Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Средневековье - Принц полуночи

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Кинсейл Лаура / Принц полуночи - Чтение (стр. 2)
Автор: Кинсейл Лаура
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Средневековье

 

 


— Это просто чудо, — сказала она, глядя вслед волку. — Как вам удалось его так воспитать?

С.Т. почесал ухо.

— По правде говоря, он вряд ли принесет нам фазана, — признался он. — Скорее всего зайца. — Он искоса взглянул на нее. — Не хотите ли — могу я пригласить вас — остаться? К обеду?

Брови ее опять сдвинулись, и сердце у него упало. Но она только сказала сдержанно:

— Да.

Он перевел дух, стараясь, чтобы его улыбка не выглядела уж очень глупой и довольной. Он чувствовал себя с ней так же неуверенно, как Немо. Прошло много времени… очень много времени. Было бы неудивительно, если бы оказалось, что он совсем разучился вести себя в таких случаях.

Если бы только она не была так дьявольски великолепна! Его горло пересохло, и внутри все горело от простого взгляда, брошенного на нее.

— Вы совсем не такой, как я ожидала, — внезапно сказала она. Брови ее вопросительно выгнулись от возникшего подозрения. — Вы и вправду Сеньор Полуночи?

Улыбка С.Т. погасла. Не отвечая, он повернулся и пошел обратно к мольберту. Сняв раму с натянутым холстом, он осторожно прислонил ее к стене, а потом сложил мольберт и собрал баночки с краской. Он отнес все в дом, затем вернулся за холстом, не глядя на нее. Внося в дверь незаконченную картину, он увидел, как длинная вечерняя тень гостьи медленно следует за ним.

Она остановилась в оружейной комнате. С.Т. один проследовал на кухню. Пинком зашвырнув пустой мешок из-под ног под стол, он поставил раму на пол, а сам занялся растопкой очага, чтобы немного прогреть сырые каменные стены. Когда он вернулся в оружейную комнату, она все еще стояла перед портретом Харона.

Скрестив руки на груди, С.Т. оперся спиной о дверной косяк. Он взглянул на нее, а затем перевел глаза на носки своих сапог.

— Извините, — сказала она немного с вызовом.

— За что? Я не виню вас за то, что вы мне не поверили. Не очень-то я теперь похож на Робин Гуда, верно?

Ее голубые глаза холодно изучали его. Она снова обернулась к картине.

— Он у вас здесь, в конюшне?

— Он мертв. — С.Т., оттолкнувшись от двери, вышел, оставив ее одну. Он вернулся в кухню. Сдвинув на край стола перепачканные краской тряпки и книги, он схватил луковицу и стал рубить ее тупым ножом.

Но услышал, как она вошла — он стоял так, что его здоровое ухо было обращено к двери. Он взглянул на нее и с горечью подумал, как было бы хорошо, если бы она была менее привлекательна. Но она была прекрасна, тоненькая, стройная, с черными ресницами и высокими четко очерченными скулами. Небрежно проводя рукой по гипсовой отливке, она то и дело взглядывала на него — и этот взгляд сулил ему неизбежную гибель.

И самое главное, это получалось у нее совершенно неумышленно, что было совершенно очевидно. Она была разочарована, он разочаровал ее, оказавшись не таким, как обещала легенда. То, что испытывал он, — томление страсти, сжимавшее грудь и больно отзывавшееся в сердце… что же, это была его печаль. Его собственная слабость.

Женщины. Он с силой ударил ножом по луковице. Неудивительно, что бедный Немо был от них великом ужасе. Три проклятых года в одиночестве. Он готов был упасть перед ней на колени, прижаться к ней лицом и умолять позволить ему любить ее.

Он подумал о Хароне[22], о бессловесной преданности животного: теплое дыхание у самого уха — когда он мог еще слышать обоими ушами, — глухой звук удара копытом о сырую землю родной Англии, оберегающий сон хозяина, — все спокойно, все тихо, охрану несет несравненно более чуткий страж чем человек, чьи прямота и честность всецело вверены мудрости хозяина.

От лука глаза его повлажнели. Сжав зубы, он бросил неровные куски в горшок. Даже не глядя, он чувствовал ее присутствие. Она ярким факелом ворвалась в холодный хаос его жизни. Он подумал о том, какое слепое безрассудство может потребовать от него совершить эта искусительница, — что у него осталось, что она может захотеть отнять. Его картину. Немо. Его жизнь. Перечень получился длиннее, чем он ожидал.

— Что вы хотите от меня? — резко спросил он.

Она смотрела на неоконченную картину, прислоненную к хлебному ящику.

— Я уже говорила вам.

— Вы хотите учиться фехтованию?

Она кивнула.

Он взмахнул рукой, все еще сжимавшей нож, указывая в угол комнаты.

— Вот шпага. Пара пистолетов. Берите, что вам нравится. — Он вонзил нож в стол. — Больше я ничем не могу вам помочь.

Она неотрывно смотрела на него. С.Т. решил не обращать на нее внимания. Взяв бадью, он вышел из дому, наполнил ее водой у выложенного камнем колодца и, вернувшись, наклонил ее над горшком. Вода хрустальной струей ударилась о чугунные стенки.

— Это потому, что я не мужчина?

Он не ответил. Он занялся чисткой чеснока. Тонкая кожица хрустела у него под пальцами, знакомый запах щекотал ноздри. Он попытался сосредоточиться на этом. На простых вещах. Уголком глаза он видел ее ноги, туфли с пряжками, скошенные каблуки, чулки, аккуратно заштопанные разными нитками. Ее ноги были стройными и сильными, с икрами изящной формы. Женщина. Он прикусил язык.

— Это на вкус будет просто ужасно, — сказала она. Он прижал руку к сердцу.

— Подумать только, а я был так уверен в себе, что отпустил своего шеф-повара сегодня пораньше.

— Я могла бы сделать все лучше.

Он положил чеснок на стол.

— Как?

Она пожала плечами.

— Я знаю как.

— Так скажите мне.

Она посмотрела на него из-под ресниц, медленно сжимая и разжимая руки.

— Вы будете меня учить?

Он фыркнул.

— Я всегда рад узнать новый рецепт варки лука, но, честно говоря, учить вас не буду.

— У меня настоящий талант готовить. И меня этому учили. Я отлично могу вести дом. — Она равнодушным взглядом окинула хаос, царивший в полутемной кухне. — Я могу вести все ваши дела, вести счета. Уже к следующей весне огород будет давать достаточно, чтобы прекрасно питаться, и еще останется немало на продажу. Я могу вас хорошо одеть… У меня просто талант к шитью.

— И такая скромность.

— Я могу сделать из этой развалины настоящий дом, достойный вас.

Он склонил голову набок, искоса наблюдая за ней. Она стояла очень прямо, и было очевидно, что готова и далее перечислять свои достоинства, если он заупрямится. С легкой иронией он спросил, усмехнувшись:

— Что, и вино тоже умеете делать?

— Конечно. Я делала ягодные вина каждый год и мятные настойки. И пиво.

Она говорила голосом образованного человека, ее манеры были манерами высшего общества, но перечисляла она свои умения, словно работала в услужении. Мужская одежда на ней явно принадлежала когда-то аристократу. Он позволил себе представить ее юное тело без этих одежд, стройное и гибкое, и тихо вздохнул от охватившего его желания.

Он перевел взгляд выше. Встретился с ней глазами. Она смотрела на него, не мигая.

— Я сделаю все, что хотите, — сказала она. — Я буду спать с вами.

С.Т. с такой силой рубанул по головке чеснока, что та разлетелась на куски.

Будь она проклята.

Будь она проклята, будь проклята, проклята, наблюдательная маленькая дрянь.

Он хотел сказать ей что-нибудь злое, такое, чтобы причинить ей боль, как причинило ему боль ее безжизненное деловое предложение. Но когда он увидел ее залившееся жаркой краской лицо и плотно сжатые губы, то понял, что она такая молодая, беззащитная и только с виду сильная, и злые слова застряли у него в горле.

Он сказал только:

— Нет, спасибо.

Она чуть заметно расслабилась. С.Т. занялся другой головкой чеснока. Он почувствовал, как кровь приливает к голове от того, что она испытала огромное облегчение от его отказа.

Он кинул головку чеснока в горшок вместе с кожицей и, опершись ладонями о стол, посмотрел на них. Десять пальцев, немного испачканных краской. У него две руки, одна голова… неужели он так переменился? Ни одна женщина никогда не жаловалась ни на его внешность, ни на искусство любить. Ему никогда, никогда не нужно было покупать их расположение.

Он спросил себя, неужели он пал так низко, что сейчас готов пойти на это. Сейчас, оскорбленный и возбужденный, мучительно осознавая ее присутствие в своей кухне, он не осмеливался взглянуть на нее. Три года искусство заменяло ему все: когда его одолевала тоска по женщине, он начинал работать, рисовал ураганы, лоснящихся гончих, лошадей, лепил из глины изящные формы, уставал так, что не мог больше стоять, и засыпал, сидя на стуле и все еще сжимая в руке стеку.

Он никогда не заканчивал работ. Он не мог решить, лучшая или худшая из них сейчас перед ним.

— Можно я сяду? — спросила она каким-то странным голосом.

— Да ради Бога, конечно, можете. — С.Т. повернулся и увидел, что она падает — и не успел даже собраться с мыслями, чтобы хоть руку протянуть или сделать к ней шаг, как она безжизненно рухнула на земляной пол.

Какое-то мгновение он стоял в изумлении. Затем шевельнулся; казалось, что его тело приняло решение раньше, чем мозг. Она открыла глаза как раз, когда он опустился рядом с ней на колени. Темно-синий взор замутился от испытываемого ею крайнего напряжения, краску на щеках сменила мертвенная бледность. Она попыталась приподняться.

— Я в порядке, — сказала она хрипло, не позволяя ему помочь ей.

Сердце его бешено колотилось.

— Какое там, к дьяволу, в порядке. — Он не обращал внимания на ее слабые попытки обойтись без его помощи.

Она вся горела, и даже не прикасаясь, он чувствовал жар, исходивший от нее.

— Все в порядке. — Она сделала глубокий вдох. — Все в порядке. Я не больна.

С.Т. не стал тратить время на разговоры. Он подсунул руку ей под плечи, чтобы поднять ее, но она высвободилась. Схватив его за плечо с силой, которая его крайне удивила, она вновь постаралась подняться.

— Я здорова, — настойчиво повторила она. — Я просто… давно не ела. Вот и все, — и она села, держась за него.

Он заколебался, позволяя ей опираться на него, прислонившись лбом к его плечу. Ее высокая температура опровергала ее слова. Он положил руку ей на лоб, но ее голова упала, и она снова потеряла сознание, на этот раз в его руках.

С.Т. был в панике. Она лежала белая как смерть, местами кожа ее была тронута нездоровой желтизной. Он не слышал ее дыхания. Он попытался растирать ей руки, но, поняв всю тщетность этого, поднял ее безвольное тело с пола. Шатаясь под тяжестью ноши, он поднялся на ноги, снова ощущая как все плывет у него перед глазами.

Она очнулась как раз в тот момент, когда он миновал оружейную комнату, направляясь в спальню.

— Я должна встать, — пробормотала она. — Я не могу заболеть. — Она откинула голову назад, и ее белоснежное нежное горло задрожало в стоне. — Я не… могу.

Он поднимался по винтовой лестнице, крепче прижимая ее к себе, в то время как она делала слабые попытки сопротивляться. К тому времени, как он поднялся на один этаж, он уже проклинал строителей замка, проча им геенну огненную — за неровные ступени, крутые повороты и узкие проходы, спланированные так, чтобы как можно больше помешать врагу, который захочет захватить замок. Трусливые негодяи, наверное, ждали нашествия армии карликов, умеющих скручиваться и ввинчиваться. Когда наконец он плечом толкнул дверь своей спальни, распахивая ее, головокружение пересилило с трудом сохраняемое им равновесие. Он ударился спиной о дверь и вынужден был стоять, пока земля не перестала раскачиваться под ногами, а затем, глубоко вздохнув, прошел по комнате по прямой линии к постели.

Ее тело глубоко погрузилось в перину. Поднявшаяся пыль забилась в нос — ему никогда раньше и в голову не приходило проветривать простыни: по крайней мере, постель была прохладной и сухой и хранила запах лаванды, и его тела. Она подняла на него глаза, еще раз попыталась приподняться, но снова упала, когда его руки осторожно прижали вниз ее плечи.

Она облизнула пересохшие губы.

— Не кладите меня здесь, пробормотала она. — Это ваша комната?

Он отвел с ее лба влажную черную прядь.

— Я не причиню вам вреда.

— Я должна уйти, — с отчаянием сказала она. — Оставьте меня. Не прикасайтесь ко мне.

— Я вам ничего не сделаю, ma chere[23].

Она оттолкнула его руку.

— Уходите. Не приближайтесь ко мне.

— Вы больны, — воскликнул он. — Я не собираюсь прибегать к насилию, послушайте, вы, маленькая дурочка. Вы же больны.

— Нет! Неправда. Не может быть. Не может быть. — Прикрыв глаза, она беспокойно заметалась в постели. Внезапно, словно сдавшись, она всхлипнула и затихла, ее странные короткие щеточки ресниц казались неуместно черными на белом как мел лице. Она вновь открыла глаза и устремила на него горящий взгляд. — Да, — сказала она осевшим голосом. — Пожалуйста, уходите. Пожалуйста. Я думала… Я надеялась… Что это просто… несвежая еда. — Она перекатилась на другой бок, вся дрожа. — Я ошиблась.

Он видел, как мучительно сотрясается все ее тело. Руки его невольно сжались в кулаки в тщетном сострадании.

— Голова, — пробормотала она, извиваясь в кровати. — О, как болит голова.

Она приподнялась на локте. Он снова заставил ее лечь и не давал подняться, ругаясь вполголоса.

От такой лихорадки умерла его мать — внезапно и ужасно. Прошли годы, казалось, десятилетия, и все, что он мог вспомнить, так это ее тело в гробу в холодном, отделанном мрамором зале во Флоренции, такое же белое и холодное, как камень. Что с ней делали эти проклятые доктора? Конечно, не то, что было нужно, но С.Т. не мог даже вспомнить, что именно. Его не звали в комнату к больной, а сам он не так уж туда и рвался: семнадцатилетний глупец, не веривший в смерть, он и представить не мог, что его импульсивная, смеющаяся, порой раздражавшая его maman больше никогда не попросит его отнести еще одно billet doux[24] своему новому любовнику.

Девушка пыталась сбросить его руки.

— Отпустите меня. — Ей удалось вырваться. — Неужели вы не понимаете? Эта лихорадка смертельна.

— Смертельна? — Он схватил ее за запястья и крепко держал. — Вы уверены?

Она попыталась вырваться, но не смогла, и теперь лежала, тяжело дыша. В ответ на его вопрос она слабо кивнула.

— Как?

— Я… знаю.

Он повысил голос:

— Откуда вы знаете, черт побери?

Она снова облизнула губы.

— Головная боль. Лихорадка. Не могу… есть. В Лионе, — пальцы ее задрожали, — две недели назад. Мне нечем было заплатить. Очень… плохой госпитальный двор. Я ухаживала за больной девочкой.

Он уставился на нее.

— О Боже, — прошептал он.

— Как вы не понимаете? Не могла же я допустить, чтобы они выкинули ее за ворота! — Она снова вздрогнула, и казалось, что дрожь пробежала от ее руки по всему телу. — У меня не было денег. Я не могла заплатить им за постель для нее.

— А у нее была лихорадка? — вскричал он. — Imbecile[25].

— Да, вы правы, Imbecile. Простите меня. Я выпила лекарство. Я думала, что прошло уже много времени и теперь все в порядке. Я должна уйти. Мне нельзя было приходить. Но я не понимала, и только теперь — я была уверена, что это просто… плохая еда. Пожалуйста, оставьте меня… быстрее… и я уйду.

В деревне не было врача. В лучшем случае можно было найти повивальную бабку — и как он мог сообщить им туда? В панике он пробовал найти выход. Уже почти стемнело, а даже в середине дня уходило на то, чтобы спуститься по каньону, два часа. И где уверенность, что, узнав о лихорадке, кто-нибудь согласится пойти с ним, да еще без денег, — а о том, что денег у него нет, в деревне знали все. Кисти, холст и вино он выменивал у них зачастую на обещания, а все остальное добывал охотой и выращивал сам.

— Уходите, — невнятно повторяла она. — Не прикасайтесь ко мне. Уходите. Уходите.

Он подошел к узкому окну, толкнул раму, забранную стеклом в свинцовом переплете, и стал напряженно всматриваться в сгущающиеся сумерки. Затем, поднеся пальцы к губам, пронзительно свистнул.

Может, Немо его услышит. Он может найти Марка по запаху, оставшемуся на винной бутылке. Может, Марк подпустит к себе на сотню ярдов огромного волка с привязанной к шее запиской и не пристрелит его.

С.Т. прижался щекой к каменной стене. Краем глаза он увидел, как черная тень скользнула сквозь пролом в стене, окружавшей замок.

Сердце его сжалось от страха. Почему он никогда не рассказывал Марку о Немо? Он молчал даже тогда, когда тихую заводь деревенских сплетен нарушали волны слухов об одиноком волке, замеченном неподалеку. Какое-то природное чутье заставляло его попридержать язык. С.Т. давно привык к шелесту шепота за спиной — он жил этим многие годы. Он знал, что такое слухи. Он и сам их использовал, позволяя им вырастать из недомолвок в легенду, понимая, какую роль порой играет якобы случайно оброненное слово или многозначительная улыбка. Пусть они боятся волка, решил он тогда. Только пусть оставят его в покое, одного в своем замке, дадут рисовать ему в одиночестве — единственному, кто отваживался подниматься вверх по каньону и спокойно спать в Коль дю Нуар.

Он снова взглянул на кровать. Девушка сидела, опираясь на локоть, отвернувшись от него. Вот сейчас она спустит ноги на пол и тут же упадет — он мог с полной определенностью утверждать, что так оно и будет.

Мягко ступая, в комнату вошел Немо. Скользнув вдоль стены, он старался как можно меньше приближаться к постели. Небрежно обнюхав колени С.Т., он прижался к его ногам, с подозрением глядя на гостью.

— Да ложись же, дуреха, — сказал он, силой укладывая ее на подушку. Он оторвал кусок бумаги и торопливо набросал записку. Потом он тщательно свернул ее, чтобы не смазать уголь.

Он окинул взглядом комнату, ища, чем бы ее привязать. Нужно что-то очевидное. Безошибочно человеческое. Цивилизованное.

Снятый парик висел там, где он его оставил, — на столбике кровати. Он схватил его и стал шарить в сундуке в поисках атласных лент, которыми раньше подвязывал косичку, когда заботился о своей внешности. Найдя их, он приблизился к Немо. Волк взглянул на него, подняв голову. Бледные глаза его были спокойными и выражали полное доверие хозяину.

С.Т. привязал парик на голову Немо, аккуратно пригладил шерсть и засунул записку под парик. Он подергал его, проверяя, не сползет ли он вперед на глаза или назад, перетягивая ему горло. Немо послушно дал себя украсить таким образом. С.Т. отступил назад, и от всей нелепости картины, которую являл собою серьезный волк, он почувствовал тупую боль страха и вины.

Зачем делать это?

Он пошлет Немо в деревню, и там его обязательно пристрелят. Когда из тьмы ночи вынырнет волк, никто не будет задаваться вопросом, почему у него на голове парик.

Дьявол.

Она не стоит этого. Что он о ней знал? Капризная, беспомощная, романтическая девица. Он достаточно потерял из-за таких, как она. Он потерял Харона, наполовину утратил слух и полностью — самоуважение.

Он взглянул на нее, этот сжавшийся комочек страдания. Он хотел, чтобы она выжила. Он хотел спать с ней, потому что она была прекрасна, а он прожил без женщин целых три года, черт возьми, вот и все. Разве могло это перевесить жизнь Немо?

Она что-то тихо шептала. Он закрыл глаза и отвернулся, но стал только лучше слышать здоровым ухом ее слабый голос.

— …думаю, я… не смогу встать, — говорила она. — Вы должны уйти, монсеньор. Две недели. Двенадцать дней. Купайтесь в холодном ручье, чтобы укрепить силы. Не возвращайтесь раньше, чем через двенадцать дней. Не дайте… другим прийти раньше. Я прошу прощения… Я не должна была приходить… Но, пожалуйста, монсеньор, уходите. Не надо так рисковать.

Он опустил руку на голову Немо, на этот дурацкий парик, и провел рукой по шее волка, приглаживая мягкую шерсть на загривке.

Она не просила.

Будь проклята ее гордость, она ведь не просит о помощи.

Он резко опустился на колени, притянув к себе Немо. Он с силой обнял его, уткнувшись лицом в его плечо, чувствуя исходивший от него слабый запах дикого зверя и дикой природы. Горячий язык лизнул его в ухо, холодный нос с удивлением обнюхивал шею. Хотелось запомнить все это — надежно спрятать память о звере в глубине сердца. Затем он вскочил и схватил пустую бутылку от вина.

Он дал Немо понюхать бутылку и отдал два коротких приказа — быстро, пока не успел передумать.

Ищи людей. Ищи этого человека. Ступай.

3

С.Т. проснулся от пения птиц и приглушенного невнятного бормотания девушки, лежавшей на кровати. Он растер шею, чувствуя, что на каждой клеточке тела отпечатался след жесткого деревянного стула, на котором он, сидя спал вот уже десять дней. Холодный неприветливый рассвет заглядывал в открытое окно. Прищурившись, он посмотрел в дальний, еще темный угол комнаты.

Она опять сбросила простыню. С.Т. с трудом поднялся. Он потер глаза, пригладил волосы и сделал глубокий вдох. Место у его ног, где должен находиться Немо, было пустым, как и каждое утро последних десяти дней. На мгновение С.Т. оперся ладонями о стену и прижался лбом к холодному камню. Он уже не в силах был молиться.

Тихий шепот перешел в низкий стон. Он шумно выдохнул воздух и оттолкнулся от стены.

Девушка открыла глаза в тот момент, когда он черпаком наливал воду из ведра в треснутую глиняную чашку. Он увидел, как она заморгала и облизнула пересохшие губы. Пальцы ее нервно теребили складки белой рубашки, прячущиеся среди сбитых в кучу простыней. Ее блуждающий взгляд натолкнулся на него, и темные брови нахмурились в яростном недовольстве.

— Будьте вы прокляты, — выдохнула она.

— Bonjour[26]. Солнышко, — язвительно отозвался он — са va?[27]

Она закрыла глаза. Лицо ее было белым и застывшим, окаменевшим во враждебности.

— Я не хочу, чтобы вы мне помогали. Мне не нужна ваша помощь.

Он сел на край кровати, успев поймать обе ее руки в одну свою, пока она не начала с ним драться. Она пыталась было отодвинуться, но была еще слишком слаба для такого сражения. Вместо этого она отвернулась, часто и тяжело дыша даже от столь незначительного усилия. Он приподнял подушку под ее головой и поднес к губам чашку.

Она не стала пить.

— Оставьте, — прошептала она. — Оставьте меня одну.

Он наклонил чашку. Она тупо смотрела прямо перед собой, с трудом приподнимая веки. Ее кожа на ощупь была как бумага, сухая, пепельно-серая, и только два ярких пятна лихорадки смертельной краской лежали на скулах. Он прижал чашку к ее губам. Вода бесполезно заструилась по ее подбородку к горлу.

Он встал, долил в чашку два пальца бренди и осушил ее сам. Приятное тепло разлилось по телу, прогоняя утомление.

— Дайте мне умереть, — бормотала она. — Это неважно. Я хочу этого. — Голова ее скатилась с подушки. — Папа, папочка, дай мне умереть.

С.Т. сел на стул, опустив голову на руки и закрыв ими лицо. Да, она умирала — и сама сделала в бреду этот выбор; то что не удалось сжечь лихорадке, таяло с каждым днем. Она все чаще звала отца, то приходя в себя, то снова забываясь, и все чаще впадала в долгие часы беспамятства.

С.Т. ненавидел ее. Он ненавидел себя. Немо пропал. Когда он думал об этом, он чувствовал себя так, словно его ударили в живот: грудь и горло болезненно сжимались, не давая вздохнуть.

— Папа, — шептала она. — Папа, пожалуйста, возьми меня с собой. Не оставляй меня одну… Не уходи… не уходи. — Она беспокойно повернула голову, приподняв слабую руку. — Папа…

— Я здесь, — сказал С.Т.

— Папа…

— Да здесь я, черт возьми! — Он большими шагами подошел к кровати и схватил протянутую руку. Он показалась ему хрупкой, точно фарфоровой. Он потянулся за черпаком и снова наполнил чашку. — Выпей.

Почувствовав край чашки у губ, она чуть подняла ресницы.

— Папа. — Облизнув губы, она чуть приоткрыла рот. В этот раз, когда С.Т. наклонил чашку, она сделала глоток.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Вот и умница.

— О, папа, — пробормотала она с закрытыми глазами. Она выпила еще, и каждый вздох и каждый глоток давались ей с трудом.

— Солнышко, — приговаривал он. — Давай еще немножко.

Она шевельнула пальцами в его руке, ища поддержку, словно ребенок. Он прижал ее к себе, слушая, как бессвязная речь, перемежающаяся всхлипами, постепенно стихает.

«Не смей умирать, будь ты проклята. Не оставляй меня одного».

Она глубоко вздохнула, вздрогнула и проглотила последние капли воды в чашке. Он погладил ее горящий лоб, отведя короткие темные локоны от лица. Она, несомненно, была настоящей красавицей, подумалось ему, раз даже через десять дней болезни все еще была видна ее красота.

Уговорами и принуждением он заставил ее выпить еще воды. Она осилила только половину второй чашки — усталость и забытье снова отняли ее у него. Он попытался без большой охоты расправить простыни, что, в его представлении, обязательно нужно делать, ухаживая за больным, а потом спустился вниз, чтобы добыть еды.

У двери, ведущей во двор, он остановился и свистнул. Свистнул еще раз. Он заставил себя не свистеть в третий раз — четвертый — пятый — тысячный. В этот рассветный час он слышал в ответ только звук собственного дыхания. Он пересек двор и снова свистнул. За ним вперевалку шествовали утки, голодные и недовольные, но он предоставил им самим позаботиться о себе, а сам пошел в огород. Он знал, что ему надо было одну прирезать — ведь для того он их и заводил, — но, когда раньше ему нужно было принимать решение, он оставлял выбор жертвы Немо, которого подобные сомнения не терзали. Немо.

С.Т. снова свистнул. Он не позволил себе остановиться и прислушаться. Звук шагов, хруст известняка и камней казались очень громкими, эхом отражаясь от склонов окрестных гор. Каждая ветка и камень отчетливо виднелись в сверкающем утреннем свете.

В огороде он с трудом нашел то, что осталось в зарослях сорняка. Пять красных перцев, зеленая трубочка кабачка — сильно изгрызенная кроликами, немного широких стручков белой фасоли, две пригоршни дикого розмарина и одна — тмина, и, конечно, чеснок — его единственная удача. Можно все это кинуть в горшок, добавить ячменя — и получится суп. Если ей не захочется, то уж он-то его съест. А еще разотрет оливки и каперсы и намажет на хлеб. На обратном пути он подобрал несколько сосновых шишек и по дороге обгладывал их, кидая с обрыва шелуху.

Поставив вариться суп, он снова заглянул к ней. Она была беспокойной и раздражительной — то говорила разумно, то несла чепуху, соглашалась выпить глоток воды и отказывалась от следующего. Ее лоб и руки были горячи, как огонь. Он мог бы подумать, что наступает кризис, если бы все предшествующие дни не были пределом лихорадочного состояния убийственной слабости.

Он сделал все, что мог, и даже обтер ее отваром душистой руты и розмарина, который готовил ежедневно с тех самых пор, как в один из редких моментов просветления она ему самому велела растираться таким отваром, чтобы не заразиться. Она, казалось, неплохо разбиралась в вопросах врачевания, и, когда ему удавалось получить от нее какие-нибудь новые указания, он с готовностью их исполнял. Потом он оставил ее на полчаса, как делал каждый день, чтобы осторожно спуститься в каньон и, собрав все свое мужество, искупаться в ледяной реке, сбегающей с гор.

Чтобы укрепить свои силы, как она сказала, — и видит Бог, требовалась большая твердость характера, чтобы, раздевшись, войти в реку и вылить ведро студеной воды себе на голову. Его никогда не обвиняли в трусости, но эта простая на первый взгляд процедура была на грани того, что он мог вынести.

Но все же он ее проделывал. Главным образом потому, что ему совсем не хотелось умереть так, как умирала она.

Солнце осветило стены каньона к тому времени, как он заново завязал косичку и, дрожа от холода, натянул на себя рубашку и жилет. Он прошел вниз по течению реки, то и дело посвистывая, подзывая Немо. Он внимательно искал хоть какие-нибудь следы, все еще цепляясь за слабую надежду, что волк где-нибудь прячется, не вынося присутствия женщины в доме. Он не увидел ничего, что могло бы его успокоить. В конце концов, он поднялся по каньону по другой тропинке и вышел на дорогу, ведущую от деревни. Он внимательно смотрел под ноги в поисках свежих следов.

След, который он нашел, принадлежал не волку. На известковом карнизе над дорогой видны были царапины, словно кто-то взбирался на него. Следы привели его к небольшой расщелине, скрытой кустом можжевельника. В тени лежала плохо замаскированная дорожная сумка. Он вытянул ее, перевернул и расстегнул пряжки, обыскивая добычу с умением даваемым только опытом, и не испытывая никаких угрызений совести.

Изящно отделанная изнутри сумка хранила смятое шелковое платье и расшитые шелком туфельки цвета берлинское лазури, сложный орнамент которых изображал птичек. Под ним лежал корсет из кости, завернутый в коричневую саржу, и несколько пар белья из искусно вышитого тончайшего муслина.

Он вытащил одежду из сумки, развесив небрежно смятое платье на кусте, чтобы не испачкать его в пыли, а сам посмотрел, что еще было в сумке. Под слоем саржи лежал кожаный футляр, в котором находилось множество маленьких стеклянных баночек и бутылочек с лекарствами. На каждой была аккуратная этикетка: «Ветрогонный порошок», «Мозольная мазь», «Таблетки алтея» и тому подобное.

В серебряной чашке, завернутое в носовой платок, лежало жемчужное ожерелье. На самом дне находилась шкатулка с надписью «Помни обо мне», в которой на атласной обивке покоился расписной веер и лежали две золотые пряжки от туфель. Он сунул руку во внутренний карман сумки и резко отдернул ее с проклятиями, высасывая кровь из ранки на пальце. Открыв карман с большей осторожностью, он нашел в нем надежный нож для разрезания писем с гравировкой «Л.Г.С», заточенный так, что превратился в смертельное оружие, и очень прочную пилочку, с помощью которой его и наточили.

Больше в сумке ничего не было, за исключением кошелька с мелкими монетами и потрепанного альбома для рисования, с надписью: «Сильверинг, Нортумберленд, Ли Гейл Страхан». С.Т. открыл и его.

Переворачивая страницы, он начал слегка улыбаться. Яркие акварели были очаровательны.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26