Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Элеанор Ригби

ModernLib.Net / Современная проза / Коупленд Дуглас / Элеанор Ригби - Чтение (стр. 1)
Автор: Коупленд Дуглас
Жанр: Современная проза

 

 


Дуглас Коупленд

Элеанор Ригби

Я всегда думала, что если чудеса современной медицины позволят слепому от рождения видеть, он будто бы заново родится. Вы только представьте, каково это — впервые взглянуть на мир широко открытыми глазами. Роса на лепестках нежных нарциссов, розовая мякоть омара, полная луна высоко в небе — все вокруг пышет красой, окутано прохладой новизны. Однако некоторые считают, что бесценный дар обернется для его обладателя иным: человек испугается, его мысли придут в беспорядок. Он не сможет собрать воедино цвет, форму и глубину окружающего пространства. «Счастливчик» переживет потрясение, все будет казаться чужим, и нигде ему не найти утешения. Уильям, мой брат, говорит: «Ты сама подумай, Лиз. Возьми хотя бы младенца — он почти год лежит в колыбели и смотрит на мелькающие перед ним погремушки. Лишь через много месяцев ребенок поймет, где заканчивается он, и начинается мир. Вот и со слепыми так. Думаешь, если человек старше и опыта у него побольше, так ему легче? С чего?»

В конце концов, страдальцы часто замыкаются в собственном тесном мирке. А кто-то, может, слезно молит «благодетелей» вернуть столь привычную слепоту. Правда, потом он начинает думать-сомневаться, пока не сообразит, что от зрения отказываться теперь глупо. Уж лучше видеть еле-еле, чем никак.

И вот еще что меня всегда занимало: в кино вор-бандит маму родную заложить готов — только пообещай, что его спрячут по программе защиты свидетелей. Ему и имя новое устроят, и паспорт, и жилье, но с одним маленьким условием: никогда, ни под каким предлогом не подавать о себе весточки тем, кого он знал в прошлом. Иными словами, выбираешь одно из двух: смерть или жизнь с нуля. Только знаете, что я думаю? Пристреливают их федералы, и дело с концом. Человек был — и нет его, а программа только выигрывает: лучшего доказательства ее эффективности не придумаешь. Посмотрим правде в глаза: одна дорога бедолагам — в страну, куда отправляются наскучившие домашние питомцы.

Я вам сейчас и не такого наговорю… Сестрица моя, Лесли, у виска в таких случаях крутит — да только верить ей не стоит: я просто здраво мыслю и предпочитаю не обольщаться насчет жизни в целом. Во всяком случае, учусь смотреть на нее адекватно. Где-то прочла, что на каждого, кто топчет ногами наш голубой шарик, приходится девятнадцать некогда почивших индивидуумов. Собственно говоря, не густо. Короче, люди обогатили собой видовое разнообразие Земли недавно. А мы об этом и не задумываемся.

Я иногда представляю, какой величины получится шар, если взять всех обитателей Земли, населявших ее с первого мига эволюции (людей, жирафов, планктон, амеб, папоротники, динозавров), и слепить в единое целое. Планета получится. Гравитационная масса этой кучи-малы такова, что «крохотуля» ужмется в раскаленный, как поверхность Солнца, шарик и пойдет летать по космосу, исходя жарким паром. Может, конечно, случиться и так, что железо, которым богата кровь живых существ, окажется слишком тяжело, чтобы вырваться в космос. Тогда постепенно горячая железная сердцевина обрастет плотью и возникнет маленькая гнусная планетка. И, скорее всего, на этом самом небесном теле вновь зародится жизнь.

А говорю я это неспроста: семь лет назад, в далеком девяносто седьмом, над Землей пролетала комета Хейла-Боппа — обломок планетоида, бороздящего просторы Вселенной. Впервые моим глазам комета предстала на закате, когда я стояла на парковке у магазинчика «Роджерс видео». Там собрались подростки, разодетые под шалав и бандюг, и тыкали пальцами в темно-синие небеса, где над горами Холлиберн Маунт плыло крохотное пятнышко подтаявшего масла. Я, конечно, не верю в гороскопы и прочую «лапшу» для наивных дурех, но когда в небе возникает совершенно незнакомый объект, в душе сами собой открываются невидимые врата, и ты начинаешь чувствовать, что все в этом мире неспроста. Можно сколько угодно строить из себя умника, да только не отделаться от впечатления, что с появлением сего объекта на небосклоне в твоей судьбе грядут глобальные перемены.

Забавно, но без кометы, пожалуй, и не случилось бы тех незначительных, и все же ощутимых впоследствии изменений. Годами я рассматривала свою жизнь пристальным оком, отбраковывая песчинки, которые отравляли мое существование: бредовые идеи, пустые привычки и машинальную бездумность. Мне, как и всем, хотелось наполнить свои дни смыслом, прожить отпущенный срок, как роман. Комета принесла озарение: жизнь моя (по существу, вполне сносная) достигла апогея, и рассчитывать на большее не приходится — остается продрейфовать тем же курсом еще лет тридцать и в здравом уме и твердой памяти завершить долгое плавание. Да так, чтобы не создавать лишних трудностей следователям и судмедэкспертам.

Итак, осенило меня на парковке у магазина видео; я стояла с кассетами в руках (взяла «На берегу», «Бэмби», «Слова нежности», «Как зелена была моя долина» и «Сад семейства Финци-Контини»1) и, не отводя глаз, смотрела на комету. Я решила, что больше не буду ждать от жизни определенности: теперь мне хочется только покоя. Хватит попыток удержать судьбу в руках — пусть все идет своим чередом. И тут — будто тяжелая кольчуга свалилась с моих плеч, стало легко, как птице: я обрела свободу.

Разумеется, каждый из нас приходит на этот свет в одиночку; умирая же, мы воссоединяемся с теми, кто жил ранее и кто еще лишь родится. Так что хотя бы после смерти одиночество мне не грозит — нас много там соберется. Бывает, сижу в своей конторке с низенькой, по грудь, стенкой, выкрашенной в зеленый шалфейный цвет; с бумажками на день покончено, телефоны молчат, а Карлик, перед которым я отчитываюсь, не спешит возвращаться с обеда. Сижу и тешу себя мыслью: раз я не помню, где находилась до рождения, так чего ради волноваться, куда попаду после смерти?

Во всяком случае, если бы вам довелось побывать в нашем «конторском муравейнике», «Системе наземных коммуникаций», то вы бы, скорее всего, меня там и не заметили, будь я в мечтах или за работой. Я давно научилась «растворяться в пространстве»: ухожу в себя, изображаю бессмысленный, отсутствующий взгляд. Мне очень нравится смотреть, когда актер в каком-нибудь кино играет мертвеца в гробу или, того пуще, лежит на каталке, залитой ярким белым светом больничных ламп. «Ах, вот ресницы пошевелились. Неужели мускул на щеке дрогнул? Вроде бы грудная клетка чуть заметно вздымается». Скажете, я ненормальная?

Сейчас я одна — как и в ту ночь на парковке, когда впервые увидела комету, точно огнем высветившую бремя моей жизни. Тогда меня словно закачало; я бросила кассеты на заднее сиденье «хонды» и пошла прогуляться по пляжу Эмблсайд. Впервые у меня не вызывали зависти и досады влюбленные парочки, родители с малышней, разбредающиеся по автомобилям семейства, и молодежь, которая приехала сюда пить, кайфовать и трахаться целую ночь среди сохнущего на песке топляка.

Комета! Небо! Я!

Полная луна завораживала взгляд — такая яркая, что мне захотелось достать кроссворд и проверить, смогу ли я разгадать его при лунном свете. Я сняла кроссовки и, взяв их в руку, вошла в пену прибоя. И стала смотреть на запад, в сторону острова Ванкувер и Тихого океана. Вспомнился старый мультик «Дятел Вуди против Койота», та серия, где Койот купил самый мощный магнит на свете. Он его включает, и через всю пустыню к нему слетаются сотни самых разных предметов: консервные банки, ключи, рояли, деньги, оружие. Так вот и я будто врубила что-то вроде магнита; осталось лишь стоять и ждать, что же он притянет через океаны и пустоши.

Меня зовут Лиз Данн. Я правша, мои волосы ярко-рыжие и кудрявые, замуж я ни разу не выходила. Не исключено, что храплю, а может, и нет (не было в моей жизни человека, у которого об этом спросить). В ту ночь, когда я впервые увидела комету Хейла-Боппа, в моем авто не случайно оказались такие слезливые фильмы. Наутро я собиралась удалить два нижних зуба мудрости — больших, смахивающих на зерна попкорна, уродца, которым на старости лет вздумалось сделать крен и потеснить коренных соседей с их законной территории.

Что вы хотите, мне тогда было тридцать шесть. Я отпросилась с работы на неделю и запаслась всем необходимым: бульончики, мягкие пудинги в банках, консервы. Ну а кассеты — часть персонального кинофестиваля в честь себя любимой. Бывает, после анестезии нападает слащаво-сентиментальная плаксивость, и фильмы в таких случаях здорово выручают. Я решила, что буду бесстыдно рыдать и хныкать семь дней напролет.

На следующее утро матушка подвезла меня на Фелл-авеню, в клинику дентохирургии. Хотя жизнь любимой родительницы едва ли богаче моей на события, складывалось ощущение, что она пропустила вручение персональной Нобелевской премии.

— Между прочим, сегодня я должна была обедать с Сильвией. Она купила Императрице переносную конуру — так та через пять минут сломалась, а эта клуша шагу без посторонней помощи ступить не в силах. Придется ехать с ней в «Зоо и т. д.» — требовать назад деньги.

— Мамуль, если бы больничные правила позволяли, я бы взяла такси. Но у них особые требования: пациента забирают родственники или друзья. Сама знаешь.

Матушка давно бросила попрекать меня полным отсутствием друзей. Поэтому она лишь сказала:

— Императрица — ангельское создание.

— Да что ты? — Судя по моему личному опыту, Императрица — злобная визгливая дармоедка.

— Завела бы, что ли, собаку, Элизабет.

— Мамуль, у меня на них аллергия.

— Так ведь есть специальные породы для аллергиков. Пудельки, к примеру.

— Сказки это, про специальные породы.

— Отчего же?

— От того. Внешние проявления сглаживаются — и только. Дело-то не в мехе. Чешутся псы, а еще и слюна, и запах…

— Ну извини, я хотела как лучше.

— Мамуль, я давно для себя с животными все решила, поверь.

Тут мы прибыли в больницу и тему закрыли. Невзрачное восьмиэтажное здание эпохи шестидесятых (одна из тех построек, которую не заметишь, даже если она тысячу раз на глаза попадется; прямо-таки мое архитектурное воплощение). Внутри ощущалась прохлада, и пахло обеззараживающей химией. Кнопка «фиксатор двери» в лифте была затерта и надпись почти не читалась.

— Спорим, тут у них и психиатры практикуют, — заметила я, указывая на кнопку.

— С чего ты взяла?

— Кнопку видишь?

— И что?

— Лифтеры называют «фиксатор двери» кнопкой-пустышкой. Ее единственная роль — создавать видимость, будто ты можешь управлять движением лифта. Они в большинстве случаев даже к переключателю не подсоединены.

— Да, все-таки пора тебе завести собаку.

Должна признаться, люблю я больницы, клиники и царящую в них атмосферу. Стоит войти и сесть в кресло, тут же забываешь о том, что отравляет наше существование: об извечном свербеже в мозгу, суете, дотошном «заднем уме» с запоздалыми советами и беспрестанном составлении планов на каждые десять минут, неизбежно сопровождающем жизнь самого заурядного и одинокого человека.

К этому хирургу-стоматологу я попала впервые. Добродушный австралиец так и сыпал анекдотами; его не смущала даже моя грустная физиономия под маской с веселящим газом.

— Где училась, Лиззи?

— Для вас — Лиз. Здесь, в северном Ванкувере. Школа Карсон Грэхэм.

— Ого! Ну, а после?

— О, боже. ПИБК — Политехнический институт Британской Колумбии. По специальности бухучет.

— Шикарно. Умеют там гулять?

— Что?

Анестезиолог сильнее прижал маску к моему лицу.

— Ну. Гудеть. Шуметь. Отрываться.

— Моя жизнь — не реклама пива…

На этом месте я вырубилась. А когда через секунду открыла глаза, в комнате уже никого не было — только медсестра убирала последние инструменты. В рот будто ваты набили. Я улыбнулась: здорово, все-таки, запросто взять и отключиться: только что мило беседовала с заграничным комиком, и тут же… оп, тебя нет. Лишний аргумент в пользу смерти.

На обратном пути мы почти не разговаривали: мать все время вздыхала, а я лишь бубнила, как ненастроенный приемник. Мамуля высадила меня у подъезда и, прежде чем умчаться в «Зоо и т. д.», напутствовала:

— Подумай насчет собаки, Элизабет.

— Забубь, мба-ба.

Стояло сухое августовское пекло. На входе пахло разогретой солнцем кедровой стружкой и засыхающим можжевельником. В фойе веяло прохладой и пованивало прелым синтетическим ковриком. Уже в квартире, тремя этажами выше, меня охватило жутковатое чувство, будто я не дома, а в каком-то замедленном фильме. В моем жилище нет предметов (часов, растений), которые создавали бы ощущения динамики пространства или времени. Стало совестно оттого, что я бесцельно извожу столько невидимой кинопленки, и стыдно, что живу в таком унылом месте. А с другой стороны, и скука бывает умиротворяющей: покой отлично вписывается в мое новое видение мира. Плыви по течению — и не думай о лишнем.

В ушах гулко застучало, я направилась в спальню и легла на прохладную постель. Подушка скоро согрелась, я перевернула ее и заснула, а когда очнулась, солнце зашло, и в небе над горами догорали тусклые сполохи заката. Чертыхнулась: день проспишь — бессонная ночь гарантируется. Коснулась лица: щеки разнесло, будто свинку подхватила. Я снова опустилась на кровать и нащупала языком две рваные солоноватые ямки в десне.

Лиз Данн — вполне типичный персонаж. Обыкновенно такие быстро выходят замуж, а через двадцать три месяца после свадьбы и рождения первенца устраивают на голове приличную и недорогую в уходе прическу, навсегда вживаясь в новый образ. Лиз Данн проходят кулинарные курсы по выпечке круассанов и скорее согласятся жевать грубую кожу от футбольного мяча, чем откажут любимым чадам в питательных мюсли. Они обзаводятся игрушкой из секс-шопа и воображаемым героем-любовником на горячем скакуне. Впрочем, нет, «сорви-голова» — не вполне то. Скорее, появится кровельщик, который выезжает по дорогим дизайнерским заказам делать крыши со встроенными джакузи. При необходимости он может на пару часиков задержаться, чтобы помочь нашей Лиз выбрать подходящий оттенок грунтовки для изразцов в гостиной.

Я предательница своего имени. Во мне нет ни беспечной веселости, ни хозяйской жилки. Я — скучная безрадостная серость, не способная на дружбу. Дни мои заполнены беспросветной борьбой за собственное достоинство. Одиночество — это и мое проклятие, и проклятие всего нашего вида, это револьвер, из которого палят по ногам, заставляя нас приплясывать на всеобщем обозрении, пока мы сгораем от стыда перед посторонними людьми.

Откуда оно берется, одиночество? Осмелюсь допустить крамольную мысль: тут в немалой степени замешано происхождение (это как рулетка: чистый риск и никаких гарантий). И чем только не подкузьмит Господь: отец-алкоголик, мать-психичка; единственный ребенок в семье; второй ребенок; первенец; мать постоянно всех пилит; отец мошенничает на поле для гольфа. Вот, скажем, как с вами обошлась природа? Как вас выкормили и взрастили? Вы сидите и читаете эти строки. Думаете, случайное совпадение? Может, с вами злодейка фата-моргана обошлась по справедливости? Или стыдно на эту тему вообще задумываться — не дай Бог, кто заметит ненароком и разгадает вашу проклятущую тайну? А может, вы и не представляете толком, что же оно такое, одиночество — сейчас у всех так. Мы делаем своих чад калеками на всю жизнь, умалчивая об одиночестве в его оттенках, полутонах и подоплеках. А вот когда бахнет по башке (обычно после того, как мы вылетаем из родного гнездышка), мы и понять не можем, что стряслось. Глазеем по сторонам, как ошарашенные. На болезнь валим, шизоидные и биполярные расстройства себе выдумываем, грешим на дурной характер и недостаток хрома в рационе. Годам к тридцати до нас, наконец, доходит, почему юность была безрадостна и почему, пока мы с гордым экстерьером изображаем уверенность бронзовых пилотов героической эскадры, в черепной коробке незаметно для окружающих закипают и плавятся мозги. От одиночества.

На следующее утро я обнаружила на автоответчике сообщение от этого лилипута, моего начальника. Его зовут Лайам.

«Надеюсь, операция прошла нормально. У нас тут без тебя особых событий и не было, так что ты ничего не пропустила. Я попросил Донну переправить тебе парочку файлов — покопайся на досуге. Жалко, тебя не застал. Звони в любое время».

Так-таки ничего интересного и не пропустила? Впрочем, не приведи Бог, что-нибудь случится в этом конторском муравейнике, «Системах наземных коммуникаций».

«Лиз, у нас был пожар…»

«Лиз, в обед все бегали голыми и пихались…»

«Лиз, помнишь голоса, про которые я тебе говорил? Так вот, мне не померещилось».

Хм, проблема в том, что Лайам получает от работы неподдельное удовольствие. Это вне моего понимания. Как-то пару раз пыталась проникнуться его энтузиазмом — не пошло. Для меня работа — это просто работа, и только работа: глазом моргнуть не успеешь — бац! Сметут в совочек, и поминай, как звали.

Лайаму доступно многое, что мне и не снилось. Например, ощущение важности собственной миссии и полное безразличие к внутренним переживаниям других людей, включая меня. Впрочем, ничего удивительного: я обладаю неисправимо незаметной внешностью. Когда я родилась, доктор, державший на руках перепачканный беснующийся комочек, взглянул на него и тут же спросил медсестру: «А по телевизору сегодня ничего нет?» Родители посмотрели меня и сказали: «Ну и пусть», а затем принялись обсуждать, в какой цвет обить диван в гостиной. Да уж, в каждой шутке только доля шутки.

Кинув на меня взгляд, окружающие забывают о моем существовании. Честно говоря, мне не надо «растворяться в пространстве» — все происходит само собой. Однако для Лайама я, судя по всему, недостаточно невидима — надо же вбить себе в голову, будто я горю желанием «покопаться в файликах».

Еще одна моя проблема: скорость, с какой летит время. Бывает, нападет хандра — кажется, так и помрешь одинокой; ни в настоящем, ни в будущем ничего хорошего не светит. Оглядываясь на прожитые годы, вспоминаешь только ошибки и неудачи, калеча тем самым и прошлое. Но особенно неприятно то, что, зная врага в лицо, ты не в силах ничего с ним поделать.

Единственное, что иногда меняется в моей квартире — филодендрон на кухонном окне. Я нашла его двенадцать лет назад на автобусной остановке, и с тех пор он прочно пустил у меня корни. Мне нравится, какие у него листья ближе к верхушке, и, глядя на филодендрон, не так тоскливо вспоминать о прошлом и думать о настоящем.

Если бы я могла вернуться лет на двадцать назад, то дала бы себе, тогдашней, один ценный совет: «Перестань волноваться по пустякам». Хотя, как водится у молодежи, я бы, скорее всего, не обратила на эти слова внимания.

И если ты, Лиз Данн, живешь где-нибудь году в 2034, можно я тебя попрошу кое о чем? Скатайся в наше время и дай мне один-единственный, самый полезный совет. Клянусь, я приму его к сведению, и даже отщипну кусочек филодендрона; заберешь его с собой, и у тебя, в твоем времени, вырастет такой же.

Короче говоря, я проспала до середины следующего дня (операции здорово выматывают). И вот, в разгар слащаво-сентиментальной плаксивости заявилась Лесли, моя старшая сестрица, — так некстати, в самый душераздирающий момент фильма, когда семейство Финци-Контини понимает, что они обречены и окончат свои дни в газовой камере. Меня совсем развезло, глаза стали красные, как у гончей.

— Видок у тебя, Лиз — смотреть страшно. На свинку смахивает.

— Спасибо. Зато ты выглядишь отлично.

— Ага, заметила мой новый жакет. Ну, как тебе? — Лесли крутанулась на каблучках.

Сестрица у меня — красавица, каких мало. По сравнению с ней я вообще шутка природы. В детстве никакие документы не могли нас убедить в том, что мы родные сестры.

— О, ты упакована что надо.

Жуть. Представляю, как Лесли блюет, извергая из пищевода лифчик от «Вэнити Фэр». Впрочем, ее рабская преданность моде — трюк для отвода глаз: я-то вижу сестрицу насквозь. Поэтому в моем присутствии она перестает изображать из себя нечто значимое и успокаивается.

— Только посмотри, в какой норе ты живешь, Лиз. Давай хоть шторы отдернем?

— Нет.

— Как хочешь. Я закурю?

— Пожалуйста. — Мне нравится сигаретный дым. По крайней мере, тогда помещение не кажется совсем мертвым.

Мы закурили, и Лесли окинула мое жилье наметанным глазом агента по недвижимости: на сколько потянет: шикарный район Норгейт Парк/ многоквартирный дом/ 1 комн./ санузел/ кухонный гарнитур/ владелец.

— Ну как, мать вчера не доконала?

Я поставила видео на паузу.

— Они собирались с Сильвией пообедать. А из-за меня не вышло.

— Отложила обед с Сильвией? Ужас. Какая ты нехорошая девочка.

— Слушай, не заводи меня.

— Я бы сама тебя свозила, да у детей был утренник.

Сестрица то и дело пожимала плечами и сидела, непривычно сгорбившись — впервые такое вижу.

— Лесли, ты ерзаешь весь вечер. Что у тебя с плечами?

— Эти титьки меня скоро доконают.

— Никак не привыкнешь?

Мне показалось, она сейчас всю сигарету одной затяжкой выкурит.

— О-хо-хо, да. — Облако выпущенного дыма напоминало взрыв «Челленджера». — Везет же тебе, Лиз, ты плоская, как доска.

— Спасибо. А нельзя удалить эти… ну, мешки?

— Поздно. Майк с ними породнился. — Бросила взгляд в сторону кухни. — У тебя есть что-нибудь пожевать?

— Шоколадный пудинг; могу куриный суп из пакетика заварить, рисовый.

Сестра походила по кухне, присматриваясь: разделочный столик, набор ножей из нержавейки — бонус к квартире.

— Лиз, ты питаешься как безработная. Все обшарила — ничего съедобного, одни консервы. — Она открыла дверцу холодильника и тут же ее захлопнула. — Хоть бы магнит прилепила или фотку какую-нибудь. А где валентинка, которую Браяна тебе на День влюбленных подарила? Хочешь гостей до депрессии довести?

— А ко мне никто не ходит, кроме тебя с матерью да Уильяма.

— Лиз, у всех бывают гости.

— Только не у меня.

Лесли сменила тему и придвинула к себе вазочку с желе.

— Угощусь, пожалуй. Красное… Это с какими фруктами?

— Ни с какими. Сплошная краска.

Позвякивая золотыми браслетами, сестрица зачерпнула ложечку вязкого месива, которое я приберегла на «Слова нежности», и спросила:

— Мою остановку еще не видела?

— Что-что?

— У меня теперь собственная реклама на автобусной остановке, с большой черно-белой фотографией. Пока только одна, для начала. Удачный снимок, хотя сделан еще до операции. Теперь-то меня и не узнать.

— А где именно?

— На углу Капилано-роуд и Кейт, самой длинной в Канаде улице красных фонарей. Публика там ошивается еще та, сама понимаешь. Уж поверь, какой-нибудь сопляк быстро додумается фюреровские усики маркером пририсовать.

— Давно пора эти маркеры запретить.

— Согласна, а то наплодили мутантов. — Она прикончила мое желе и каким-то образом вымучила еще затяжку из своего бычка. — Ладно, пора бежать.

— Тут, кажется, еще ложечка осталась.

Сестрица уже стояла в дверях.

— На тебя смотреть страшно. Три дня в постели, как минимум, кумекаешь?

— Да, Лесли. Спасибо.

— До завтра, моя радость.

Я включила «Бэмби». Никак не могла понять, почему в магазине мультик обозвали грустным; на самом деле скучно и незамысловато.

В дверь постучали. По домофону вызова не было, и я грешным делом подумала на Уолласа, уборщика. Однако в дверях стояла Донна из «Систем наземных коммуникаций» — резвая девица с явными признаками недоедания. К груди она прижимала стопку папок и конвертов. На работе ее любят: всегда под рукой, никогда не откажет — но я эту подругу давно раскусила. Мы с ней одной породы: она наблюдатель.

— Донна?

— Привет, Лиз.

Я вспомнила, что произвожу, наверное, еще то впечатление, и коснулась щек.

— Сильно опухло.

Она стояла, крепко удерживая у груди бумаги.

— Лиз, у тебя глаза краснющие.

— Просто мультик грустный.

— В смысле?

— Грустный мультфильм смотрю. Когда наркоз отходит, все воспринимаешь хуже, чем на самом деле.

— Обожаю пореветь перед телевизором.

— М-м… Хочешь — заходи.

— Спасибо за приглашение.

— Лайам собирался с курьером переслать.

— А я подумала, лучше сама заскочу.

Донна не только наблюдатель, она еще приличная сплетница и далеко не дура. Так и сканировала глазами мою квартиру, будто машинка, которая считывает штрих-код с ценника. Не сомневаюсь, завтра в столовой мою квартиру по косточкам разберут: «Келья старой девы — стены почти голые, мебель или дальтоник подбирал, или монашка, и что самое ненормальное — у нее нет кота».

Донна сказала:

— У тебя очень мило.

— Ну что ты.

— Нет, правда.

— Жить можно.

— Мне нравится.

— Лайам на эти документы просил взглянуть?

— А? — Со своей инспекцией она совсем позабыла про папки. — Да, те самые. Надеюсь, тебе не очень трудно? Тынаверное, еще не отошла после наркоза.

Донна положила папки на обеденный стол.

— Хочешь попробовать сама, у меня осталось…

Гостья была в шоке.

— Что? Наркоз?

— Я пошутила.

— Вот как. — Она лихорадочно соображала, о чем бы еще поговорить, но в моей квартире почти невозможно найти пищу для разговоров. Тут Донна увидела застывшего на экране телевизора Топотуна.

— «Бэмби» смотришь?

Я все пыталась изобразить радушную хозяйку.

— Да, до тридцати шести дожила, а «Бэмби» не видела.

— Очень тяжелый мультфильм — мать олененка застрелят, и все такое.

Меня это удивило.

— А я и не знала.

— Правда? Брось, все знают, что мать Бэмби в конце умирает. Это как оленья упряжка в Новый год — часть нашей культуры.

Тут было о чем поразмыслить.

— Как и олень Рудольф, полезное животное?

— Что?

— Давай говорить откровенно — если бы Рудольф не помог другому оленю, его оставили бы на съедение волкам, да еще и посмеялись бы, глядя, как белые клыки впиваются в шкуру.

— Какой мрачный взгляд на вещи.

Я вздохнула и уставилась на папки, которые принесла Донна.

Она решила сменить тему. У двери в кухню висел календарь с репродукцией «Водяных лилий в Живерни» Моне. Донна кивнула:

— Симпатичный календарик.

— Сестра подарила.

— Тебе очень подходит.

— Лесли из своей конторы притащила, когда там ремонт делали. Жалко было выкидывать.

Тут Донна не выдержала:

— Почему ты всегда всем недовольна? У тебя отличная квартира. Только бы и радоваться. Ты вот не видела, в каком клоповнике я живу. Да еще сдирают за него ползарплаты!

— Хочешь, кофе сделаю?

— Нет, спасибо, пора бежать. На работе заждались.

— Точно?

— Да, точно.

Я проводила ее до двери и вернулась досматривать кассету: известие про мать Бэмби не испортило мне удовольствия. Я даже чувствовала себя счастливой.

Я просмотрела финальные титры и заметила год, когда была отснята лента: MCMXLII — 1942. Бэмби уже нет на свете. Давным-давно обратился в прах вместе с Топотуном и Цветочком. Олени живут максимум восемнадцать лет, кролик способен протянуть от силы двенадцать, а скунс — в лучшем случае тринадцать. Хотя, если подумать, вовсе не так уж плохо стать прахом; земля — она влажная и рыхлая, зернистая, как овсяные оладьи с клубникой. Почва жива — ей же питать новые поколения. При таком подходе мысль о распаде в прах не кажется слишком мрачной.

Уильям, мой старший брат и, пожалуй, ближайший друг, тянул до вечера и нагрянул, когда только-только закончился фильм «На берегу». В самом прямом смысле слова я сидела, безмолвно уставившись на титры, и представляла радиоактивную планету, заполненную разложившимися трупами: в офисах, на кухнях, в машинах, на лужайках перед домом. Мне кажется, я даже забыла поздороваться, когда зашел Уильям, — только шмыгнула носом. Впрочем, упадническое настроение мигом развеялось, когда в комнату ворвались два племянничка-обормота, Хантер и Чейз — Зверь с Ловцом.

— Бог ты мой, Лиззи, ну и глаза у тебя — будто кто в снег помочился. Я на минутку: мне в Лондон ночным рейсом.

— Здравствуй, Уильям.

Близняшки в унисон заревели:

— Жр-р-рать хотим!

Чейз спешно пожаловался отцу, не сделав ни малейшей попытки замаскировать свои чувства:

— Здесь погано. Зачем мы приехали к тете Лиззи? Ты же игровые автоматы обещал.

Я сказала:

— Здравствуй, Хантер. Здравствуй, Чейз.

Те, как водится, не обратили на меня ни малейшего внимания.

Уильям повернулся к чадам:

— Да вам попробуй скажи, что мы к тете Лиззи собираемся — в машину не затащишь.

— Ты наврал!

— Нет, я никого не обманывал. И если — повторяю, «если» — вы будете слушаться, я, может быть, отвезу вас в игровую галерею. Так что заглохните и не мешайте взрослым разговаривать. — Уильям взглянул на меня и добавил: — Потихоньку становлюсь отцом.

— Потихоньку? Да ты давно им стал.

Близнецы ворвались в кухню и засекли остатки прежней роскоши.

— А желе еще есть?

— Нет.

— Ненавижу ее дом.

— Спасибо, Чейз. Угостись пудингом.

— Нам молочное нельзя.

Я взглянула на Уильяма.

— С каких пор?

— Из-за Нэнси, — ответил он.

— Ребятня, тогда крекеров пожуйте. Второй ящик сверху.

Они порылись и, ничего, кроме соленых галет, не обнаружив, шумно задвинули ящик.

— Хантер, пошли телик посмотрим. — Чейз всегда был за главного.

Мгновение спустя они оккупировали мой диван и, как морские губки, присосались к телевизору: показывали состязание по реслингу. Грохот стоял неописуемый — дешевая развлекаловка в полном разгаре. Хорошо хоть притихли, сорванцы.

— Не обязательно было приходить: у меня и так все отлично. Подумаешь, зубы мудрости.

— Матушка сказала, ты неважно выглядишь. И «очень подавлена».

— Даже так?

— У тебя тут как в курильне.

— Бывает, перехвачу сигаретку. Да еще Лесли забегала.

— А, тогда понятно. Давай шторы отдернем. Где ты их взяла — в лотерею выиграла? Или на распродаже для пенсионерок?

На самом деле шторы были здесь, когда я въехала, — горчично-желтые с набивным рисунком в золотисто-оранжевых тонах. Подозреваю, подбирала жена какого-нибудь ответственного бригадира по сдаче стройки.

— Прекрати, Уильям. Я все прекрасно понимаю: самое обыкновенное уродство. — Неужели моя квартира и впрямь наводит тоску? На ковре виднелись два небольших затертых пятна: неудачно приземлился кусочек пиццы и маркер из рук выпал, когда я подписывала рождественские подарки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14