Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Аня из Шумящих Тополей

ModernLib.Net / Монтгомери Люси / Аня из Шумящих Тополей - Чтение (стр. 6)
Автор: Монтгомери Люси
Жанр:

 

 


       Что вы подумали бы о человеке, — продолжила Трикси, — который вскрывает и читает письма, адресованные его жене?
      — Что вы подумали бы о человеке, который пошел на похороны — похороны своего отца — в рабочем халате? — спросил Прингль.
      Что еще они выдумают? Миссис Тейлор открыто плакала, а Эсми сидела неподвижно в спокойствии отчаяния. Больше ничто не имело значения. Она обернулась и прямо взглянула в лицо доктора Картера, которого потеряла навсегда. Впервые в жизни, побуждаемая душевной болью, она сказала нечто действительно умное.
      — Что, — произнесла она тихо, — вы подумали бы о человеке, который потратил целый день на поиски котят несчастной застреленной кошки, так как ему было невыносимо думать, что они умрут с голоду?
      В комнате воцарилось странное молчание. Пристыженные Трикси и Прингль переглянулись. И тогда миссис Тейлор, чувствуя, что ее супружеский долг — поддержать неожиданное выступление Эсми в защиту отца, робко добавила:
      — И он умеет так красиво вышивать тамбуром… вышил прелестнейшую салфетку для стола в гостиной прошлой зимой, когда лежал в постели с прострелом.
      Выдержка каждого человека небезгранична, и Сайрес Тейлор достиг наконец предельной точки. Он с такой силой оттолкнул назад свой стул, что тот в одно мгновение пролетел по натертому полу и ударился о столик, на котором стояла ваза. Столик опрокинулся, и ваза разлетелась на традиционную тысячу осколков. Сайрес — его лохматые белые брови встопорщились от гнева — встал и разразился негодованием:
      — Я не вышиваю тамбуром, женщина! Неужели одна-единственная жалкая салфетка должна навсегда погубить репутацию мужчины? Мне было так плохо из-за этого проклятого прострела, я не знал, что делаю! И я глухой, мисс Ширли? Я глухой?
      — Она не сказала,что ты глухой, папа! — воскликнула Трикси, которая не боялась отца, когда тот изливал свой гнев вслух.
      — О, разумеется, она этого не сказала! Никто из вас ничего не сказал! Тыне сказала, что мне шестьдесят восемь, когда мне еще только шестьдесят два! Тыне сказал, что я не позволяю твоей матери держать собаку! О Господи! Да ты можешь держать хоть сорок тысяч собак, женщина, если хочешь, и тебе это прекрасно известно! Когда это я отказывал тебе в чем-нибудь, чего ты хотела… когда?
      — Никогда, папочка, никогда, — судорожно всхлипнула миссис Тейлор. — И я никогда не хотела никакой собаки. Даже не думала хотеть, папочка.
      — Когда я вскрывал адресованные тебе письма? Когда же это я вел дневник? Дневник! Когда, скажите на милость, я появлялся на чьих-нибудь похоронах в рабочем халате? Когда я пас корову на кладбище? Какая это такая моя тетка в богадельне? Я хоть когда-нибудь швырнул в кого-нибудь жаркое? Я когда-нибудь заставлял вас питаться одними только фруктами и яйцами?
      — Никогда, папочка, никогда, — плакала миссис Тейлор. — Ты всегда был хорошим кормильцем… наилучшим.
      — Разве ты не сказала мне, что хочешьгалоши на Рождество?
      — Да, да. И я действительно хотела,папочка. И всю зиму мне было так приятно и тепло ногам.
      — Итак! — Сайрес окинул всех торжествующим взглядом и встретился глазами с Аней. Вдруг случилось нечто неожиданное. Сайрес рассмеялся! На его щеках даже появились ямочки, как по волшебству преобразившие все лицо. Он снова придвинул свой стул к столу и сел.
      — У меня, доктор Картер, скверная привычка — дуться на домашних. Какая-нибудь дурная привычка есть у каждого; у меня вот такая. Впрочем, только одна. Ну, ну, мамочка, перестань плакать. Я признаю, что заслужил все это. кроме твоего выпада насчет вышивания тамбуром. Эсми, девочка моя, я никогда не забуду, что ты единственная выступила в мою защиту. Скажи Мэгги, пусть придет и уберет осколки. Я знаю, вы все рады, что эта чертова штука разбилась… И принесите наконец пудинг!
      Аня ни за что не поверила бы, что вечер, начавшийся так ужасно, может кончиться так приятно. Более добродушного и приветливого собеседника, чем Сайрес, не могло и быть; очевидно, обошлось и без последующего сведения счетов, так как несколько дней спустя Трикси зашла к Ане для того, чтобы сообщить, что наконец набралась храбрости и сказала отцу о Джонни.
      — Ну и как? Он очень рассердился?
      — Он… он совсем не рассердился, — сконфуженно призналась Трикси. — Он только фыркнул и сказал, что Джонни самое время на что-нибудь окончательно решиться, после того как он два года крутился возле меня и заставлял всех остальных кавалеров держаться поодаль. Я думаю, он чувствует, что не может позволить себе во второй раз за такое короткое время прийти в плохое настроение, а в промежутках между приступами раздражения он обычно просто прелесть.
      — Я считаю, что для вас он гораздо лучший отец, чем вы заслуживаете, — сурово заявила Аня, вполне в духе Ребекки Дью. — За ужином в тот вечер вы вели себя просто возмутительно!
      — Ну, ты же сама начала, — улыбнулась Трикси, — а дружище Прингль мне немного помог. Все хорошо, что хорошо кончается… И — хвала небесам! — мне уже никогда не придется вытирать пыль с той вазы!

11

       Две недели спустя.
       Отрывок из письма Гилберту
 
      Объявлено о помолвке Эсми Тейлор и доктора Ленокса Картера. Насколько я могу понять из доходящих до меня обрывков местных слухов, в тот роковой пятничный вечер он решил, что должен защитить бедняжку и спасти ее от ее отца и домашних… а возможно, и от друзей! Сознание всей тяжести ее положения, очевидно, пробудило в его душе рыцарские чувства. Трикси уверяет, что такое развитие событий — моя заслуга, и возможно, я действительно приложила к этому руку, но не думаю, чтобы мне когда-нибудь захотелось повторить подобный эксперимент. Слишком уж он напоминает попытку поймать молнию за хвост.
      Право, Гилберт, даже не знаю, что нашло на меня в тот вечер. Должно быть, это были остатки моего прежнего отвращения ко всему, что отдает «принглевщиной». Теперь это отвращение кажется делом прошлого. Я почти забыла о нем. Но другие все еще строят догадки о причинах произошедшей перемены. Я слышала, что, по словам мисс Валентины Кортлоу, она совсем не удивлена тем, что я покорила сердца Принглей, так как у меня «столько обаяния», а жена священника полагает, что просто подействовали ее молитвы. Кто скажет, что это не так?
      Вчера мы с Джен Прингль прошли вместе часть дороги, возвращаясь домой из школы, и беседовали о «ложках, лодках, сургуче, капусте, королях»[ Цитата из сказочной повести «Алиса в Зазеркалье» английского писателя Льюиса Кэрролла (1832 — 1898).
      ] — почти обо всем на свете, кроме геометрии. Этой темы мы избегаем. Джен понимает, что я не слишком много знаю о геометрии, но это вполне компенсируется той крупицей сведений о капитане Майроме, которой я обладаю. Я дала Джен почитать «Книгу мучеников» Фокса[ Джон Фокс (1516 — 1587) — английский богослов, составитель жизнеописаний христианских мучеников. «Книга мучеников» впервые была издана в 1563 г.]. Терпеть не могу одалживать кому-нибудь книжку, которую люблю.Она всегда кажется мне уже не той же самой, когда я получаю ее обратно. Но «Мучеников» Фокса я люблю только потому, что мне вручила ее дорогая миссис Аллан в награду за успехи в воскресной школе. Мне не нравится читать про мучеников, так как потом я обычно чувствую себя отвратительно малодушной и терзаюсь стыдом — мне стыдно признаться, что я ужасно не люблю вылезать из постели морозным утром и стараюсь, если можно, уклониться от посещения зубного врача!
      Ну что же, я рада, что Эсми и Трикси счастливы. С тех пор как цветет мой собственный роман, я очень интересуюсь сердечными делали других людей. Это хорошийинтерес — не любопытство, не злопыхательство, а просто радость оттого, что так много счастья вокруг.
      Все еще стоит февраль, и «снег на крышах монастырских сверкает под луной»… только здесь это не монастырь, а всего лишь скотный двор мистера Гамильтона. Но я начинаю думать: "Остается лишь несколько недель до весны… и еще несколько до лета… и тогда — каникулы… Зеленые Мезонины… золотистое сияние солнца на авонлейских лугах… залив, который будет серебристым на рассвете, сапфировым в полдень и малиновым на закате… и ты".
      У нас с маленькой Элизабет столько замечательных планов на эту весну. Мы такие добрые друзья. Каждый вечер я приношу ей молоко, а иногда ей позволяют пойти со мной на прогулку. Мы обнаружили, что наши дни рождения приходятся на один и тот же день, и это открытие заставило Элизабет вспыхнуть от восторга «божественным румянцем красной розы». Она так хороша, когда краснеет. Обычно лицо у нее слишком бледное, и даже то, что она пьет каждый день парное молоко, не дает ей румянца. Лишь когда мы с ней возвращаемся в сумерки с наших свиданий с вечерними ветрами, ее щечки бывают прелестного розового цвета. Однажды она очень серьезно спросила меня: «Мисс Ширли, будет ли у меня, когда я вырасту, такая же чудесная кремовая кожа, как у вас, если я стану каждый вечер намазывать лицо пахтой?» Похоже, пахта — излюбленное косметическое средство в переулке Призрака. Я открыла, что им пользуется и Ребекка Дью. Она взяла с меня обещание держать это в секрете от вдов, так как они сочли бы, что в ее возрасте такое поведение — непростительная фривольность. Количество тайн, доверенных мне в Шумящих Тополях, старит меня раньше времени! Интересно, исчезли бы с моего носа еще остающиеся на нем семь веснушек, если бы я намазывала его пахтой? Между прочим, сэр, вы когда-нибудь замечали, что у меня «чудесная кремовая кожа»? Если да, то вы никогда мне об этом не говорили. И вполне ли вы сознаете, что я «сравнительно красива»? Сама я только что сделала это открытие.
      — А каково это — быть красивой, мисс Ширли? — спросила меня на днях Ребекка Дью, когда на мне было мое новое платье из светло-коричневой вуали.
      — Я тоже часто задаюсь таким вопросом, — ответила я.
      — Но вы же красивы, — сказала Ребекка Дью.
      — Вот уж не предполагала, что вы можете быть язвительной, Ребекка. — Я с упреком взглянула на нее.
      — Я и не думала язвить, мисс Ширли. Вы красивы… сравнительно.
      — О! Сравнительно!
      — Ну да, посмотрите в зеркало. — И Ребекка Дью указала пальцем на зеркало в створке буфета. — По сравнению со мнойвы красивы.
      Что ж, это действительно так!
      Но я не кончила об Элизабет… Однажды вечером, в штормовую погоду, когда в переулке Призрака отчаянно завывал ветер, мы не могли пойти на прогулку. Тогда мы поднялись в мою башню и начертили карту сказочной страны. Я положила на стул мою голубую, похожую на пончик, подушку, чтобы Элизабет могла сесть повыше, и, склоняясь над картой, она выглядела как серьезный и важный гном.
      Наша карта еще не закончена; каждый день мы придумывали что-нибудь новое, что можно на ней обозначить. Вчера вечером мы нанесли на нее домик Снежной Чародейки, а за ним изобразили три холма, сплошь покрытые цветущими дикими вишнями. (Кстати, Гилберт, я очень хочу, чтобы возле нашего дома мечты тоже росли дикие вишни.) Разумеется, на нашей карте есть Завтра — оно лежит к востоку от Сегодня и к западу от Вчера, — и еще у нас бесконечное число всяких «времен» в этой сказочной стране: «летнее время», «долгое время», «короткое время», «время новолуния», «время спокойной и ночи», «будущее время» (но никакого «прежнего времени», так как это слишком печальное время для сказочной страны), «старое время», «молодое время» (так как, если есть «старое», то должно быть и «молодое»), «горное время» (так как это столь чарующе звучит), «ночное время» и «дневное время» (но никакого «времени ложиться спать» или «времени идти в школу»), «время каникул» (но никакого «одного времени», так как это тоже слишком печально), «потерянное время» (ведь его так приятно найти), «некоторое время», «прекрасное время», «скорое время», «медленное время», «время поцелуя», «время возвращаться домой» и «время оно» (так как это одно из самых красивых выражений на свете)… И везде маленькие, аккуратные красные стрелки, указывающие путь к каждому «времени». Я знаю, Ребекка Дью считает меня весьма ребячливой. Но, Гилберт, дорогой, давай никогда не вырастать слишком большими и умными… нет, слишком большими и глупымидля страны сказок.
      Ребекка Дью — я это ясно чувствую — не совсем уверена в благотворности моего влияния на Элизабет и считает, что я поощряю фантазии девочки. Однажды вечером, когда меня не было дома, Ребекка Дью сама понесла молоко к двери в стене сада и нашла там Элизабет, которая так напряженно всматривалась в небо, что даже не слышала (отнюдь не волшебно легких) шагов Ребекки.
      —  Я вслушивалась,Ребекка, — объяснила она.
      — Ты слишком много вслушиваешься, —неодобрительно заметила Ребекка.
      Элизабет улыбнулась так, словно мыслями была где-то далеко. (Ребекка Дью не употребила этого сравнения, но я хорошо знаю, как улыбается Элизабет.)
      — Вы удивились бы, Ребекка, если бы узнали что я иногда слышу, — сказала она таким тоном, что у Ребекки мурашки по всему телу забегали, — так, во всяком случае, она утверждает.
      Но Элизабет всегда под властью волшебных чар, и что с этим поделаешь?
      Твоя
       Аня из Ань.
      Р. S. 1. Никогда, никогда, никогда мне не забыть, какое лицо было у Сайреса Тейлора, когда жена «обвинила» его в том, что он вышивает тамбуром. Но я всегда буду питать к нему теплые чувства из-за тех котят, которых он искал. И Эсми мне тоже нравится, потому что вступилась за отца даже тогда, когда думала, что все ее надежды пошли прахом.
      Р. S. 2. Я вставила в ручку новое перо… И я люблю тебя, потому что ты не чванливый, как доктор Картер… и я люблю тебя, потому что у тебя не оттопыренные уши, как у Джонни. И — самая главная из всех причин — я люблю тебя просто потому, что ты Гилберт!

12

       Шумящие Тополя,
       переулок Призрака.
       30 мая.
 
      Любимейший и еще более любимый,
      чем любимейший!
      Весна!
      Может быть, там, в Кингспорте, погрузившись с головой в водоворот экзаменов, ты не знаешь об этом. Но я, от макушки до пят, ощущаю ее присутствие, как ощущает его весь Саммерсайд. Усыпанные цветами ветви деревьев, протянувшиеся из-за старых дощатых заборов, и яркая кайма травы и одуванчиков вдоль тротуаров преобразили даже самые некрасивые улицы. И даже фарфоровая леди на полочке над моим умывальником чувствует, что на дворе весна, и я знаю, что если бы я только могла неожиданно проснуться среди ночи, то увидела бы, как она танцует pas seul в своих розовых туфельках на позолоченных каблучках.
      Все кричит мне: «Весна!» — маленькие смеющиеся ручейки, голубая дымка, окутывающая Короля Бурь, клены в роще, где я читаю твои письма, цветущие вишни в переулке Призрака, дерзкие малиновки, порхающие на заднем дворе с полным пренебрежением к присутствию Василька, дикий виноград, свесивший свои зеленые побеги над калиткой в стене, куда приходит за молоком маленькая Элизабет, ели вокруг старого кладбища, украсившие концы своих лап новыми светло-зелеными кисточками… и даже само старое кладбище, где всевозможные цветы, посаженные у могил, разворачивают листики и раскрывают бутоны, словно для того чтобы сказать: «Даже здесь жизнь торжествует над смертью». На днях я опять с большим удовольствием побродила по кладбищу. (Ребекка Дью, очевидно, считает, что мое пристрастие к подобным прогулкам носит нездоровый характер. «Не понимаю, чем вас так привлекает это небезопасное место», — говорит она.) Я прогуливалась там в благоуханные зеленоватые сумерки и думала о том, закрылись ли в конце концов глаза Стивена Прингля и действительно ли жена пыталась отравить Натана Прингля. Ее могила, обрамленная молоденькой травкой и июньскими лилиями, выглядела так невинно, и я сделала вывод, что бедняжку просто оклеветали.
      Всего лишь еще один месяц, и я еду домой на каникулы! Я не перестаю думать об Авонлее… старый сад Зеленых Мезонинов, где деревья стоят сейчас, словно занесенные снегом… мост, отражающийся в Озере Сверкающих Вод… отдаленный рокот моря… солнечные блики на Тропинке Влюбленных… и ты!
      Сегодня у меня как раз такое перо, какое нужно, и потому, Гилберт…
       (Две страницы опущены.)
 
      Сегодня я снова заходила к миссис Гибсон и ее дочери. Марилла была знакома с ними, когда они жили в Уайт-Сендс, и попросила меня навестить их. Я исполнила ее просьбу и с тех пор бываю у них почти каждую неделю, так как Полине это, похоже, доставляет большое удовольствие, а мне ее так жаль: она настоящая рабыня своей матери — кошмарной старухи.
      Миссис Гибсон восемьдесят лет, и она проводит свои дни в кресле на колесах. В Саммерсайд она и ее дочь переехали лет пятнадцать назад. Полина — ей сорок пять — младшая в семье; все ее братья и сестры давно обзавелись собственными семьями, и все непреклонны в своей решимости никогда не жить под одной крышей с миссис Гибсон. Полина ведет хозяйство и всегда готова исполнить любую прихоть матери. Они довольно зажиточны, и, если бы не миссис Гибсон, ее дочь могла бы вести приятную, легкую жизнь. Она невысокая, с бледным лицом, большими ласковыми серо-голубыми глазами и золотисто-каштановыми волосами, все еще красивыми и блестящими. Ее очень привлекает церковная работа, и она была бы совершенно счастлива, трудясь в благотворительном и миссионерском обществах и участвуя в подготовке церковных ужинов и приемов. Но ей с трудом удается вырваться из дома даже для того, чтобы просто посетить воскресную церковную службу. Я не вижу никакого спасения для нее, так как старая миссис Гибсон, вероятно, проживет до ста лет. А хотя эта почтенная леди не владеет ногами, ее язык в полной исправности. Меня всегда душит бессильная ярость, когда я сижу у них и слушаю, как она делает Полину мишенью своих ядовитых замечаний. И однако, как сказала мне Полина, ее мать «очень высокого мнения» обо мне и бывает гораздо добрее к ней, когда я рядом. Если так, то я просто содрогаюсь при мысли о том, что, должно быть, приходится выносить Полине, когда меня нет поблизости.
      Полина не смеет сделать абсолютно ничего без позволения матери. Она не может сама купить себе одежду — даже пару чулок. Все приводится представлять на высочайшее одобрение миссис Гибсон, и все должно носиться до тех пор, пока не будет перелицовано дважды. У Полины четвертый год все та же единственная шляпа.
      Миссис Гибсон не выносит ни малейшего шума в доме, ни единого дуновения свежего ветерка. Говорят, она ни разу в жизни не улыбнулась — я, во всяком случае, еще никогда не поймала ее на этом и, когда смотрю на нее, часто спрашиваю себя, что случилось бы с ее лицом, если бы на нем вдруг появилась улыбка. У Полины даже нет своей спальни. Ей приходится спать в одной комнате с матерью и вскакивать по ночам чуть ли не каждый час, чтобы растереть ей спину, или дать таблетку, или приготовить грелку с горячей водой — горячей, а не чуть теплой! — или взбить подушку, или выяснить, что за странные звуки доносятся с заднего двора. Миссис Гибсон спит днем, а по ночам изобретает задания для Полины.
      Однако Полина ничуть не озлобилась. Она ласкова, бескорыстна и терпелива. И я рада, что у нее есть хотя бы собака, которую она любит. Завести эту собаку — единственное, что Полине удалось сделать по своему желанию, да и то только потому, что незадолго до этого в городке кого-то обокрали и миссис Гибсон подумала, что собака будет защитой от воров. Полина скрывает от матери свою привязанность к этому животному. Миссис Гибсон терпеть не может собаку, но никогда не заводит речь о том, чтобы от нее избавиться, хотя часто жалуется, что та приносит в дом кости.
      Но теперь мне наконец-то представляется случай сделать Полине подарок. Я собираюсь подарить ей выходной день,хотя для меня это будет означать отказ от субботней поездки в Зеленые Мезонины.
      Когда я зашла к ним сегодня, то сразу заметила, что Полина плакала. Миссис Гибсон не стала долго держать меня в неведении относительно причины этих слез.
      — Полина хочет уехать и бросить меня одну. Добрая, благодарная дочь у меня, не правда ли, мисс Ширли?
      — Всего лишь на один день, мама! — сказала Полина, подавляя рыдание и силясь улыбнуться.
      — «Всего лишь на один день!» Только послушайте, что она говорит! Ну, вы-то, мисс Ширли, знаете, каковы мои дни… каждый знает, каковы мои дни. Но вы не знаете… покане знаете, мисс Ширли, и я надеюсь, никогда не узнаете, каким долгим может быть день, когда страдаешь.
      Мне прекрасно известно, что миссис Гибсон не испытывает сейчас никаких страданий, поэтому я даже не старалась выразить сочувствие.
      — Я, конечно же, нашла бы кого-нибудь, кто остался бы с тобой, мама, — сказала Полина. — Понимаете, — обратилась она ко мне, — в следующую субботу моя кузина Луиза будет праздновать свою серебряную свадьбу в Уайт-Сендс. Она очень хочет, чтобы я приехала. Я была подружкой у нее на свадьбе, когда она выходила за Мориса Хилтона. И я с таким удовольствием съездила бы к ней теперь, если бы мама дала на это согласие.
      — Если я должна умереть в одиночестве, ничего не поделаешь, — вздохнула миссис Гибсон. — Я оставляю это на твоей совести, Полина.
      Я знала, что сражение проиграно для Полины с той минуты, когда миссис Гибсон «оставила это на ее совести». Миссис Гибсон всю жизнь добивалась своего, «оставляя все на совести» того или иного человека. Я слышала, что много лет назад кто-то хотел жениться на Полине, но миссис Гибсон воспрепятствовала браку тем, что «оставила последствия на совести» Полины.
      Полина вытерла глаза, улыбнулась через силу и снова взялась за старое платье, которое переделывала, — из отвратительно некрасивой ткани в зеленую и черную клетку.
      — Ну, только не дуйся, Полина, — сказала миссис Гибсон. — Терпеть не могу людей, которые надуваются. И изволь пришить воротник к этому платью. Поверите ли, мисс Ширли, она хотела сделать платье без воротника! Эта сумасбродка носила бы декольте, если бы я ей позволила.
      Я взглянула на бедную Полину с ее стройной шейкой — все еще округлой и довольно красивой, — закрытой высоким воротником из жесткого тюля.
      — Платья без воротников входят сейчас в моду, — заметила я.
      — Платья без воротников, — решительно заявила миссис Гибсон, — неприличны.
      Замечу в скобках: на мне было платье без воротничка.
      — А кроме того, — продолжила миссис Гибсон так, словно одно имело непосредственное отношение к другому, — мне всегда не нравился Морис Хилтон. Его мать была урожденная Крокетт. Он никогда не имел никакого понятия о приличиях… Куда и где он целовал свою жену! Вечно выбирал самые неподходящие места!
      (Ты уверен, Гилберт, что целуешь меня в подходящие места? Боюсь, миссис Гибсон сочла бы, например, заднюю часть шеи совершенно неподходящим местом.)
      — Но, мама, ты же знаешь, это было в тот день, когда она лишь чудом не попала под копыта коней Харви Уайтера, которые понесли на лугу возле церкви. Вполне естественно, что Морис был взволнован.
      — Полина, прошу, не спорь со мной. Я по-прежнемусчитаю, что ступени церкви — неподходящее место для того, чтобы целоваться. Но разумеется, моемнение больше никого не интересует. Все хотят, чтобы я умерла. Что ж, в могиле для меня места хватит. Я знаю, какая я для тебя обуза. Никто не пожалеет обо мне, если я умру. Я никому не нужна.
      — Не говори так, мама, — взмолилась Полина.
      — Буду говорить! Вот ведь ты собираешься пойти на эту серебряную свадьбу, хотя знаешь, что я возражаю.
      — Мама, дорогая, я не пойду… Я даже не думала идти, если ты не согласишься. Не волнуйся так…
      — Вот как? Я не могу даже немного поволноваться, чтобы оживить мое скучное существование?.. Надеюсь, вы еще не уходите, мисс Ширли?
      Я чувствовала, что если задержусь немного дольше, то или сойду с ума, или дам пощечину этой беззубой старухе, у которой нос почти смыкается с подбородком. Так что я сказала, что мне нужно идти проверять контрольные работы.
      — — Ах, ну конечно, две старухи вроде нас не такое уж приятное общество для молодой девушки, — вздохнула миссис Гибсон. — Полина не очень приветлива сегодня — а? Полина? — да, не очень приветлива. Я не удивляюсь, что мисс Ширли не хочет побыть у нас подольше.
      Полина вышла со мной на крыльцо. Лунный свет озарял ее маленький садик и сверкал на поверхности гавани. Пленительно легкий ветерок шептал что-то яблоне, усыпанной пушистыми белыми цветами. Во всем ощущалась весна… весна! Даже миссис Гибсон не могла запретить цвести старым сливам… А кроткие серо-голубые глаза Полины были полны слез.
      — Мне так хотелось пойти на серебряную свадьбу Луизы, — сказала она с долгим вздохом безнадежной покорности судьбе.
      — Вы пойдете, — твердо заявила я.
      — О нет, дорогая! Я не могу пойти. Бедная мама никогда не согласится отпустить меня. Я просто постараюсь выбросить это из головы… Какая сегодня красивая луна, правда? — добавила она громче и более оживленным тоном.
      — Никогда не слышала, чтобы что-нибудь хорошее вышло из того, что люди таращатся на луну, — отозвалась из гостиной миссис Гибсон. — Хватит тебе щебетать, Полина, иди сюда и подай мне мои красные тапочки, обшитые мехом. Эти туфли ужасно жмут мне ноги. Но никому нет дела до того, как я страдаю.
      Я почувствовала, что мне,действительно, нет дела до того, как она страдает. Бедная милая Полина! Но выходной день у нее будет, и она поедет на серебряную свадьбу своей кузины. Я, Анна Ширли, говорю это!
      Вернувшись домой, я рассказала Ребекке Дью и вдовам все о своем визите, и мы неплохо позабавились, придумывая всякие чудесные колкости, которые я могла бы сказать миссис Гибсон. Тетушка Кейт полагает, что мне не удастся заставить миссис Гибсон отпустить Полину в Уайт-Сендс, но Ребекка Дью в меня верит.
      — Во всяком случае, если уж выне сможете, так, значит, никто не может, — сказала она.
      Недавно я ужинала у миссис Прингль, супруги мистера Томаса Прингля, — той самой, что когда-то не захотела сдать мне комнату. (Ребекка говорит, что я самый «выгодный» жилец, о каком ей только доводилось слышать, поскольку меня так часто приглашают в другие дома на обеды и ужины.) Я очень рада, что она не взяла меня тогда к себе. Хоть она и приятная, и голос у нее мягкий и мурлыкающий, и «прославляют ее у ворот» пироги ее , но ее дом не Шумящие Тополя, и стоит он не в переулке Призрака, и сама она не тетушка Кейт, тетушка Четти и Ребекка Дью, вместе взятые. Я люблю всех трех и собираюсь жить у них следующие два года. В столовой мой стул носит название «стул мисс Ширли», и тетушка Четти сказала мне, что, когда меня нет, Ребекка Дью все равно ставит на стол четвертый прибор, чтобы мое место «не выглядело так сиротливо». Иногда чувства тетушки Четти немного осложняют наши взаимоотношения, но, по ее словам, теперь она понимает меня и знает, что я никогда не обижу ее умышленно.
      Теперь мы с маленькой Элизабет ходим на прогулку дважды в неделю. Миссис Кембл поставила условием, что это будет не чаще и ни в коем случаене в воскресенье. С приходом весны жизнь Элизабет стала немного веселее. Лучи солнца проникают и в мрачный старый дом, а снаружи он кажется даже красивым, когда на его стенах танцуют тени верхушек стройных елей и пихт. И все же Элизабет стремится вырваться из него, когда только есть такая возможность. Иногда мы ходим в центр городка, чтобы Элизабет могла посмотреть на яркие витрины магазинов, но чаще мы идем и идем по «дороге, ведущей на Край Света», — вдали жмутся друг к другу маленькие зеленые холмики, освещенные вечерним солнцем, а мы шагаем, полные отваги и надежды, словно за следующим поворотом нам предстоит найти Завтра.
      Среди прочих удовольствий, которые Элизабет собирается доставить себе, когда наступит Завтра, есть и такое: «поехать в Филадельфию и посмотреть на ангела в церкви». Я не сказала ей (и никогда не скажу), что Филадельфия, о которой писал святой Иоанн , — вовсе не та Филадельфия, что находится в штате Пенсильвания. Нам и так слишком быстро приходится расставаться с нашими иллюзиями… К тому же, кто знает, что мы нашли бы в Завтра, если бы нам удалось туда попасть? Возможно, ангелы там повсюду.
      Иногда мы наблюдаем, как по блестящему пути, проложенному закатом на поверхности воды, в гавань с попутным ветром входят, медленно двигаясь в прозрачном весеннем воздухе, большие корабли, и Элизабет задумывается, не может ли на борту одного из них оказаться ее отец. Она не теряет надежды, что когда-нибудь он все-таки приедет. Не понимаю, почему он до сих пор все еще не приехал. Я уверена, он давно был бы здесь, если бы знал, какая у него прелестная маленькая дочка и как она тоскует о нем. Наверное, он не осознает, что она выросла, и по-прежнему думает о ней, как о малютке, ставшей причиной смерти его горячо любимой жены.
      Подходит к концу первый год моей работы в Саммерсайдской средней школе. Первое полугодие было поистине кошмаром, но второе оказалось таким приятным. Прингли — чудесные люди.Как могла я когда-то сравнивать их с Паями? Сегодня Сид Прингль принес мне букетик триллиума. Джен кончает этот учебный год первой ученицей в классе, и, как мне передали, мисс Эллен говорит, что я первая учительница, которая действительно «поняла этого ребенка». Единственная ложка дегтя в моей бочке меда — это Кэтрин Брук, которая продолжает держаться отчужденно и враждебно. Скорее всего мне придется бросить попытки подружиться с ней. В конце концов, как говорит тетушка Кейт, «всему есть предел».
      Ах да, чуть не забыла написать… Салли Нельсон попросила меня быть подружкой на ее свадьбе, которая состоится в конце июня в Боннивью, летнем доме доктора Нельсона. Она выходит замуж за Гордона Хилла. Теперь из шести дочерей доктора только Нора останется незамужней. Джин Уилкокс ухаживает за ней вот уже несколько лет — «в общей сложности», как уточняет обычно Ребекка Дью, — но ничего из этого, похоже, не вышло, и никто уже не надеется, что выйдет. Я очень люблю Салли, но мне так и не удалось поближе познакомиться с Норой. Она гораздо старше меня и к тому же довольно сдержанная и гордая. И все же мне очень хотелось бы стать ее подругой. Ее не назовешь красивой, остроумной или обаятельной, но так или иначе, а в ней есть изюминка. Я чувствую, что Нора стоит того, чтобы постараться узнать ее получше.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18