Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Дом и корабль

ModernLib.Net / Историческая проза / Крон Александр Александрович / Дом и корабль - Чтение (стр. 5)
Автор: Крон Александр Александрович
Жанр: Историческая проза

 

 


Этот пустяковый разговор сразу испортил настроение. Митя не был обижен, ругал он себя. В самом деле, что приятного для человека, чудом спасшегося от гибели и вернувшегося домой, узнать, что его место занято, привычные или даже любимые вещи перерыты чужими руками.

Немного позже он опять посмотрел в сторону Горбунова и вдруг с изумлением понял, что Горбунов поет. Он пел, не разжимая рта и не выпуская из крепких волчьих зубов изгрызенного мундштука прямой английской трубки. Пел всем своим существом: отбивала такт обутая в спортивную туфлю нога, в лад песни жило худое обветренное лицо, ходили желваки и вздрагивали тонкие крылья носа, а глаза опять были блуждающими и размягченными, как у человека, погруженного в видения.

Утром, при очередном докладе Ходунову, Митя повел сложный подкоп против пустивших на «Онеге» прочные корни специалистов из штаба бригады. Результат получился самый блестящий, Ходунов разворчался, позвонил военкому, к обеду штатная каюта помощника была освобождена, и Туровцев, с помощью Митрохина, перетащил туда свои пожитки. Каюте Горбунова он постарался придать прежний вид, все вещи были разложены по местам, черный конверт тщательно заклеен. На совести Мити оставалась только некоторая убыль в бритвенных лезвиях.

Теперь они встречались ежедневно. Горбунов обычно приходил в кают-компанию с какой-то английской книгой и, в ожидании приглашения к столу, читал. Он был неразлучен с инженер-механиком лодки Ждановским. Механик был среднего роста мужчина, с лицом простым и мрачным. Необыкновенно молчаливый, он даже с Горбуновым предпочитал общаться, почти не раскрывая рта, пользуясь своеобразным сводом сигналов, состоявшим из кивков, полуулыбок и междометий. Полной противоположностью Ждановскому был минер «двести второй» Каюров, долговязый лейтенант с некрасивым, но удивительно милым и забавным лицом. Он был «травила».

В суровой жизни моряков не много развлечений, и «травил» любят. Васю Каюрова любили. Он все время кого-нибудь поддразнивал, но так беззлобно и с таким инстинктивным тактом, что даже бурбонистый Ходунов не решался его оборвать. Чаще всего он задирал своего друга и сожителя по каюте доктора Гришу. Обычай именовать доктором корабельного лекаря, кто бы он ни был — дипломированный врач или фельдшер, как Гриша Марченко, сохранился еще со времен парусного флота. Люди, для которых слово «доктор» связано с солидностью, очками в золотой оправе и прочими аксессуарами профессии, были бы разочарованы, познакомившись с доктором Гришей. Это было юное белобрысое существо вполне пастушеского вида. Уступая Каюрову в находчивости, он обладал тем невозмутимым спокойствием, о которое разбивается даже самое изощренное коварство. Вывести его из себя можно было, только затронув медицину. Как-то под вечер Туровцев, сидя у себя в каюте, услышал такой дружный хохот, что не выдержал, поспешил в кают-компанию и застал там целое сборище. Спор шел между Каюровым и Гришей, остальные от души развлекались.

— Медицина не наука? — кипятился Гриша. — Не наука? А артиллерия твоя — наука?

— Уж, во всяком случае, больше, чем твоя медицина.

— Люди добрые! Слышите, что этот травила брешет? Почему же больше?

— Потому что точнее.

— Только олухи могут считать медицину неточной наукой. Медицина — часть естествознания. Что же такое, по-твоему, медицина? Формулируй.

— Промысел. В лучшем случае — дело.

— Как так дело, негодяй?

— Вот так — дело. Как бывает взрывное дело, минное дело…

— И ты смеешь сравнивать?

— Почему же не сметь? Если взять статистику, то по количеству жертв медицина далеко опередила и минное дело, и артиллерию…

Мите пришлось вмешаться, чтоб спор не кончился свалкой. Впрочем, он тоже хохотал.

Со своей способностью все преувеличивать, Туровцев считал, что его отношения с Горбуновым испорчены до, самого корня и лишены всякого будущего. Поэтому он слегка растерялся, когда незадолго до сигнала «команде спать» к нему постучался Горбунов. Войдя, он поставил на стол принесенную с собой бутылку вина, окинул взглядом каюту и, убедившись, что в Митином хозяйстве имеется стакан и фаянсовая кружка, сел на складной табурет. Догадывался ли Горбунов, что его приход не может огорчить Туровцева, или считал, что дело, по которому он пришел, само по себе служит оправданием некоторой бесцеремонности вторжения, — этого Митя так и не понял. Может быть, и догадывался — вид у него был лукавый.

Несколько секунд гость и хозяин молчали, затем Горбунов улыбнулся. Улыбка у него была кривая, обнажавшая только нижние зубы, но не неприятная; наоборот, она снимала чопорность и лицо сразу становилось простоватее и добрее. Вытащив из кармана перочинный ножик, он стал, не торопясь, оббивать сургуч вокруг горлышка бутылки.

— Так вот, кэптен, — сказал он наконец. — Вероятно, до вас дошел слух, что я из помощника превратился в командира корабля. Теперь мне самому нужен помощник.

Митя промолчал, выжидая.

— Нужен помощник, — повторил Горбунов. — Помощник, он же штурман, как положено на всех малых лодках. Я знаю, вы окончили с отличием Фрунзевку и были на лодке Стремянного, правда, недолго. Я не поленился навести о вас справки.

Здесь Митя сделал жест, обозначавший: «Ваши похвалы меня смущают», собираясь мило и самокритично пошутить, но не успел — и к счастью для себя.

— Говорят о вас не ахти. То есть ничего особенно плохого, наоборот — что вы очень симпатичный товарищ. Но, сами понимаете, в свете всемирной схватки с фашизмом это недорого стоит. Симпатичный, говорят, товарищ, но без опыта, без инициативы, с фанаберией и при этом еще лентяй… Все же я решил поговорить с вами. Разговор, понятное дело, ни к чему не обязывает ни вас, ни меня. Не сойдемся во взглядах — разойдемся полюбовно.

Митя понимал, что разойтись полюбовно значило потерять последний шанс вырваться с «Онеги», но, чувствуя себя задетым, возразил:

— Какой же тогда смысл в нашем разговоре?

И сразу же испугался — вдруг Горбунов скажет: «Да, пожалуй, вы правы». Но, по-видимому, не в характере Горбунова было так легко отказываться от задуманного.

— Для меня разговор имеет смысл, — сказал он жестковато, — потому что мне до зарезу нужен штурман. Идеальной кандидатуры я не вижу и должен выбирать из того, что есть. У нас на лодке сложился довольно сильный коллектив. Вы же не производите абсолютно безнадежного впечатления.

Наступила пауза, которую Туровцев не решился нарушить.

— Наш разговор лишен смысла только в одном случае — если я ошибся насчет ваших намерений. Погодите, не перебивайте… Может быть, я ошибся и вам совсем не хочется покидать вашу роскошную каюту, дядю Васю Ходунова и блистательную «Онегу»? Тогда скажите сразу, и я нисколько не буду в претензии. Короче говоря, вы хотите плавать?

— Хочу.

— Будем считать, что вы слов на ветер не бросаете. Укачиваетесь?

Митя замялся.

— Да.

— Слышал. Как раз это меня не очень пугает. До войны я тоже укачивался.

— А теперь?

— А теперь нет или почти нет. С этим можно бороться.

— Чем? Таблетками?

— Отчасти, но больше тренировкой. Наш доктор утверждает, что воля человека способна активно воздействовать на его физическую природу. Многие немощи, не говоря уже о страхе, преодолеваются длительным усилием воли, режимом, тренингом… Вот, смотрите.

Он расстегнул китель. Под кителем была тонкая белая майка, плотно облегавшая тело. Грудные и шейные мышцы были мощные, выпуклые, но грудь впалая, даже как будто слегка вмятая.

— Мой отец работал в горячем цехе, умер от туберкулеза. Мать стирала на флотский экипаж. Свою грудную клетку я получил в наследство, остальное — благоприобретено. При поступлении в училище меня дважды браковала врачебная комиссия, но я очень хотел поступить — и поступил.

— Каким образом?

— Я же вам говорю, что очень хотел. Атлета из меня не вышло, но я могу проплыть триста метров в свежую погоду, могу сутками дышать зараженным воздухом, мне это стоит немножко большего напряжения, чем другим, и только. Вы сработаны гораздо лучше, чем я, и должны быть сильнее. А ну-ка…

Горбунов отодвинул бутылку и положил на край стола согнутую в локте руку. Митя, снисходительно посмеиваясь, принял вызов. Они соединили пальцы. Улыбающееся лицо Горбунова стало сосредоточенным, почти злым. Митя ожидал рывка, но рывка не последовало, слитным, эластичным движением Горбунов прижал его кисть к столу. Взялись еще, и вновь повторилось то же: с лица Горбунова на миг сползла улыбка, сменившись выражением отчужденности, а рука Туровцева еще медленнее и равномернее, чем в первый раз, была разогнута и притиснута к дубовой доске.

— Вы, оказывается, сильнее, — сказал Митя, отдуваясь и помахивая кистью руки.

— Быстро же вы дали себя уговорить.

— А что?

— Стратегия учит, что для победы нужно обладать превосходством сил на участке прорыва. Надо уметь сосредоточить силы. А вы этого не умеете.

— Почему?

— Потому что вы сырой.

— Что значит — сырой?

— Сырой, как бывают сырые дрова. Природа вас не обидела, но мы никогда не вышли бы из каменного века, если б потребляли дары природы только в сыром виде. А вы — мне кажется — не любите себя беспокоить.

— Это неверно. Скорей не умею.

— Один черт. Товарищи, подобные вам…

— Хотите сказать, лентяи?

— Вы очень догадливы. Ценное качество у штурмана.

— Нет, вы серьезно считаете меня лентяем? — спросил Туровцев обиженно.

— Это неважно — что я считаю. Важно, что вы считаете.

Глаза Горбунова смеялись, и Туровцеву стало неловко за свой обиженный тон.

— Не знаю, — сказал он, раздумывая. — Во всяком случае, верчусь целый день, как белка в колесе!

— Не сомневаюсь. Лентяи в большинстве своем народ чрезвычайно деятельный.

— Шутите?

— Нисколько. Диву даешься, сколько энергии тратит лентяй, чтоб уклониться от дела.

— Тогда это уже не лентяи.

— Нет, чаще всего все-таки лентяи. Есть вещи посерьезнее, чем обыкновенное байбачество, — лень души, лень ума. Я сам бывший лентяй, так что меня не проведешь.

Они посмеялись.

— Не замечали? — спросил Горбунов. — Лентяи еще согласны учиться, но ненавидят переучиваться. Если лентяй неправильно держит весло или молоток, нужно мое ослиное упорство, чтоб заставить его отказаться от вредной привычки. А если лентяй, не дай бог, человек со способностями — то и вовсе беда.

Митя искренне рассмеялся.

— Ну, это уж вы хватили.

— Напрасно смеетесь. Способность к труду превращается у них в способность уклоняться от труда. Уверен, что вы не раз ходили сдавать зачеты нашармака и, бывало, вам удавалось схватить четверку. Что, не правда?

Митя хотел уклониться от ответа, но Горбунов смотрел так хитро и настойчиво, что он не выдержал и кивнул.

— Вот видите, — сказал Горбунов, вздыхая. — А военная служба — это прежде всего труд. Впрочем, и сама война — труд. Тяжелый труд с риском для жизни. Лентяи так же непригодны для войны, как трусы, причем лентяев гораздо больше, чем трусов, и вреда от них не меньше. К счастью, это дело поправимое.

— Что, лень?

— Конечно. Да и трусость не всегда природное качество. С непривычки в организме вырабатывается какая-то сволочная химия, какие-то там адреналины, от этого сужаются сосуды, нарушается кровообращение, сохнет в глотке, подкашиваются ноги, и человек начинает делать глупости. Если корни трусости не в мировоззрении — это только отсутствие навыка к опасности.

Туровцев опять кивнул. Он хорошо знал свою способность хрипнуть от волнения.

— Впрочем, нет двух одинаковых людей, — услышал он голос Горбунова. — Каждый сходит с ума по-своему. Я, например, трушу в двух случаях — когда не умею и когда не понимаю. В походе я натерпелся страху именно потому, что мы столкнулись с кучей таких вещей… в общем, с тем, к чему мы были недостаточно подготовлены. Не берусь утверждать, что у меня не будет новых ошибок, но старых я уже не повторю и постараюсь, чтоб в следующем походе неожиданностей было меньше. Давайте выпьем, — сказал Горбунов быстро, как бы пресекая расспросы, и стал разливать вино, стараясь, чтоб вышло точно поровну.

Митю опять поразила способность этого человека мгновенно сосредоточиваться.

— Выпьем, Дмитрий Дмитрич, — сказал Горбунов. — Давайте пока каждый за свое. Или нет, давайте все-таки за общее. За Победу. На одном корабле или на разных будем драться за нее до последнего дыхания.

Они выпили не чокаясь, только перед тем, как выпить, подняли стаканы и поглядели друг другу в глаза. Глаза Горбунова смотрели испытующе, но дружелюбно, Мите показалось, что какая-то главная, самая интимная часть разговора начнется именно теперь. Но Горбунов, немного помолчав, заговорил о пустяках и собрался уходить.

— Так что подумайте, — сказал он уже у двери. — Служить со мной будет труднее, чем с дядей Васей, — это наверное. Подумайте и, если надумаете, приходите завтра к семи ноль-ноль прямо на лодку. Я буду принимать корабль, посмотрите технику, познакомитесь с людьми…

Он подавил зевок, глаза смотрели устало.

— Я сильно сдал за поход, — сказал он извиняющимся тоном. — Потерял в весе почти десять кило, а набрал пока только два. Плохо кормите, товарищ помощник командира базы.

Он протянул руку. Пожатие было крепкое, и в нем Митя опять ощутил ту силу, которая полчаса назад разогнула и прижала к доске стола его руку.

Глава пятая

После ухода Горбунова Митя сразу же лег, но долго не мог заснуть. Он понимал, что за предложение командира надо хвататься обеими руками. Отказаться — значит расписаться в том, что все попытки вырваться с «Онеги» были ханжеством и ловко замаскированной трусостью. Однако его мучили сомнения.

Боялся он не опасности. Гораздо страшнее было не справиться. Пожалуй, он и сегодня сумел бы в полутьме специального кабинета рассчитать «торпедный треугольник», выйти в условную атаку и поразить игрушечный кораблик. Но, послушав, что рассказывают люди, побывавшие на позиции, он понял, что между учебным кабинетом и боевой рубкой расстояние, как от Земли до Солнца. Упустить врага, промахнуться боевой торпедой — даже жутко подумать.

Сон Митя видел нравоучительный. Ему снились преподаватели. Первым приснился Славин, старый коммунист, читавший основы ленинизма.

— Вы способный парень, — сказал Яков Михайлович, высоко подняв левую бровь, отчего его взгляд старой умной птицы становился еще пронзительнее, — но из вас не выйдет толку, потому что вы не читаете первоисточников. У вас хорошо привешен язык, и вы одерживаете легкие победы в спорах с единомышленниками, побивая их при помощи не вами выбранных цитат. Но попадись вы в лапы хорошему начетчику из меньшевичков — я эту породу знаю, — и через четверть часа вы будете сидеть в глубокой калоше. Правы будете вы, а не он, но это вам не поможет, ибо ваши цитаты для него не обязательны, а историю, экономику, статистику он знает лучше вас. Кант был, конечно, дуалистом, но не думайте, что я поставлю вам «хорошо» только за то, что вы монист.

На смену Славину появился Тойво, физинструктор, с которым Митя прошлым летом играл в теннис.

— Ты сёрт тебя не знает какой способный дьявол, — сердито сказал Тойво, — я бы взялся в год сделать с тебя чемпион, ты имеешь все: рост, глазомер, дыхание. Но ты не будешь чемпион — сказать, почему? Потому что ты держишь ракетку, как будто она топор, и не хочешь держать правильно, ты боишься отдать мне свое малое умение, чтобы завтра получить большое. Иди, обыгрывай глупых девчонок, и пусть они думают, что ты умеешь играть…

Нечто подобное оба говорили, в свое время, наяву.

Поутру открыв глаза, Митя сразу же зажмурился от веселой ряби — слабенький луч осеннего солнца пробился сквозь облачное месиво, отразился в невской струе и, преломленный толстым стеклом иллюминатора, разгуливал по покрытому крошкой и белилами подволоку. Еще не вполне проснувшись, Митя уже знал, что ему предстоит что-то важное и приятное, только не мог вспомнить, что именно. А вспомнивши, сообразил, что радоваться лучику глупо: светло было потому, что он проспал. Он вскочил как по тревоге. Одеваясь, потрогал щеку: бриться было необходимо. Лезвие оказалось тупым, спешка и ледяная вода довершили неудачу, через минуту Митя был окровавлен.

«Двести вторая» стояла третьей от борта «Онеги». Было четверть восьмого, когда Туровцев, пробежав по шатким, без поручней, мосткам, спрыгнул на верхнюю палубу лодки. На мостик пришлось карабкаться по скобам — неудобство всех малых лодок. Рубочный люк был открыт. Митя заглянул вниз. Длинный и узкий трап с поручнями из скользких никелированных трубок уходил отвесно вниз и терялся в глубине, где брезжил слабый желтоватый свет. Митя на секунду замялся — такой узкой показалась ему горловина. Но, зная, что дежурный следит за каждым его движением, он ухватился за крышку люка и, нащупав носком ближайшую перекладину, начал медленно спускаться. «А ведь недавно я тоже так умел», — сказал он себе, когда дежурный соскользнул вслед за ним, как по канату, почти не касаясь ногами перекладин. «Надо потренироваться, хорош я буду, если скомандуют срочное погружение».

В центральном посту никого не оказалось, только радист возился за своей перегородкой. Пахло хлором и олифой, сияла надраенная латунь, множество приборов издавало легкое жужжание и стрекот, напоминавшие хор насекомых, который слышен, если в жаркий полдень лежать, зажмурясь и раскинув руки, в высокой, прокаленной солнцем траве.

Туровцев огляделся. Все как на лодке Стремянного, только поменьше: в центре — перископ, справа — управление горизонтальными рулями, слева — станция управления погружением и всплытием. Штурманский столик совсем крошечный, как парта дошкольника. А вверху, над головой, кружок светлого неба, такой маленький, что похож на лунный диск.

Из круглого люка, соединяющего центральный пост со вторым — жилым — отсеком, доносились голоса и смех. Пролезая, Митя согнулся в три погибели и все-таки задел фуражкой за «барашек». Фуражка покатилась, смех усилился. Поймав с помощью дежурного проклятую фуражку, он предстал перед весело настроенной компанией, собравшейся вокруг стола. Тут он вспомнил, что на «двести второй» был свой обычай — утренний чай, даже стоя у базы, они пили у себя на лодке. Кроме Горбунова и командиров боевых частей, за столом сидел Кондратьев. Горбунов, все еще посмеиваясь, кивнул Туровцеву и пригласил к столу.

Чаепитие заканчивалось, вестовой убирал посуду. Митя прислушался к шедшему за столом разговору и ничего не понял. Слова как будто самые обыкновенные, но добраться до смысла невозможно. Однако говорившие понимали друг друга с полуслова, при этом они не пользовались никаким условным кодом, они просто опускали все, что было понятно и без слов. Несомненно, эта удобная для своих и непостижимая для посторонних манера сложилась в боевом походе. Туровцев в походе не был и к тому же опоздал — претензий у него быть не могло. Минут пять — Мите показалось, что все пятнадцать, — они говорили про свое, не обращая на пришедшего ни малейшего внимания, только Каюров изредка посматривал на него узкими глазами. Отчаявшись что-либо услышать, Туровцев стал смотреть. И еще раз отметил: у подводников с «двести второй» есть свой стиль. У всех поношенные, но не суконные, а шевиотовые кителя, лоснящиеся от частого глажения и без пылинки. Ярко начищенные массивные, так называемые «рижские» пуговицы. Почерневший и позеленевший, но настоящий золотой галун нашивок. На этом фоне новый, но давно не глаженный суконный китель с нарукавными нашивками из суррогатной желтой тесьмы, целлулоидный подворотничок и плохо побритая расцарапанная физиономия лейтенанта с плавбазы должны были выглядеть неавантажно и чужеродно. Наконец разговор иссяк, и все глаза, как по команде, обратились к Туровцеву.

— Здоров спать, лейтенант, — сказал добродушно Кондратьев.

Митя покраснел.

— Чай пил? Командир, предложи гостю.

Митя стал отказываться.

— А что, попил уже?

До прямой лжи Митя унизиться не захотел, и потому промолчал. Горбунов крикнул: «Граница!»

Появился долговязый вестовой с миловидной детской рожицей. Приняв от Горбунова какой-то краткий, но исчерпывающе понятный сигнал, он мотнул головой и скрылся. Через минуту он появился вновь со стаканом крепкого чая — на «Онеге» такого не пили. Рядом со стаканом он поставил стеклянную розетку с мелко наколотым сахаром и тарелочку с ломтиком черного хлеба. Это уже было настоящее гостеприимство. Однако оно дорого обошлось Туровцеву: неуютно есть и пить одному, зная, что задерживаешь людей. Спеша и обжигаясь, Митя хлебал горячий чай, краем уха прислушиваясь к разговору. Теперь он все понимал: шла обыкновенная «травля».

— Вы уж не забывайте нас, Борис Петрович, — умильно говорил Каюров. — Жалко с вами расставаться, но, с другой стороны, свой комдив — дело нешуточное. В случае чего, есть куда толкнуться.

— Я те дам «свой», — погрозил Кондратьев. — Для меня теперь все одинаковы.

— Объективный комдив нам без надобности, — сказал Каюров. — Нам протекция нужна.

— Неслучайное заявление, — вставил доктор. — Лейтенант Каюров утверждает, что при полном коммунизме основным принципом подбора кадров будет протекционизм и кумовство.

— Узнаю минера — очередное завихрение.

— А что? Когда отпадут все шкурные соображения, разве не лучше работать с людьми, которых давно знаешь и которые тебе нравятся?

— Не так глупо, — проворчал механик.

— Ну, это в будущем, — сказал с усмешкой Горбунов. — А пока комдив так боится, чтоб его не заподозрили в пристрастии, что нас будет притеснять больше других. Увидите.

Кондратьев хмыкнул, хмуровато оглядел улыбающиеся лица.

— Ладно, смейтесь, — сказал он. — Вот послужите с новым командиром, узнаете, что к чему. Вспомянете Бориса Кондратьева и всю кротость его.

Наконец Туровцев одолел свой стакан и так испуганно отказался от второго, что все засмеялись.

Затрещали звонки.

Осмотр начали с первого отсека. Рослый красавец торпедист, широко улыбаясь, распахнул красные, как воспаленная гортань, жерла торпедных аппаратов. Горбунов проверил подачу сжатого воздуха. Кондратьев смотрел, позевывая, затем задал торпедисту вопрос, которого Митя не расслышал, но, вероятно, шуточный, потому что оба рассмеялись.

Вернувшись во второй отсек, смотрели аккумуляторные ямы. Горбунов хмурился, его беспокоило состояние пластин. Он присел на корточки рядом со старшиной электриков и, как видно, не собирался скоро уходить.

— Что смотреть, — сказал Кондратьев нетерпеливо. — Батареи ни к черту. Станешь в док — сменишь.

— Вашими бы устами да мед пить, — ворчливо отозвался Горбунов.

— А что?

— Живете довоенными представлениями. Вернее, доблокадными.

— Ну, это ты брось, брось… Механик, скажи своему дружку, чтоб он не сеял паники.

— Он прав, — сказал Ждановский без всякого выражения.

— Прав? — Кондратьев начал уже сердиться. — В чем прав?

— В отношении завода. Слаба надежда.

— Эти разговорчики вы бросьте, — сказал комдив внушительно. — Что значит «слаба надежда»? Мы Ленинград сдавать не собираемся.

— Но заводы эвакуировали.

— Болтовня, — отрезал комдив.

Каюров чуть не прыснул, и Митя понял отчего: назвать Ждановского болтуном мог только завзятый юморист. Кондратьев и сам понял, что перехватил:

— Поменьше слушайте, что болтают. Вы парторг — ваше слово весит. А флот воевал — и будет воевать.

— Кто же спорит? — сказал примирительно Горбунов, оглядываясь на находившихся в отсеке электриков.

В центральном посту застряли надолго. Здесь помещалась большая часть навигационных приборов и управление рулями — все это относилось к штурманскому хозяйству. Горбунов сразу же затеял разговор о ремонте. Основных повреждений было два — искривление вала горизонтальных рулей и нарушение центровки компенсаторов гирокомпаса. По этому поводу он долго совещался с боцманом Халецким и штурманским электриком Савиным. Боцман был бы вылитый негр, если б не рыжие волосы и не белая, в веснушках, кожа. Держался он как старый служака — самоуверенно и почтительно. Горбунов называл его по имени-отчеству — Мироном Осиповичем. Савин был изящный, почти хрупкий блондинчик. Митя отметил, что, несмотря на хорошую выправку, есть в нем что-то нематросское.

Боцман сомневался, можно ли исправить линию вала без помощи завода, он приводил множество всяких доводов, но стоило Горбунову — для вида — внять его доводам, как он заговорщически подмигнул и что-то зашептал. Савин, выслушав Горбунова, сказал вяло:

— Надо будет — сделаем. Схемочка, наверно, имеется?

— Вот нахал, — сказал весело Кондратьев. — А ты читал, что здесь написано? — Он похлопал по шлему гирокомпаса. — «Без завода не вскрывать».

Савин поднял на комдива спокойный взгляд:

— Так ведь война, товарищ капитан третьего ранга.

Горбунов засмеялся, довольный.

— А вы как полагаете, штурман, — неожиданно спросил он.

Туровцев встревожился. Устройство навигационных приборов он когда-то знал отлично. Но одно — знать, другое — чинить. Рассудив, что если Савин говорит «сделаем», то лейтенанту Туровцеву и вовсе невместно пасовать перед трудностями, он ответил с не совсем искренней лихостью:

— Что ж, не боги горшки обжигают!

Кондратьев фыркнул:

— То-то, что не боги, а гончары. Мастера. А ты небось и горшка обжечь не умеешь.

Но тут неожиданно пришел на помощь Горбунов:

— А ты проверь, вдруг умеет.

Посмеиваясь, как будто играя в «викторину», комдив и Горбунов стали задавать вопросы. Сначала простые, потом более каверзные. Задетый за живое, Митя не поддавался. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта игра, но с мостика передали, что капитана третьего ранга вызывает комбриг. Кондратьев заторопился.

— Значит? — спросил его при прощании Горбунов.

— Я — пожалуйста. — Кондратьев пожал могучими плечами.

— Три-пять-три-три-четыре? — неожиданно выпалил Горбунов. Глаза его смеялись. — А, механик?

— Два-пять-три-три-четыре, — сказал Ждановский без улыбки, с ударением на первой цифре.

— Это вернее, — изрек комдив, берясь рукой за перекладину трапа. — Что ж, я — пожалуйста. В четырнадцать.

С уходом Кондратьева осмотр кончился, и все вернулись во второй отсек.

— Так вот, — сказал Горбунов, протиснувшись за стол и садясь на свой диванчик. Лицо его приняло землистый оттенок и как будто постарело — сказывалась накопившаяся в походе усталость. — Я вас беру. Вы все продумали?

— Да.

— Тогда не будем терять драгоценного времени. В четырнадцать часов зайдите к комдиву, он даст указание Ходунову. У вас есть целый день на устройство своих дел, а завтра к подъему флага прошу быть на корабле. Если вы и на этот раз опоздаете…

— То можете не приходить, — принужденно улыбаясь, закончил Митя.

— Э, нет. Получите первое взыскание. Сразу же заведите себе блокнот и все мои поручения — их будет много — записывайте. Имейте в виду, я человек настырный и мелочный. Поначалу это будет вас раздражать, а потом вы поймете, что в нашем деле иначе нельзя, и станете таким же, как я. Если не хуже.

— Понимаю, — сказал Митя без особого восторга.

— Присмотритесь к команде. Есть интересные люди. А точнее сказать: неинтересных нет, только одни попроще, а другие незамысловатее. Да, вот еще что, — Горбунов щелкнул пальцами и оживился, — проведите-ка завтра политинформацию.

— Я?

— Ну конечно, вы, кто же еще? — На лице Горбунова промелькнула тень раздражения. — У меня комиссара нет, привыкайте к тому, что вы не только строевой начальник. Вы должны провести беседу гораздо лучше, чем я или Федор Михайлович.

— Почему вы так думаете? — спросил Митя, ожидая комплимента.

— Потому что мы были в походе, а вы сидели на базе.

— Могу сказать, что будут спрашивать, — сказал Ждановский. — Положение под Ленинградом — раз. Битва за Москву — два. Положение на Черном море — три. Промышленность и резервы — четыре. И — второй фронт.

Для механика это была целая речь.

— Решено. — Горбунов слегка пристукнул ребром ладони. — Восемь пятьдесят в кубрике команды. До свидания.

Вернувшись на «Онегу», Туровцев вспомнил, что он еще служит на плавбазе и Ходунов даже не подозревает, как скоро они расстанутся. В мечтах Митя уже много раз являлся к Ходунову и с леденящей официальностью докладывал ему о новом назначении. Теперь была полная возможность отвести душу, но — странное дело — вместо торжества он испытывал смущение, как будто в уходе с «Онеги» был какой-то оттенок предательства. Всю первую половину дня он с необычайным рвением занимался делами плавбазы, стараясь не попадаться на глаза командиру, а после обеда отправился к себе в каюту и лег: ему хотелось разобраться в своих впечатлениях.

«Лодка хорошая, — думал он. — Конечно, это не подводный крейсер, как лодка Стремянного, но зато и я не второй штурман, а первый, и к тому же помощник командира корабля. Но дело даже не в положении. Корабль — это люди, а люди мне нравятся. Для первого знакомства лучше бы вам было не опаздывать, уважаемый Дмитрий Дмитрич! И упаси вас боже сейчас задремать — в четырнадцать ноль-ноль вам надлежит явиться к комдиву. Теперь мне ясно, что значит: „Я — пожалуйста“. В переводе сие означает: „Дело ваше, если вам нравится этот телок, берите, за мной дело не станет“. Вообще — это были смотрины, самый настоящий экзамен. А что такое „2-5-3-3-4“? Дурак, это отметки, и механик с комдивом, попросту говоря, залепили мне по двойке. Кабы знать, за что… Пятерка — это за приборы. Ах, черт возьми мои калоши…»

Туровцев вскочил и, как был босиком, бросился искать карандаш: ему не терпелось вывести средний балл. В худшем варианте получалась тройка с плюсом, в лучшем — четверка с минусом.

«Ну что ж, большего я и не стою, — смиренно решил Митя, забираясь обратно на койку. — На данном, так сказать, отрезке».

Ровно в четырнадцать Туровцев постучал к комдиву. Кондратьев занимал теперь просторную двухотсечную каюту в надстройке. Никто не ответил, тогда Митя осторожно приоткрыл дверь и вновь постучал. Из-за бархатной портьеры, отделявшей кабинет от спальни, высунулся Кондратьев, он был без кителя и прижимал к лицу мохнатое полотенце.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34