Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Братство Камня

ModernLib.Net / Триллеры / Моррелл Дэвид / Братство Камня - Чтение (стр. 2)
Автор: Моррелл Дэвид
Жанр: Триллеры

 

 


— Я так не думаю.

На лице отца Хафера появилось озабоченное выражение.

— Наконец есть еще одна альтернатива. Цистерцианцы. Второй из самых требовательных монашеских орденов. Вы будете жить в удаленном от мира монастыре. Ваши дни будут заполнены изнурительной работой, например, сельскохозяйственной или другой, какую орден сочтет для себя полезной. Вы никогда ни с кем не будете говорить. Но, по крайней мере, ваш труд — и молитвы — будут проходить не в одиночестве. И если такая жизнь покажется вам чересчур тяжелой, вы сможете оставить ее, а потом вернуться к ней снова, но только пока вам не исполнится тридцать шесть лет. Преимущество этого ордена в том, что он позволяет вам изменить решение.

Дрю молча выжидал.

— О небеса, ну почему вы так упорствуете? — воскликнул отец Хафер и, щелкнув газовой зажигалкой, закурил новую сигарету. — Поймите же, наконец! Вы молоды и здоровы, и вы просите о том, чтобы вас допустили к самой суровой форме культа, какая только есть в церкви! Картезианство — эта сама крайность. Это полное отрицание человека как социального существа. Это предел отшельничества! Всю оставшуюся жизнь вы должны будете провести затворником в небольшой и малоудобной келье. За исключением одного часа досуга вы каждый день должны будете посвящать молитвам. Это лишение всего и вся. Это полное одиночество.

<p>7</p>

Он носил грубую власяницу, что имело целью раздражать его кожу. Временами это доставляло ему удовольствие — по крайней мере, в ощущении внешнего мира появлялось какое-то разнообразие. Искушаемый им, он тогда молился с удвоенной силой или, стиснув зубы, хлестал себя веревочной скакалкой.

Он не должен был отвлекаться. Он пришел сюда, чтобы наложить на себя епитимью. Он хотел одиночества.

Поверх власяницы он носил белый балахон и монашеский наплечник с белым капюшоном. В тех редких случаях, когда ему приходилось участвовать в общих ритуалах или молениях, он опускал капюшон, который закрывал лицо и позволял ему чувствовать себя невидимым.

<p>8</p>

— Ладно, не будем горячиться, — отец Хафер выдавил улыбку. — Почему бы нам не устроить небольшую передышку? Долгие споры могут укрепить рассудок, но не тело. Что вы скажете, если я предложу вам немного подкрепить силы?

Затушив в пепельнице сигарету, он подошел к шкафу, открыл дверцу и извлек из углубления графин со сверкающей изумрудной жидкостью.

— Может быть, бокал шартреза?

— Нет, благодарю.

— Вас не привлекает его вкус?

— Вообще-то я не…

— Ну так сейчас у вас есть возможность.

— Нет, я не пью.

Отец Хафер сощурил глаза.

— В самом деле? Вас сдерживает какой-нибудь недуг?

— Я никогда не пил без надобности. По роду своей работы я не мог позволить себе никаких излишеств.

— По роду своей работы?

Дрю промолчал.

Отец Хафер взболтал зеленую жидкость и задумчиво посмотрел на него.

— Тогда считайте, что я предлагаю вам еще одну тему для разговора. Мне просто интересно, что вы скажете о качестве этого напитка.

— Шартреза? — Дрю усмехнулся. — Что ж, он недаром заслужил репутацию одного из лучших ликеров. Своим изысканным вкусом, увы, не изведанным мною, он обязан корню дудника. И, разумеется, букету из ста пятнадцати других трав. В свою очередь, картезианцы обязаны ему главной статьей своего дохода. Его производят в местечке Ля Гран Шартре, во французских Альпах. Оттуда он и взял свое название — шартрез. В его зеленой разновидности, что плещется в вашем графине, содержится пятьдесят пять, а в желтой — сорок три процента алкоголя. Рецепт был составлен в начале шестнадцатого века, кажется, каким-то мирянином, который завещал его картезианцам. Столетием позже монахи ордена довели напиток до совершенства. Сейчас на рынке можно встретить множество различных подделок, но истинные ценители знают, на какую этикетку обратить внимание.

Отец Хафер снова сощурил глаза.

— Превосходно.

— Смотря в каком смысле. Орден отшельников обеспечивает свою независимость за счет продукта, предназначенного для увеселений. Конечно, ликер производит мирское братство, а не сами монахи. Но, как бы там ни было, для меня это противоречие несущественно.

<p>9</p>

Его обслуживали братья, не связанные обетом отшельничества и жившие в другом крыле здания, где были также часовня, трапезная, кухня и помещение для гостей. Его спартанскую пищу подавали ему через окошко в двери рабочей комнаты. По большим праздникам и по воскресеньям он должен был покидать свою никогда не запиравшуюся келью и вместе с другими отшельниками обедать в трапезной. В этих случаях затворникам разрешалось обменяться несколькими словами, но он ни разу ни с кем не заговорил. Ему также полагалось приходить в часовню в полночь на заутреню, в восемь утра на мессу и в шесть вечера на вечернюю службу. Он не любил этих нарушений уединения и предпочел бы молиться в келье.

В келье его отвлекала только мышь.

<p>10</p>

— Обеты, — нахмурившись, произнес отец Хафер, — вы и вправду думали над их серьезностью? Обеты нищенства, целомудрия и послушания, они трудны сами по себе. Но прибавьте к ним еще и клятву верности принципам картезианства. Послушайте, я вынужден говорить прямо. Когда мы обсуждаем кандидатуры наших просителей, то обычно отвергаем молодых людей. Их незрелость заставляет нас усомниться в том, что они смогут сдержать клятву одиночества. Непослушание же просто недопустимо.

— Если я нарушу клятву, то заслужу вечное проклятие.

— Верно. Но даже осознание собственной вины не вернет вам утерянного благоволения. Единственной альтернативой в таком случае будет просьба об особой милости. Такая серьезная просьба должна рассматриваться в течение нескольких месяцев. И если вы тем временем умрете…

— Это будет не так важно.

— Я не…

— Я уже осужден на вечное проклятие.

Отец Хафер вздрогнул и повысил голос:

— Потому что в течение тринадцати лет не исполняли свой пасхальный долг? По сравнению с нарушением священного обета этот грех весьма невелик. От него я мог бы вас освободить, выслушав вашу исповедь и допустив к причастию. Но даже исповедь не сможет спасти вашу душу, если вы не получите особого разрешения и все-таки нарушите клятву. Поэтому вы должны понять причину, по которой комитет, вероятно, отклонит вашу просьбу о вступлении в орден. Если мы вас примем, но будем сомневаться в вашей способности придерживаться образа жизни картезианцев, то тем самым мы проявим неуважение к клятвам, которые вы дадите. Мы в немалой степени будем способствовать тому, что вы заслужите вечное проклятие, а значит, разделим с вами вашу вину. Мы подвергнем опасности наши собственные души.

— Если вы не примете меня, то тем более возьмете на себя грех.

— Грех за что?

— За то, что я буду вынужден сделать. Я сказал, что чувствую себя осужденным на вечное проклятие. Я не имел в виду свои неисполненные пасхальные обязанности.

— Тогда что же?

— Я хочу покончить с собой.

<p>11</p>

Это случилось на пятом году его пребывания в монастыре, в один из осенних дней, уже после того, как первый холод пестрым разноцветьем раскрасил листья кленов. Он стоял на коленях на деревянном полу рабочей комнаты и молился, как вдруг сбоку от себя заметил какое-то быстрое движение. Это мог быть обман зрения, результат перенапряжения. У него на лбу выступила испарина. Устыдившись своей рассеянности, он вновь вернулся к словам молитвы, которые могли бы отогнать жуткие тени его прошлого.

Однако движение не прекращалось — едва заметное, но все-таки существующее. На какой-то миг он вообразил, что в своем усердии достиг стадии появления галлюцинаций — многие монахи рассказывали друг другу о посещавших их видениях, — но от подобного предположения его удержали как скептицизм, так и смирение, а кроме того, движение совершалось на полу, у самого основания стены. Какой религиозный образ мог возникнуть в таком неподходящем месте?

Предположив, что ему послано испытание на твердость дуда, он решил не смотреть в ту сторону, однако вскоре опять боковым зрением уловил мелькнувшее серое пятно и тогда, поддавшись минутной слабости, впоследствии спасшей ему жизнь, повернул голову вправо и у стены увидел маленькую серую мышь.

Дрю застыл от изумления.

Очевидно, такое же чувство испытала и она. Некоторое время они разглядывали друг друга. Наконец, потеряв терпение, мышь пошевелила усами. Дрю непроизвольно поморщился. Испугавшись, мышь с поразительной быстротой юркнула в небольшое отверстие под стеной.

Дрю хотел рассмеяться, но вместо этого нахмурился. Еще вчера, когда он уходил на заутреню, стена была ровной и гладкой. Он присмотрелся к свежей древесной трухе перед черным отверстием норы и стал обдумывать свои дальнейшие действия. На следующей заутрене можно было обратиться к одному из послушников и взять у него мышеловку или какую-нибудь отраву. Послушник мог бы заделать отверстие.

Но стоило ли? Наступали холода, и мышь искала в монастыре убежища. В некотором смысле она напоминала его самого.

Эта мысль показалась ему несерьезной. Конечно, у них было не так много общего. Кроме того, в стене могли появиться оголенные электрические провода. Делить келью с новым жильцом было просто непрактично.

Тем не менее, мышь заинтересовала его. В ней была какая-то отвага. И она была такая…

Беззащитная, подумал он. Я бы запросто мог убить ее.

Но нет, больше никогда. Никого, даже мышь.

Он решил оставить ее у себя. На испытательный срок. До первого нарушения режима.

Пока будет соблюдать целибат, позволил он себе пошутить.

<p>12</p>

Отец Хафер побледнел.

— Вы хотите сказать?..

— Я прошу вас дать мне шанс на спасение. В ином случае…

— Если я отвергну вашу просьбу, то возьму на себя ответственность за ваше самоубийство? За то, что ваша душа окажется в аду? Это абсурдно.

— Это логика, которой вы придерживались минуту назад. Вы же сами сказали, что будете чувствовать свою вину, если позволите мне пренебречь вашими предостережениями, нарушить клятву и заслужить вечное проклятье.

— А теперь я окажусь виновным в том, что не приму вас и вы заслужите проклятье, совершив самоубийство? Это смешно, — сказал отец Хафер. — Послушайте, знаете ли вы, с кем говорите? Я здесь исполняю волю Всевышнего. Я попытался с уважением отнестись к вашей просьбе, а вы сейчас обвиняете меня в том, что… Извините, но мне остается лишь указать вам на дверь.

— Но вы исполняете волю Всевышнего. Вы не повернетесь ко мне спиной.

Казалось, отец Хафер не слышал его слов.

— И это прошение, — раздраженно проговорил он и показал на стол. — Я подозревал, что там не все в порядке, Вы утверждаете, что ваши родители умерли, когда вам было десять лет.

— Это правда, — выдавил из себя Дрю.

— Но вы почти ничего не пишете о том, что с вами происходило после их смерти. Вы пишете, что обучались в некой технической школе в Колорадо, но вы явно получили гуманитарное образование — вы знакомы с логикой, историей, литературой. Далее — “род занятий”. Вы пишете, что вы не трудоустроены. В какой области? Было бы вполне естественно, если бы в этой графе вы указали свою профессию — неважно, безработный вы или нет. Я спрашивал вас, но вы не ответили. Холост. Никогда не был женат. Детей нет. Вам тридцать один год, — священник постучал пальцем по анкете, лежавшей на столе, — и вы не человек, а призрак, тень человека. Дрю горько усмехнулся.

— Что ж, в таком случае мне будет легче стереть следы моей прошлой жизни.

— Если они уже не стерты.

Отец Хафер пристально посмотрел на него.

— У вас неприятности с законом, вот в чем мотив вашей просьбы? Вы полагаете найти у картезианцев надежное укрытие от правосудия? Хотите использовать церковь как…

— Нет. Практически все мои поступки санкционировались властями. На самом высоком уровне…

— Ну вот что. Мое терпение иссякло. Или наш разговор закончится прямо сейчас, или вы…

— На исповеди.

— Что?

— Я расскажу вам на исповеди.

<p>13</p>

Мышь оказалась такой же затворницей, как и он. Он не видел ее несколько дней и уже начал думать, что она нашла себе другое пристанище. Но однажды в холодный дождливый полдень, когда облака висели низко над горами, а клены застыли в ожидании последнего порыва листопада, он во время молитвы снова заметил какое-то движение на полу и, приглядевшись, увидел крохотную усатую мордочку, высунувшуюся из черного отверстия в стене.

Он замер и принялся наблюдать. Мышь поводила носом, принюхивалась. Чтобы не спугнуть ее, Дрю затаил дыхание.

Она сделала один неуверенный шажок и показала свое серое тельце. Еще шажок. Дрю уже мог разглядеть ее дрожащие бока и пугливо озирающиеся глазки.

Худая, с впалыми боками, тусклой шерсткой — Дрю даже засомневался: та ли это мышь, что была в прошлый раз. Мысль о семействе грызунов, расплодившихся под кельей, заставила его вспомнить о первоначальном намерении поделиться своей проблемой с послушником. Его удивление сменилось чувством неприязни.

Продолжая принюхиваться, мышь прошмыгнула вдоль плинтуса. Двигалась она быстро, но неровно, как если бы поранила лапку или устала. Или заболела? Дрю встревожился. Такой грызун мог быть переносчиком опасной инфекции. Может быть, даже бешенства.

Он уже собрался встать, чтобы спугнуть мышь и загнать ее обратно в нору, но она уже достигла угла комнаты и, продолжая поводить носом, побежала вдоль другого плинтуса. И Дрю внезапно понял, что она делала — искала пищу. Это объясняло ее очевидную вялость. Она дрожала от голода.

Разве в монастыре не достаточно пищи? Но из-за проливного дождя рыхлый грунт поселения превратился в сплошную грязь. На улице мышь скорее могла замерзнуть и окоченеть, чем добраться до полусгнивших яблок в монастырском саду или до огорода. И очевидно, она не знала, где находилась кухня: иначе бы ее здесь не было.

Ты и вправду молодец, мышка. Твои инстинкты достойны похвалы.

Добежав до угла, она стала пробираться вдоль другого плинтуса и повернула мордочку в сторону Дрю. Ее глазки остекленели, носик вздрогнул. В следующее мгновение она уже шмыгнула к отверстию в противоположной стене и скрылась в своем убежище.

Дрю едва не рассмеялся. Некоторое время он вглядывался в черную норку, а потом услышал щелчок отпираемой щеколды и обернулся к окошку двери. Дверца откинулась, и чьи-то руки поставили на полку пищу.

Он поднялся на ноги и подошел к двери. У него не было ни часов, ни календаря. О времени он узнавал по ударам монастырского колокола, по солнцу и по еде, которую ему приносили. Сегодня была пятница. Так заключил он, взглянув на кружку с водой и миску с хлебом.

Взяв свой спартанский ужин, он затворил окошко и устроился на лавке. За окном лил дождь. Из-за холода и сырости ему сильнее, чем обычно, хотелось есть, но он вспомнил о прерванной молитве и в качестве наказания заставил себя оставить от ужина немного хлеба.

— Позже он задумывался, был ли у него иной повод для этой небольшой голодовки. Во всяком случае, услышав удар колокола, который звал его к заутрене, он неожиданно для себя отломил кусочек оставшегося хлеба и положил возле мышиной норы.

Вернувшись из часовни, он увидел, что хлеб исчез. И позволил себе улыбнуться.

<p>14</p>

— Как? Оскорбить таинство?

Отец Хафер был возмущен.

— Если вам нужны гарантии моего молчания, то к чему вам такая исповедь? Не забывайте, я ведь еще и психиатр. Профессиональная этика обязывает меня держать этот разговор строго между нами. Я не стану обсуждать его ни в полиции, ни где-либо еще.

— И все-таки я предпочитаю зависеть от этики духовного лица. Вы ведь подчеркивали то значение, какое придаете священным клятвам. Если вы нарушите тайну исповеди, то навсегда погубите свою душу.

— Говорю вам, я не буду оскорблять священное таинство. Мне все равно, что вы задумали, но я не позволю —

— Ради Бога, я умоляю вас!

Священник испуганно вздрогнул.

Дрю проглотил комок, стоявший у него в горле, и тихо произнес:

— Тогда вы узнаете, почему меня нужно принять в орден.

<p>15</p>

Это превратилось в своеобразный ритуал. Каждый вечер он оставлял перед норкой немного еды — кусок моркови, листик салата, дольку яблока. Его дарами никогда не пренебрегали. Но, очевидно, такая щедрость выглядела слишком подозрительно, и мышь все еще не покидала норы.

А впрочем, думал Дрю, к чему выходить наружу, если ужин доставляют на дом?

Мотив, который он приписывал поведению маленького грызуна, был забавен, но не настолько, чтобы отвлекать его от основных занятий. Все дни, а иногда и ночи, он посвящал молитвам, прославлению Всемилостивейшего Создателя и искуплению своих смертных грехов.

Обильные снегопады его пятой зимы в монастыре намели волноподобные сугробы за окном рабочей комнаты. Он неустанно трудился над собой. Он пытался искупить вину, что терзала его душу. Иногда во время молитв мышь выглядывала из норки. В ее маленьких глазках появился живой блеск. Постепенно она стала отдаляться от своей норки. Ее движения были уверенными, бока округлились, шерстка лоснилась.

Наступила весна, и мышь освоилась настолько, что выбегала наружу, когда Дрю предавался молитвам. Она садилась на задние лапки и удивленно взирала на то, что ей, должно быть, казалось отклонением от нормального человеческого поведения.

Дрю с грустью ожидал, что мышь скоро покинет его келью. Вот уже и пора тебе на волю, думал он. Погрызть молодые побеги, поиграть с таким и же, как ты. Я не требую от тебя целомудрия. Ну, давай, малышка. Беги создавать новую семью. Полевки тоже нужны этому миру.

Однако мышь все чаще и чаще появлялась в его комнате. Она уже без опаски бегала по полу.

Лето выдалось жарким, и его волосяное рубище к вечеру намокало от пота. Однажды он сидел на лавке в рабочей комнате и собирался приступить к своему спартанскому ужину, как вдруг почувствовал какое-то движение рядом со своей ногой. Взглянув вниз, он увидел, что мышь обнюхивала полу его рубища. И понял, что она решила остаться с ним.

Вот и еще один отшельник. Он даже не знал его пола, но, учитывая монастырское окружение, хотел видеть перед собой самца. Как-то раз, вспомнив о мышонке из давно прочитанной книги Е. Б. Уайта, он мысленно дал ему имя.

Крошка Стюарт.

Тогда я был невинным ребенком, подумал он.

<p>16</p>

— Здесь у меня нет сутаны.

— Где? — спросил Дрю.

— Здесь, в этой комнате.

— Значит, мы с вами сходим за ней. Так или иначе нам придется уйти отсюда — чтобы вы исповедовали меня в церкви, на той стороне улицы.

— В этом нет необходимости, — сказал отец Хафер. — Сейчас порядки не так строги, как прежде. Мы можем совершить таинство прямо здесь, в моем офисе. Это называется публичной исповедью.

Дрю покачал головой.

— Что-нибудь не так?

— Будем считать, что я слишком старомоден.

Они пересекли оживленную улицу и направились к собору, стоявшему невдалеке. Под высокими полутемными сводами их шаги звучали торжественно и гулко. Войдя в тесную исповедальню, Дрю опустился на колени. Священник сел на лавку за черной шторой кабинки.

— Благословите меня, отец, — прошептал Дрю. — Я грешен и последний раз исповедовался тринадцать лет назад. Теперь настало время рассказать о моих грехах.

Он начал говорить и не прерывался до тех пор, пока не стал описывать фотографии, лежавшие у него в кармане, и пока священник не стал громко стонать.

<p>17</p>

Это было осенью, в октябре, на шестом году его пребывания в монастыре. Отсветы заката догорали в верхушках пожелтевшей кленовой рощи на склоне горы. Он услышал знакомый щелчок отпираемой щеколды. Негромко звякнули металлические чашка и миска, поставленные на полку под окошком в двери.

Он опустил топор, которым расщеплял дрова для своей маленькой печки, и посмотрел на норку, черневшую в стене. Оттуда почти сразу вынырнул Крошка Стюарт. Он уселся на задние лапки, а передними принялся разглаживать свои длинные усики.

Дружище, тебе не хватает только ножа, вилки и салфетки, мысленно пошутил Дрю. Его забавляла готовность, с какой Крошка Стюарт принимал скрип отворяемого окошка за приглашение к ужину.

Дрю взял миску и чашку. Хлеб и вода: еще один день поста. Усевшись на лавку, он увидел у своих ног Крошку Стюарта и не без сожаления протянул ему кусочек хлеба. Затем наклонил голову, сложил ладони и принялся молиться.

Знаешь, малыш, подумал он, закончив свой обязательный ритуал, ты становишься уж слишком нетерпеливым. Мне следовало бы заставить тебя подождать до конца молитвы. Ведь немного религиозного чувства тебе не повредит, верно? Что ты на это скажешь?

Он взглянул на пол.

И нахмурился. Мышь неподвижно лежала на боку.

Дрю тоже замер. В груди сразу стало тесно. Он задержал дыхание, вздрогнул и, нагнувшись, осторожно потрогал Стюарта.

Тот остался неподвижным.

Он погладил его мягкую, лоснящуюся шерстку, но и тут не последовало никакой реакции. Ему показалось, что у него в горле застряла горсть сухого песка. Через силу сглотнув его, он взял Стюарта в руки. Тельце было легким и обмякшим. Его податливость нельзя было спутать ни с чем.

Дрю ощутил какой-то тошнотворный холод в желудке. Мышь, всего лишь минуту назад бегавшая у его ног, была мертва.

От чего она умерла? От старости? Он почти ничего не знал о мелких грызунах, но понимал, что их жизнь должна быть недолгой. Год или два.

Но ведь это на воле, в окружении хищников? В условиях холода, голода и болезней? Были ли такие опасности здесь, в келье? Перебирая в уме различные варианты ответов, он говорил себе, что даже в тепле и при заботливом уходе Крошка Стюарт все-таки не мог не умереть. Неизвестно, сколько лет было этому маленькому затворнику, когда он в первый раз появился здесь. Вполне возможно, что по человеческим меркам сейчас он был девяностолетним стариком.

Чему я так удивляюсь? Давая ему обильную пищу, я всего лишь отсрочил. Если не сегодня…

То это случилось бы завтра.

До боли прикусив нижнюю губу, он положил это крохотное тельце обратно на пол. В случившемся он чувствовал свою вину. Каждый картезианец был призван закрывать глаза на весь мир. Только Бог имел значение. Вероятно, мышь была искушением, которого Дрю не выдержал. И теперь Бог наказывал его за эту мимолетную забаву.

Мимолетную, беспечную и легкомысленную.

Дрю пожал плечами. Нет. Он все делал так, как ему велела совесть. И был доволен тем, что заботился о своем младшем собрате.

Он не мигая смотрел на безжизненное тельце. В его голове появилось множество предосудительных мыслей. Как нужно было поступить со Стюартом? Во всяком случае, он не собирался отдавать его монастырскому служителю, даже если бы тот закопал его в куче мусора. Крошка Стюарт заслуживал лучшей участи. Он был достоин христианского погребения.

Но где? Сквозь пелену слез он посмотрел в окно рабочей комнаты. Да, он похоронит Стюарта там, в зарослях вечнозеленого кустарника. И будет вспоминать его во время долгой холодной зимы.

У него пересохло в горле. Он взял кружку с водой и поднес к губам. Взгляд упал на ломтики хлеба, лежавшие в миске.

И рука застыла в воздухе.

По спине пробежали мурашки.

Он уставился на кусок хлеба, брошенный Крошке Стюарту. Внимательно посмотрел на кружку с водой, которую держал в руке. Осторожно, стараясь не расплескать ни капли, поставил кружку на стол. И непроизвольно вытер пальцы о левый рукав рубища.

Нет, подумал он. Этого не может быть.

Но если и вправду так?

Он устыдился своих подозрений. Неужели на шестом году епитимьи он еще мог сохранить тот образ мыслей, который был привычен ему в прошлой жизни? Неужели все его труды пропали даром? Неужели те полузабытые инстинкты так глубоко укоренились в его сознании?

Но если просто предположить? Всего лишь на секунду, только для того, чтобы рассеять собственные тревоги. Какой разновидностью это могло быть? Была ли смерть результатом физического контакта?

Напряженно сощурив глаза, он посмотрел на свои руки. Нет, он притрагивался к Стюарту. И к хлебу. Не далее, как минуту назад. Но мышь умерла почти мгновенно. Стало быть, ему следовало бы благодарить Бога за свое спасение. Если бы яд убивал при физическом контакте, то, несмотря на превосходство в весе, сейчас бы он уже был мертвым.

Он выдохнул.

Значит, это должно было попасть в желудок.

(Перестань так думать. Перестань!)

И было очень сильным. Мгновенного действия.

Допустим, что это яд.

Конечно, лишь допустим. Ведь, в конце концов. Крошка Стюарт мог умереть естественной смертью.

(Но что бы ты подумал шесть лет назад?)

Он попробовал отогнать от себя свои страшные воспоминания. Нет. Господь снова испытывает меня. Он послал эту смерть, чтобы узнать, насколько я очистил свою душу. Человек, отрешенный от мира, никогда не стал бы так думать.

(Но тогда, в прошлом… Все это время ты так и думал.)

Он опять посмотрел на мышь, неподвижно лежавшую на полу. Затем, нахмурившись так, что начала болеть голова, перевел взгляд на окошко в двери.

Окошко было закрыто. Из-за него не доносилось ни звука.

(Нет. Это какая-то бессмыслица. Здесь? Сейчас? Кто? Зачем?)

Разумеется, он просто строил различные догадки. Но как же убедиться в том, что его хлеб не был отравлен?

Попробовать? Самый верный способ. Вот только — способ чего? Отправиться на тот свет?

Поискать какого-нибудь другого мышонка? Слишком долгое занятие.

Был еще один способ. Можно обследовать монастырь. Его одолевали сомнения. И он хотел избавиться от них.

Обстоятельства требовали от него какого-нибудь решения.

Он внимательно посмотрел на дверь. Шесть лет он открывал ее только в тех редких случаях, когда монастырские правила требовали его присутствия на ритуалах, установленных для всех монахов. Никто не смел не подчиняться многовековым порядкам картезианцев.

Он провел рукой по вспотевшему лбу. Привычка к дисциплине велела подождать до того времени, когда все братья соберутся на заутреню. Да. Такое решение немного успокоило его. Пожалуй, сейчас оно было самым благоразумным.

Сгустились сумерки, стало темно. Капли дождя стучали в окно. Погруженный в свои мрачные мысли, он не включал света.

Колокол молчал, хотя ему казалось, что уже должна была наступить пора заутрени. Он говорил себе, что смерть Крошки Стюарта слишком потрясла его и лишила выработанного годами ощущения времени. Просто для него оно тянулось медленнее, вот и все. В келье не было часов, поэтому он не мог быть уверенным, что заутреня действительно не состоялась.

Он сосчитал до ста. Подождал. Начал считать снова. И бросил.

Затем тяжело вздохнул и, нарушив основной закон своего шестилетнего затворничества, открыл дверь.

<p>18</p>

В коридоре горел свет. Но на глаза никто не попадался. Стояла абсолютная тишина.

В этом не было ничего необычного. Правда, когда звонил колокол, ему нередко случалось встречать монахов, покинувших свои кельи и спешивших в часовню. Но бывало и так, что, немного задержавшись или выйдя раньше других, он шел по коридору в одиночестве.

Вот и сейчас, подчиняясь привычке, он направился к часовне, которая находилась впереди, в пятидесяти шагах от кельи.

Его не переставали тревожить дурные предчувствия. Неожиданно для себя он принял новое решение и, резко повернув направо, спустился в трапезную. Как и следовало ожидать, в это позднее время она была пуста. Тем не менее, помня о данном ему хлебе, он внимательно присмотрелся к освещенному окошку в дальнем конце помещения. Там была кухня. Пройдя между столами, он толкнул незапертую дверь. Оглядел массивную газовую плиту, несколько вместительных холодильников, широкий стол и шкаф с посудой. И двух мертвецов, лежавших на полу.

Они не были отшельниками, но, как у всех картезианцев, их одежда состояла из белого балахона, наплечника и капюшона. У обоих балахоны на груди были залиты кровью, на капюшонах расплылись красные пятна.

Дрю удивился самому себе. Возможно, он подсознательно ожидал чего-нибудь подобного, а может быть, его прежняя натренированность оказалась утраченной не настолько, насколько хотелось бы. Во всяком случае, рассудок оставался совершенно спокойным.

Хотя в животе что-то перевернулось.

Он подумал, что выстрелы, скорее всего, были заглушены. Чтобы не поднять на ноги весь монастырь. И было, по крайней мере, двое нападавших. Оба монаха лежали почти в одинаковых позах. Это наводило на мысль, что их застигли врасплох. Никаких признаков паники или попытки спастись бегством. Значит, были убиты одновременно. Дрю кивнул. Да, по крайней мере, двое убийц.

Хладнокровных и опытных. Ранение в грудь не всегда бывает смертельным. Поэтому протокол требует контрольного выстрела — чтобы не оставалось сомнений. И чтобы прекратить мучения. Вот так — по одной пуле в каждый висок. Профессионально сработано, ничего не скажешь.

Подавленный увиденным, Дрю повернулся и покинул кухню. Теперь ему предстояло сделать то, что он задумал еще в келье. Это решение он оттягивал до тех пор, пока у него не стало другого выбора. Оно было нарушением всех картезианских правил. Таким же грубым и непростительным, как выход из своей кельи во время, не установленное ритуалом.

Он противился этой мысли. Но ее нужно было проверить.

Он пошел назад по коридору и вскоре достиг того поворота, за которым начинались кельи отшельников. Остановился у первой двери. Внимательно изучил ее ручку.

И открыл дверь. В рабочей комнате горел свет. Живший здесь монах, вероятно, включил его после захода солнца. Сейчас этот человек был распростерт на полу. Рядом лежал опрокинутый стул. Рука все еще сжимала надкушенный ломоть хлеба. Под балахоном растеклась лужа мочи.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23