламенем, вращаясь, падают вниз, и чувство вины у него обратилось в злость.

Германские машины, быстро уничтожив одно звено, теперь разворачивались, чтобы встретить атаку звеньев Майкла и Хэнка. Они сошлись, и весь строй самолетов рассыпался, превратившись в мельницу-облако, крутящуюся, словно пыль и обломки в смерче.

Майкл зашел сбоку для атаки на массивный черный «альбатрос» с алыми крыльями, на которых черные мальтийские кресты выступали словно кресты надгробий. Он пересек его курс, прицелился, сделал все необходимые поправки на расстояние и скорость и открыл огонь по радиатору, размещенному в месте соединения алых крыльев над головой германского пилота.

Майкл видел, как его пули ударили точно туда, куда он целился, но в то же время заметил маленькую модификацию в конструкции крыльев «альбатроса». Немцы переместили радиатор, тем самым обезопасив пилота от выброса кипящей жидкости в случае прямого попадания. Нырнув, противник ушел из зоны огня Майкла.

Другой «альбатрос» прицепился к одному из новичков Майкла, пристроился к его хвосту, как вампир. Еще немного, и он сможет вести стрельбу на поражение. Майкл сумел подойти снизу и развернул «льюис» на турели, целясь вверх. Дуло пулемета почти касалось ярко-розового брюха «альбатроса».

Он выпустил в немца полный боекомплект, слегка покачивая крыльями, чтобы расширить зону попадания, и «альбатрос» встал на хвосте, как загарпуненная акула, а затем перевернулся через крыло и рухнул вниз, навстречу смерти.

Новичок помахал Майклу в знак благодарности — они летели, почти касаясь крылом крыла, а тот сигналами показал категорическое «Возвращаемся на базу!» и подкрепил приказ сжатым кулаком.

— Убирайся отсюда, ты, чертов идиот! — кричал он, его искаженное лицо усилило смысл поданного рукой сигнала. Новичок вывалился из строя и обратился в бегство.

Еще один «альбатрос» вышел на Майкла, и тому пришлось очень трудно: он набирал высоту, вертелся, вел огонь, делал разворот за разворотом, чтобы спасти свою жизнь.

Превосходство врага было огромным — шесть или семь к одному. Все вражеские пилоты очень опытные, быстрые, легкие и не испытывавшие страха… Оставаться и продолжать бой глупо. Майкл ухитрился перезарядить сигнальный пистолет и пустил зеленую ракету, означавшую «Сбор». В подобных обстоятельствах это был приказ эскадрилье оторваться от противника и уходить как можно быстрее.

Он сделал крутой разворот, выстрелил в розово-голубой «альбатрос» и увидел, как пули прошили кожух мотора всего на несколько дюймов ниже того места, где находился топливный бак.

— Черт! Черт побери их совсем! — И они с «альбатросом» разлетелись в противоположных направлениях. Для Майкла освободилась дорога домой. Он увидел, что его пилоты уже удирают изо всех сил, направил нос желтой машины вниз и последовал за ними к холмам и Морт Омм.

Быстро обернувшись, чтобы удостовериться, нет ли кого на хвосте, Майкл заметил Эндрю. Тот был в полумиле справа по борту. В стороне от основного воздушного боя он в одиночестве вел сражение с тремя «альбатросами», но ускользнул от них и теперь тоже удирал, как и остальные летчики британской эскадрильи.

Тогда Майкл взглянул поверх самолета Эндрю и понял, что не все немецкие «истребители» спустились в первой волне атаки. Пять оставались там, под облаками, ведомые самолетом, выкрашенным в чисто-алый цвет от хвоста до носа и от одного конца крыла до другого. Они ждали развития событий и появления отставших. Майкл знал, кто пилотирует красный «альбатрос». Этот человек был живой легендой по обе стороны линии фронта, ибо он уже сбил более тридцати самолетов. Это тот, кого прозвали Красным бароном Германии[83].

Союзники считали его трусом и гиеной, которая наращивает счет своих сбитых самолетов, избегая боя на равных, а перед нападением выбирает новичков, отставшие и поврежденные самолеты.

Возможно, в этом утверждении и была доля правды, потому что вот был он, паривший алый стервятник, а вот был Эндрю, одинокий и уязвимый, прямо перед ним. Ближайший помощник, Майкл, далеко, сам же Эндрю, похоже, не видит этой новой угрозы. Алая машина свалилась сверху, ее акулий нос нацелился прямо на жертву. Пятеро других отборных ветеранов германской истребительной авиации последовали вниз за своим ведущим.

Без раздумий Майкл начал разворот, который привел бы его на помощь Эндрю, но тут руки и ноги, действуя помимо воли, удержали ревущий желтый СЕ-5а в пологом пике, выводящем под прикрытие британских позиций.

На фоне вихрем крутившихся самолетов он вдруг увидел любимое лицо Сантен, огромные темные глаза, полные слез, и в его голове зазвучали слова, которые она прошептала, зазвучали громче, чем звуки пулеметов и завывание моторов: «Поклянись мне, что будешь со мной, Мишель!»

Пока слова Сантен звенели в ушах, Майкл смотрел, как германская атака накатила на одинокий самолет Эндрю, и снова тот чудом уцелел в этой смертоносной волне и круто развернулся, чтобы встретить врагов лицом к лицу и сразиться с ними.