Современная электронная библиотека ModernLib.Net

На далеких рубежах

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Гребенюк Иван / На далеких рубежах - Чтение (стр. 31)
Автор: Гребенюк Иван
Жанр: Биографии и мемуары

 

 


      Они вырезали из лозы короткие удилища, оборудовали донки, накопали червей. Байрачный, поскольку он потерял свои снасти, занимался тем временем своим комбинезоном -- еще раз хорошенько отжал его и развесил на кустах -пусть просыхает на солнце.
      Неожиданно среди хвороста, валежника и всякого мусора, принесенного рекой из тайги и сбившегося у берега, Байрачный заметил торчавший из воды подошвой кверху сапог. Раскачиваемый набегавшими волнами, сапог то погружался в воду, то снова всплывал.
      -- Эй, хлопцы! -- окрикнул Байрачный товарищей. -- Сюда! Похоже, что здесь утопленник.
      -- Пуганая ворона куста боится! -- недоверчиво бросил Телюков.
      -- Да что вы, товарищ капитан, -- возразил летчик, -- идите сюда! Скорее!
      Летчики оставили свои удочки и поспешили на зов. Убедившись, что из воды действительно торчит сапог, они сняли с лодок веревки, связали их, сделали петлю. После нескольких неудачных попыток Телюкову удалось заарканить сапог. Потянули -- тяжело. Еще раз поднажали вместе и ахнули от неожиданности. Из воды показалась сперва одна нога, затем другая, и наконец на поверхности появилось тело человека с портативной радиостанцией на спине.
      На утопленника было страшно смотреть. От головы остался один череп, кисти рук отсутствовали. Кожа и мясо, очевидно, стерлись о камень, когда утопленника несло течением.
      Не прикасаясь к трупу, летчики оставили его на острове и отправились домой. Вскоре на остров прибыла группа врачей и следователей. У утопленника были обнаружены документы -- паспорт, размокшие до основания бумаги, прочитать которые не удалось. Никаких надписей, кроме цифр, не было обнаружено ни на радиостанции, ни на пистолете. Сошлись на одном: это, вероятно, и был тот самый таинственный радист, который подавал в горах сигналы и найти которого, несмотря на самые тщательные и длительные поиски, не удавалось.
      Как он попал в реку, так и осталось загадкой. Шли летчики ловить рыбу, а поймали мертвого шпиона. В своем рапорте на имя командира полка капитан Телюков, учтя горький опыт потерпевшего аварию Байрачного, писал:
      "Крючки на резиновой лодке -- штука небезопасная, особенно для таких рыболовов, как лейтенант Байрачный. Предлагаю: либо вовсе их изъять, либо иметь на леске не более одного крючка. На искусственную насадку рыба не идет, нам, по крайней мере, поймать не удалось ничего".
      Понедельник. Вторник. Среда. Третий день слоняются по аэродрому офицеры-посредники с белыми повязками на рукавах, а тактические учения все не начинаются.
      Надоело подполковнику Поддубному отвечать на вопросы подчиненных: "Когда?" Разве он знает! Не знают этого, вероятно, и посредники. Никто не знает, когда именно прозвучит сигнал тревоги. Он прозвучит неожиданно -днем или ночью, утром или вечером, а когда точно -- неизвестно. Скорее всего, утром. Так думают все, по крайней мере, до последнего времени войны начинались на рассвете... А тактические учения -- это та же война, только без крови и жертв.
      Учебная тревога незримо поселилась в солдатской казарме, проникла в квартиры офицеров и сверхсрочников, притаилась за темными шторами... И весь авиационный полк напоминал сжатую пружину, готовую при первом слове "тревога" расправиться и привести в действие мельчайшие детали сложного механизма.
      С самого утра и до позднего вечера не гаснул свет в квартире командира полка. Многие, видя этот свет, думали, что командир тоже не спит, ожидая сигнала тревоги. Но не спала одна лишь Лиля. Она взяла в штабе пишущую машинку и перепечатывала свои очерки о Телюкове. Да, это были очерки -- жанр окончательно определился, и если их примут в редакции и напечатают, то она, Лиля, найдет свое призвание в журналистике.
      Она поведает читателям о романтике летной службы, исполненной героизма и творческих дерзаний, о славных делах летчиков-перехватчиков.
      Долгое время Поддубный скептически относился к литературным, как он называл, упражнениям жены, хотя смотрел на это сквозь пальцы: чем бы мол дитя ни тешилось... Но после того как прочитал первые несколько очерков, мнение его резко изменилось. Очерки не на шутку взволновали его. Он начал помогать жене, всячески поощрять ее, и Лиля работала с большим подъемом, настойчиво и тщательно отшлифовывая буквально каждую фразу, перечитывая по нескольку раз одно и то же.
      Лиля, выросшая в авиационных городках, тоже считала, что тревога будет объявлена утром. Просыпаясь еще в предрассветных сумерках, она, прежде чем садиться за машинку, варила мужу его любимый черный кофе.
      Но случилось так, что тревогу объявили в четверг к концу дня, когда ее меньше всего ожидали. Одних она застала в дороге -- возвращались с аэродрома, других -- в учебных классах, некоторых -- в столовой, а иных -- в гарнизонной бане. Легко себе представить, какая поднялась суматоха.
      "Авиаторов на аэродром!" -- надсадно взывали сигналы. И люди мчались на аэродром к боевым машинам.
      "Волга" Телюкова стучала по ухабам предрессорниками -- в ней каким-то образом разместились шестеро пассажиров. Скорее, скорее, потому что офицеры-посредники стоят с часами в руках. На учете каждая секунда!
      Подполковник Поддубный принимает рапорты от командиров эскадрилий. Вторая -- в боевой готовности. Третья -- тоже. А первая? Что ж такое с первой? Почему так долго возятся летчики с новых самолетов? Готово! Ах, черт вас побери!
      -- Полк в боевой готовности! -- докладывает Поддубный комдиву и с опаской обращается к посреднику: -- Ну, что там? Уложились? -- Ему некогда даже было засечь время.
      -- Не волнуйтесь: раньше срока.
      У Поддубного отлегло от сердца. И все же ему досадно: первая эскадрилья, а собралась по тревоге последней. Он раскрывает блокнот и делает для себя пометку: "Ракетчики долго шнуруются. Подогнать, тренировать".
      Это первое замечание, касающееся тактических учений. А их будет много, больших и небольших, значительных и незначительных, о которых затем пойдет речь на разборах полетов.
      Поднятые по тревоге летчики -- в боевой готовности. Что ж будет дальше? Об этом знают лишь генералы и штабные офицеры, которые планировали эту войну без крови, потерь и увечий.
      Как сообщил майор Гришин, в районе полетов появился самолет, пилотируемый генералом Ракитским. Значит, будет нечто значительное, ибо там, где генерал Ракитский, легких учений не бывает.
      Близится ночь. Из-за моря подымается облачность, постепенно обволакивая безбрежную ширь небес. Гаснут созвездия. Синоптики предсказывают развитие грозовой деятельности.
      Чашечки аэрорумбометра, днем стоявшие почти неподвижно, набирают скорость. Наплывают тучи -- их гонит ветер.
      Из будки СКП видно, как далеко-далеко в поле мигают огоньки. Это медики и санитары оборудуют пункт медицинской обработки личного состава. Но почему в поле? Испокон веков госпитали и лазареты размещались в лесах. Ну да, все правильно. Если поблизости упадет атомная бомба, то загорится тайга. Верное решение принял командир тыла -- этого старого воробья на мякине не проведешь!
      Подполковник прислушивается к эфиру; его не перестают волновать вопросы: когда пойдут цели, откуда, на какой высоте? Но не слышно никаких команд, никаких позывных. Штаб и КП притаились, молчат. Тишина.
      На аэродром прибыла солдатская кухня. Еду развозят по капонирам, и авиационные специалисты ужинают, не отлучаясь от самолетов. Порядок! А вот о том, чтобы накормить летчиков и техников, не позаботились. Поддубный снимает трубку, вызывает начпрода:
      -- Еду для офицеров тоже развести по стоянкам... Что? Мобилизуйте всех подчиненных. Все! Действуйте!
      В двенадцать ночи с полка неожиданно сняли боевую готовность. Люди устраивались кто где, большей частью укладывались группами на брезентах. Но вскоре с воем, шумом и треском налетела гроза. Летчики закрывались в кабинах самолетов, а техники и младшие авиационные специалисты прятались от дождя в перекрытых блиндажах, в кабинах автомобилей, в клубной и санитарной машинах.
      Полтора часа бушевала гроза. Дождь лил как из ведра. Но вот облачность переместилась к северо-западу, и над аэродромом вновь затеплились звезды, серой прозрачной дымкой подернулось небо.
      В буду СКП, где сидели руководящие офицеры полка, зашел подполковник Рожнов, мокрый, измазанный с ног до головы грязью.
      -- Что с вами? Где это вы пропадали? Сидор Павлович? -- невольно рассмеялся Поддубный.
      -- Медики... Вот народ! -- недовольно бормотал Сидор Павлович. -- Им бы только в кабинетах отсиживаться.
      -- Грозы испугались и разбежались? -- спросил Дроздов.
      Сидор Павлович, кряхтя, стал шарить по карманам в поисках заветного кисета.
      -- Не разбежались, -- ответил он, скручивая цигарку. -- Но как вы считаете: для чего мы обмываем солдат? Конечно, для того, чтобы смыть радиоактивные вещества, правда? Так где, по-вашему, лучшее место для машины-душевой, ну, как вы считаете? -- Видя, что на его вопрос никто и не думает отвечать, Сидор Павлович ответил сам: -- То-то. А я, ей-богу, срывал бы погоны с тех вояк, которые ни черта не смыслят в противоатомной подготовке, не умеют ворошить куцыми своими мозгами. Конечно же, лучшее место для душевой под горой. Обмывает человека вода и стекает вниз. А мои ученые-медики ни с того и с сего давай оборудовать пункт в ложбине. И стояли бы солдаты по колено в радиоактивном озере, если б это была настоящая война.
      Сидор Павлович сердито задымил самокруткой, постоял немного и молча вышел из будки.
      -- А козлиная борода -- не плошает, -- заметил Поддубный одобрительно. -- Здорово разбирается, что к чему.
      -- Да, башковитый старик, -- согласился Дроздов.
      На рассвете полку снова объявили боевую готовность.
      Вот тут-то и началось...
      Сперва пришло распоряжение поднять в воздух новые самолеты, а затем все остальные машины. Аэродром, еще минуту назад казавшийся пустынным, мгновенно преобразился. Поднялся невообразимый грохот. И как только от бетонки оторвалась последняя пара истребителей, завыл сигнал атомной тревоги.
      -- Надеть средства индивидуальной защиты! Всем -- в бомбоубежище! -передал Поддубный по селектору.
      Через несколько минут над мысом загрохотал взрыв, и в небо взвилась зловещая туча дыма и пыли. Бросив микрофонную трубку, Поддубный прыгнул в щель, вырытую рядом с СКП. И хорошо, что прыгнул своевременно, иначе полк остался бы без командира...
      Пункты управления и буквально все, что находилось на открытой местности, смела условная атомная бомба.
      По аэродрому бегали с носилками санитары, подбирая всякого, на кого указывали посредники. Выглянув из щели, Поддубный увидел картину, которая заставила его горько усмехнуться. Санитары волокли техника-лейтенанта Гречку, а тот упирался как козел и всячески противился, когда его укладывали на носилки:
      -- Да вы что, хлопцы, совсем одурели? Ведь у меня самолет. Кто ж будет встречать летчика? Да еще и не простой самолет...
      Санитары, однако, не обращали ни малейшего внимания на протесты и увещевания, делали свое дело, твердо памятуя, что, во-первых, приказ есть приказ, во-вторых, им ведь тоже нужно тренироваться и действовать, как в настоящем бою.
      Не иначе как неутомимый труженик аэродрома Гречка замешкался на стоянке со своим имуществом и не заметил, как к нему подоспели санитары.
      Такая же участь постигла инженер-подполковника Жбанова: досиделся, выходит, в своем ИКП! Но что более всего поразило Поддубного, так это то, что на санитарных носилках возлежал собственной персоной сам Сидор Павлович -- столь ревностный поборник атомной подготовки. Как потом выяснилось, он впопыхах где-то оставил свой противогаз...
      Крепкая и неумолимая рука управляла тактическими учениями. Никто не занимался попустительством. Поступай, как на войне, а не то -- прочь с дороги, не путайся под ногами, кто бы ты ни был: атомное оружие не признает ни должностей, ни рангов...
      Атомная бомба нанесла значительный ущерб и отобрала у Поддубного пятьдесят процентов личного состава полка.
      -- Ваше решение, подполковник? -- с превосходством победителя обратился к Поддубному старший посредник, полковник, представитель Москвы. В его голосе сквозили явно иронические нотки. -- Что думаете делать?
      -- А что же мне делать, если вы отняли у меня все? -- ответил Поддубный, снимая противогаз, что разрешалось при обращении посредника.
      -- Значит, подымаете руки?
      -- Сдаюсь на милость победителя... Нет, нет, товарищ полковник, вы повремените записывать: учите, что всадник еще в седле. Прошу вашего внимания. Посмотрите.
      По другую сторону взлетно-посадочной полосы поднимались в небо антенны запасной радиостанции, закопанной в землю и тщательно замаскированной. Четверо солдат, выскочив из подземелья, стремглав бежали в разных направлениях с кабельными катушками за плечами и с телефонными аппаратами в руках. Аэродром действовал.
      -- Вот как? -- посредник был приятно удивлен. -- Так чего же вы прикидываетесь казанской сиротой, подполковник?
      -- Простите великодушно. Уловил в ваших словах иронию, вот и решил подыграть вам. А теперь разрешите выполнять свои обязанности?
      -- Что ж вы будете делать?
      -- Определю уровень радиации, прикажу осмотреть летное поле, развернем восстановительные работы...
      -- Действуйте, -- не дал ему договорить полковник.
      Работы по ликвидации последствий атомного взрыва были выполнены наполовину раньше срока. А все потому, что Сидор Павлович заранее заготовил все, что нужно для ремонта бетонки: камень, кирпичи, гудрон. Все это было погружено на мощные МАЗы, стоявшие в окопах.
      Сидор Павлович считался погибшим, но дело его жило. Недаром говорят, что инициативный, боевой командир остается в строю и после смерти...
      Наладив связь, Поддубный выяснил обстановку. Все летчики полка, выполнив полетные задания, благополучно приземлились на запасных аэродромах.
      Учения шли своим чередом.
      Группами, звеньями, парами и в одиночку возвращались летчики на свой аэродром. Самолеты заправлялись горючим, воздухом, кислородом и снова взлетали, устремляясь на рубежи перехвата.
      Встала в строй клубная машина, и через местный радиоузел передавались скупые сообщения об успехах летчиков и авиационных специалистов. Прозвучали над аэродромом фамилии майора Дроздова, капитана Маркова, лейтенантов Байрачного и Скибы. Все они заслужили благодарность генерала.
      О Телюкове пока что не было слышно. Только под вечер запросил он разрешения на посадку. Оказалось, его долгое время держал в своем резерве командир дивизии. И вероятно, летчика не очень радушно угощали на запасном аэродроме -- не успел он снять с себя маску-скафандр, как скомандовал:
      -- Дайте что-нибудь поесть, аллах вас забери!
      Ему подвезли кастрюлю с гуляшем и литровый термос с кофе. Гуляш он съел, а кофе не успел выпить. Пришел персональный вызов с КП дивизии.
      -- 777, воздух!
      Поддубный схватился за голову, когда услышал данные штурмана наведения: высота -- 25 километров, скорость -- 2200 километров в час. Чтобы достать цель, летчик должен был лететь в два раза быстрее звука.
      Наводил перехватчика майор Гришин. В эфире слышались его короткие отрывистые команды:
      -- Я -- "Робинзон". 777, ваш курс... Как поняли?
      -- Вас понял правильно, я -- 777.
      И снова:
      -- Я -- "Робинзон". Вправо тридцать.
      -- Понял -- вправо тридцать.
      Не только подполковник Поддубный -- все, кто находился в это мгновение -- именно мгновение! -- на СКП и КП, прислушивались к эфиру или же следили за полетом перехватчика и цели по экранам радиолокаторов.
      Шел последний, заключительный этап учений, и судьбу его решали двое: капитан Телюков и майор Гришин. В данном случае речь шла об оценке не только полка, но и дивизии.
      На земле уже сгустились вечерние сумерки. А на высоте 25 километров еще вовсю светило солнце. Нигде ни облачка, ничего, на чем можно было остановить взгляд.
      Казалось, отсюда рукой подать до космоса...
      -- Я -- "Робинзон". Смотрите вперед, 777!
      -- Смотрю -- не вижу...
      -- Скорость!
      -- Иду на максимальной.
      -- Немного ручку от себя. -- Я -- "Робинзон". У вас есть резерв высоты. Скорость нужна!
      -- Даю скорость.
      -- Наблюдаете?
      -- Пока нет.
      "Неужели на такой высоте видимость значительно хуже, чем на средней?" -- в волнении подумал Поддубный. И вдруг его как бы кольнуло в сердце.
      -- Я -- 777. Цель наблюдаю. Атакую!
      У Поддубного мелькнула мысль, что это ему почудилось. Но нет! Он четко слышал голос Телюкова: "Атакую!"
      -- Телюков перехватил высотную цель! -- донеслось из всех висевших на аэродроме динамиков.
      Гоняясь за целью, Телюков потерял всякое представление о своем местонахождении. Выйдя из атаки, он запросил курс на аэродром. На свой ему не дали -- далеко.
      -- Ваша точка -- 38.
      Это был позывной Северного аэродрома, того самого аэродрома, гостиница которого носила название "Белка".
      Идя по заданному курсу и постепенно снижаясь, Телюков внезапно врезался в дождевую полосу, которую издали принял за обыкновенную тучу, и на некоторое время растерялся. Дождевые капли, ударяясь о фонарь кабины, вспыхивали яркими огоньками. Казалось, самолет вот-вот загорится и взорвется. К счастью, полоса дождя быстро миновала, и самолет вышел в чистое небо, где непонятное явление сразу прекратилось.
      "Аллах меня забери, что ж это такое было?" -- терялся в догадках Телюков, поеживаясь от охватившего его неприятного холодка.
      Садился он с перелетом и, чтобы сократить пробег, выпустил посадочный парашют, которым почти никогда до этого не пользовался.
      С Северного аэродрома его уже не выпустили: на побережье разыгрывалась, как в предыдущую ночь, грозовая деятельность. Волей-неволей летчик отправился на ночлег в гостиницу "Белка".
      Там было как на заезжем дворе во время ярмарки. Откуда только не послетались летчики! Кроватей не хватало, и офицеры устраивались где придется. Заведующая -- тетя Параска -- стелила на голый пол матрацы и ворчала:
      -- И откуда только принесла вас нелегкая? Все падаете и падаете с неба на мою голову, словно других аэродромов нету!
      Была при "Белке", так же как при всех других гарнизонных гостиницах, генеральская комната. Телюков заглянул туда -- пусто.
      -- Впустите, тетушка Параска!
      -- Куда?
      -- В генеральскую.
      -- Ишь чего захотел! Не дорос, соколик! Да, говорят, московский генерал где-то здесь летает.
      -- Верно. Я давеча гонялся за ним. Он сел в другом месте.
      -- А ты, милок, не обманюешь меня, старуху? -- недоверчиво спросила заведующая.
      -- Никогда ни одной женщины не обманул...
      -- Ишь охальник! Ну ладно уж, ложись в генеральской, коль не обманюешь. Только не на кровать, а на диван ложись. Слышишь? А ежели постучу -- беги без оглядки!
      -- Слушаюсь, тетушка Параска!
      Раздевшись, Телюков подумал-подумал да и нырнул в генеральские перины, предусмотрительно накинув на дверь крючок. И не успел он как следует разнежиться, как кто-то настойчиво постучался.
      -- Кто там?
      -- Генерал прилетел! -- послышался испуганный голос тетушки Параски.
      -- А где он, этот генерал? -- неохотно летчик поднялся с постели.
      -- Я здесь! -- послышался мужской голос.
      Телюков опомнился, в мгновение ока натянул на себя комбинезон: мужской голос принадлежал генералу Ракитскому. Телюков открыл дверь.
      -- Простите, товарищ генерал!
      -- А-а, это вы, коллега! -- Генерал загородил руками дверь, задерживая летчика. -- Куда же вы? Я могу и на диване прилечь. Мы ведь с вами старые знакомые. Помните, как вы собирались в Кизыл-Кале в "небесную канцелярию"?
      Телюков не мог разобрать, шутит генерал или попросту возмущен его поведением.
      -- Так точно, помню! -- отрубил он по-уставному.
      -- А три семерки -- ваш позывной?
      -- Так точно!
      -- Эге, так это вы перехватили меня?
      -- Я, товарищ генерал!
      -- Молодец! -- похвалил его генерал и повернулся к заведующей: -- Этого капитана всегда пускайте в генеральскую.
      Так Телюков очутился в одной комнате с генералом.
      -- А кто этот "Робинзон", который наводил вас? -- спросил генерал, раздеваясь и укладываясь на диван.
      -- Майор Гришин.
      -- Гришин? -- генерал помедлил. -- Не тот ли это Гришин, у которого подтяжки ослабели? Да разве его еще не демобилизовали?
      -- Нет. Ведь он -- профессор наведения. Мы его Лобачевским прозвали. У него не голова, а электронно-вычислительная машина.
      -- Ишь ты!
      -- Сущая правда, товарищ генерал! Это как раз и учел командир нашего полка. Зачем такого демобилизовывать?
      Некоторое время генерал лежал молча, потом спросил:
      -- А какого вы мнения, капитан, о своем командире?
      -- О подполковнике Поддубном?
      -- Да.
      -- Не положено подчиненному характеризовать своего начальника, -уклонился Телюков от ответа.
      -- Просто интересно знать ваше мнение.
      -- Что касается меня, то я бы его на дивизию посадил, -- выпалил Телюков, облокачиваясь на подушку.
      -- Ого!
      Телюков заговорил еще более оживленно:
      -- А что, товарищ генерал? Нарушителей границы проучили? Проучили. Аварий нет? Нет. Дисциплина у нас -- гранит. Летчики -- волки, палец в рот не клади. Если уж вам, товарищ генерал, действительно интересно знать мое мнение, то скажу: начштаба дивизии полковник Вознесенский сцепился было с нашим командиром, а что вышло? Шутил волк с жеребцом, да зубы в горсти унес. Эге, наш подполковник -- всем командирам командир!
      -- Значит, вам не хотелось бы расставаться с вашим командиром?
      -- Расставаться? Нет. А что?
      -- А то, что Поддубный таки пойдет на дивизию. Это дело решенное. А вы... куда бы вы хотели?
      -- В космонавты, товарищ генерал!
      -- Не изменили, значит, своего решения?
      -- Что вы, товарищ генерал! Это моя заветная, давнишняя мечта. Вот только не знаю, примут ли.
      -- Приняли вас в школу космонавтов.
      -- Правда? Вы не шутите, товарищ генерал?
      -- А генералы разве шутят?
      Телюков замялся, взволнованный, не зная, что сказать.
      -- Когда же меня вызовут в Москву?
      -- Думаю, на этих днях и вызовут.
      Генерал замолчал и вскоре заснул. А Телюков не спал. Долго не спал. Все думал.
      Наутро генерал разбудил его и сказал:
      -- Ну, космонавт, пора вставать!
      Телюков радостно улыбнулся:
      -- Космонавт -- это звучит гордо!
      Торжественно провожали однополчане Телюкова в школу космонавтов. В честь этого события в столовой стихийно возник вечер художественной самодеятельности с "космической" программой. Принесли магнитофон, и раздалась мелодичная музыка "Лунного вальса". Байрачный и Скиба под гитару спели песню "Прощайте, голуби":
      Наступай, наше завтра, скорей,
      Распахнись, небосвод.
      Мы гоняли вчера голубей,
      Завтра спутников пустим в полет.
      Пусть летят они, летят
      И нигде не встречают преград.
      Самые тонкие, самые сокровенные нити души летчика затронули эти слова. Телюкову казалось, что это именно к нему обращаются летчики, хотя им тяжело расставаться с бывшим командиром, другом, товарищем.
      Взволнованный и растроганный сидел он среди друзей. А тут еще как на беду, налетели мучительные воспоминания о Нине. Здесь он увидел ее впервые, за этим самым столиком, за которым сидит сейчас... Как властно вошло это имя в его душу! И каким нестерпимо коротким было его счастье! Где она теперь? Встретятся ли они когда-нибудь? Куда занесла ее судьба? Чуть ли не все города уже обведены на карте кружками...
      ...С короткой речью выступил замполит. Потом взял слово командир. Желали Телюкову успехов, счастья, здоровья, жали руки, обнимали, целовали.
      Надо было что-то сказать в ответ. Но что? Как найти сразу нужные и простые слова? Они все у него в душе, но высказать их он не может. Никогда не думал, что так тяжела будет эта разлука! Матери, бывало, скажешь: "Ну, прощай, мама!" -- и уехал. А вот товарищам нужно сказать что-то совсем другое...
      Телюков поднялся.
      -- Друзья мои! -- сказал он тихо, и голос его дрогнул: -- Друзья мои! -- медленно повторил он, стараясь овладеть собой. -- Вы знаете, были у меня грехи... Были. Спотыкался, и не раз. Но вы поддерживали меня, и за это огромное вам спасибо! Я люблю вас всех и никогда, никогда не забуду ни вас, мои дорогие, ни свой родной полк. -- Он перевел дыхание, помолчал.
      -- Что мне сказать вам на прощание: Пока в моей груди бьется сердце, оно не перестанет служить нашему народу, нашей Родине. Считаю величайшей для себя честью, огромным счастьем прокладывать дорогу в космос и глубоко благодарен всем вам за то, что по этой дороге я пойду коммунистом...
      Раздались горячие и долгие аплодисменты.
      Телюков простился с каждым в отдельности. Затем сказал Байрачному:
      -- Бери, Гриша, мою "Волгу". Стоимость тебе известна. Минус десять процентов за амортизацию. Деньги будешь вносить на мой текущий счет в сберегательную кассу. А теперь давай сюда твою лукавую мордаху! Поцелуемся, Гриша, друг ты мой! Будь здоров! Будь счастлив!
      Байрачный был совсем растроган и огорчен разлукой.
      -- Счастливого пути. Впрочем, мы еще увидимся... Я вас отвезу утречком на аэродром. Спокойной ночи!.. -- сказал он, подавляя волнение.
      -- Спокойной ночи...
      ...Вылетел Телюков в десять утра на Ли-2. Самолет сделал над аэродромом прощальный круг и, набирая высоту, пошел над горным кряжем.
      За бортом плыла тайга -- величественная и прекрасная, еще зеленая, но уже украшенная золотисто-багряной прожелтью осени.
      Справа отчетливо виднелись очертания берегов, за которыми в мерцающей дымке раскинулось спокойное, по-осеннему притихшее, зеленовато-серебряное море...
      Унылая пора! Очей очарованье!
      Приятна мне твоя прощальная краса -
      Люблю я пышное природы увяданье,
      В багрец и в золото одетые леса...-
      произнес Телюков давно забытые и воскресшие с удивительной силой слова. Ему стало жаль этой тайги, вековых сосен и красавиц пихт, диких гор, высокого неба...
      В этот же день он пересел на Ту-104.
      Эпилог
      Отцвела в тайге золотая осень, отшелестела буйным листопадом, усыпав жухлою листвою чуть приметные тропинки.
      Много перемен принесла эта осень в полк. Сбылась мечта майора Гриниша: он перебрался с острова на материк, на КП дивизии. Подполковник Поддубный, получив новое назначение по службе, передал полк майору Дроздову и уехал с Лилей на запад. Демобилизовались ефрейтор Баклуша и рядовой Челматкин -- оба уехали в целинный край. Максим Гречка получил звание старшего техник-лейтенанта и занял должность техника звена. На высшую служебную ступень поднялся подполковник Асинов -- занял в дивизии место уволенного в запас полковника Вознесенского.
      А о Нине по-прежнему ничего не было известно.
      После октябрьских праздников Григорий Байрачный наконец получил долгожданный отпуск и уехал с Биби к родителям на Полтавщину. Он торопился. Его жена готовилась стать матерью. Но молодые супруги просчитались, а может быть, далекая дорога нарушила сроки природы. Пришлось в Харькове сойти с поезда. Это случилось ночью, а наутро медсестра родильного дома поздравила лейтенанта с сыном.
      Молодой отец, радостный и счастливый, в сотый раз перечитывал записку жены, бегал по магазинам, покупая все, что необходимо новорожденному и его матери. Он рассылал радостные телеграммы родным и знакомым, буквально каждый час наведывался в родильный дом.
      Байрачный снял номер в гостинице и на следующее утро помчался по магазинам искать сыну коляску. Ему хотелось приобрести точно такую, как у капитана Маркова, -- голубую, с козырьком и обитую внутри белой мягкой юфтью. К сожалению, таких колясок в магазинах не оказалось, и он продолжал поиски, без устали мотаясь с одного конца города в другой.
      Однажды -- миновал уже седьмой день -- Байрачный пришел на вокзал, чтобы узнать расписание поездов, идущих на Полтаву. Было холодно, выпал первый снег, залы были битком набиты пассажирами. Проходя мимо буфета, он вдруг увидел девушку. Она стояла к нему спиной и выделялась среди других своим внешним видом. На ней была волчья доха с мохнатым капюшоном. За плечами висел старый брезентовый рюкзак. Эта необычная одежда и привлекла внимание Байрачного. Взяв стакан чаю, девушка примостилась в углу за столиком, сбила на затылок капюшон и вынула хлеб, завернутый в газету.
      Байрачный обомлел: это была Нина.
      Больно было смотреть на ее вид, на скудный ужин. Прихлебывая горячий чай, она осторожно ела хлеб, подставляя ладонь, чтобы не крошить зря... И вся она была такая удрученная, обездоленная... Глаза, прежде яркие, блестящие, потускнели.
      Страшно взволнованный неожиданной встречей, Байрачный подошел к столику и тихо, чтобы не ошеломить девушку, сказал:
      -- Нина... Здравствуйте!
      Нина вздрогнула, резко подняла голову. Страх, удивление, радость отразились в ее глазах. На губах застыла болезненная улыбка.
      -- Не узнаете?
      Нина поспешно завернула остаток хлеба в газету и прикрыла пакетик рукавом.
      -- А капитан все время искал вас... Сотни писем...
      -- Прошу вас... -- она остановила его движением руки, -- выйдем отсюда! Я прошу...
      "Хочет скрыться", -- мелькнула мысль. Байрачный наклонился к Нине:
      -- Я вас не отпущу. Выслушайте меня... Антон, этот байбак, жив, поняли? Жив и здоров, черт бы его побрал! Телюков столкнулся с ним в тайге, -- я расскажу вам, при каких обстоятельствах, -- разговаривал с ним. Вы напрасно терзаете себя, напрасно скрываетесь... Идемте со мной, я вам расскажу обо всем подробно. Телюков в Москве. Я дам ему телеграмму. Завтра, а может быть, даже сегодня, если будет самолет, он прилетит сюда...
      -- Жив?.. Антон жив? -- скорее простонала, чем спросила Нина.
      -- Жив.
      Она смотрела на летчика широко открытыми глазами и верила и не верила ему, и вдруг упала головой на руки и горько заплакала.
      -- Идемте скорее. А то на нас уже поглядывают с любопытством.
      -- Идите. Я потом... мне стыдно рядом с вами... -- всхлипывала девушка.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32