Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Искушение ночи

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Джойс Лидия / Искушение ночи - Чтение (стр. 9)
Автор: Джойс Лидия
Жанр: Исторические любовные романы

 

 


– Мне... нет. Никогда. – Он рассмеялся. – И сам я никогда не считал себя благородным, разве что в буквальном смысле – как герцог.

– Вы просто сами себя не знаете. Рейберн усмехнулся:

– Когда практически нечем занять свой ум, начинаешь узнавать себя лучше, чем хотелось бы. Мы знакомы всего несколько дней, Виктория; возможно, мое поведение с вами – это самое лучшее, на что я способен.

Мысли Виктории вернулись к вопросу, который она задала Рейберну в карете.

– Возможно. Во время наших разговоров вы сообщаете мне на редкость мало.

Рейберн помрачнел – он понял, что она хотела сказать.– Забудьте об этом, Виктория. Забудьте о том, что вы задавали мне вопросы, и больше не задавайте.

Виктория сжала губы и покачала головой:

– Вы слишком многого от меня требуете.

Должно быть, она сказала больше, чем намеревалась, потому что выражение его лица слегка смягчилось.

– Верьте, я не хотел причинить вам боль.

– Даже при желании вы не могли мне ее причинить, – холодно ответила Виктория. – Мы с вами едва знакомы, не считая плотских отношений. – Возмущение ее росло. – Вы предпочли молчать, это самый легкий путь, так не ищите оправданий.

Рейберн сжал губы.

– Вы, как всегда, попали в точку, – резко произнес он.

– Если считаете себя виноватым и хотите искупить свою вину, ответьте на мои вопрос.

Тень пробежала по лицу Рейберна. Он с грохотом отшвырнул стул и, не сводя глаз с Виктории, обошел вокруг стола. У Виктории мелькнула мысль, что на этот раз она зашла слишком далеко. А он отодвинул ее стул от стола и повернул его так, чтобы она оказалась лицом к нему. Она впилась в подлокотники с такой силой, что побелели костяшки пальцев, и с усилием разжала руки, стараясь сохранить спокойствие, хотя кровь бросилась ей в лицо. Но ее реакция не имела ничего общего со страхом или гневом. По телу ее растеклось тепло от его близости, когда он навис над ней. Виктория вздернула подбородок. Рейберн помрачнел еще больше.

– Вы здесь не хозяйка, – прошептал он. Виктория похолодела. Весь ее гнев испарился. На мгновение она лишилась дара речи. Но тут же взяла себя в руки.

– Знаю, что не хозяйка, – спокойно произнесла она.

А он схватился руками за спинку ее стула и наклонился к ней так, что его лицо оказалось совсем близко от нее.

– Вы не имеете никакого права допрашивать меня.

– Не имею.

Наступило молчание. Край его манжеты скользнул по ее щеке, и она вздрогнула.

Это словно рассердило его еще больше.

– Вы не можете манипулировать мной!

Он схватил ее за руку и рывком поднял со стула. Она ахнула. Рейберн протащил ее через всю комнату и ногой распахнул дверь в соседнюю, без окон. На мгновение у Виктории создалось смешное впечатление, что она попала в замок Синей Бороды, но впечатление это прошло так же быстро, как и появилось, когда свет из первой комнаты пролился во вторую. Это была спальня.

Она повернулась к Рейберну, когда тот отпустил ее. Он зажег лампу на низеньком секретере и закрыл дверь.

– Вы нарушаете договор.

– Не нарушаю, – бросила Виктория.

– Вы хотите большего.

– А вы нет?

Его глаза блеснули в оранжевом свете лампы.

– Снимите кринолин. Сию минуту. Теперь, когда он отошел от нее, Виктория снова обрела способность думать, и ее гнев разгорелся с новой силой. Она начала расстегивать платье.

– Нет. Только кринолин.

Виктория стиснула зубы, завела руки за спину, задрала юбки, развязала завязки на кринолине и начала его стаскивать. Рейберн бесстрастно наблюдал за ней. Едва кринолин оказался на полу, он подошел к Виктории и грубо привлек ее к себе.

– Вы намерены выполнять условия сделки?

Его лицо было совсем близко, и она ощущала сдержанную ярость в его мертвой хватке.

Но это прикосновение, каким бы грубым оно ни было, лишило ее самообладания. Единственное, чего ей хотелось в этот миг, – взять на себя его боль и бремя так же, как он взял на себя ее тяготы. Но она подавила в себе эти безумные порывы, по телу ее пробегало нарастающее предвкушение, и в области солнечного сплетения нарастал жар.

– А вы?

Чертыхнувшись, он стал теснить ее назад, пока она не оказалась прижатой к стене. Сильные чувства играли на его лице – ярость, разочарованность и что-то почти похожее на горе, которое искажало его взгляд и придавало грубость голосу.

– Вы не знаете, во что ввязались, – процедил он сквозь зубы.

– Я знаю это лучше, чем вам кажется.

– Это ваш последний шанс.

– Я уже сделала выбор. – Даже охваченная гневом, она хотела его, вожделение заглушило голос разума. Виктория не нашла в себе сил противостоять ему. Рейберн выпустил на волю свою набухшую плоть и задрал ей юбки. Она схватила их, хотя ей страшно хотелось схватить его, а не юбки. Он с силой напирал на нее и пригвоздил ее к стене всей тяжестью своего тела, грудь у него была почти такой же твердой, как стена позади нее. Ее руки оказались зажаты между их телами, но все равно ей удалось схватиться за его лацканы, притягивая его к себе еще теснее. А он проскользнул в разрез ее панталон, нашел дорогу, проник внутрь. Она подавила стон. Рейберн двигался все быстрее и быстрее, Виктория задыхалась.

Она хотела прижаться к нему теснее, но мешал корсет. Его губы впились в ее губы, и она запрокинула голову, отвечая на его поцелуй.

– Черт побери, Виктория, почему вы не сопротивляетесь? – спросил он задыхаясь, оторвав от нее губы, но оставаясь у нее внутри.

– Зачем, если я сама этого хочу?

– Проклятие! – Он оторвался от нее и подхватил на руки. – Вы упрямая, своевольная, разочаровывающая женщина, и когда я хочу, чтобы вы сопротивлялись, вы сдаетесь.

Его гнев не пугал Викторию. Ее тело гудело от сочувствия к нему, вожделение и предвкушение завязывались в ней все туже.

– Вы можете причинить мне боль своим молчанием, но не этим. В этом я вам доверяю.

Он опустил ее на кровать и лег на нее.

– Ваша цель – сокрушить меня, и при этом вы мне доверяете? Что это за безумие? Виктория не ответила, потому что в этот момент он снова вошел в нее. Виктория понимала, что Рейберн хочет заставить ее ощутить себя шлюхой, ведь она сама ему сказала, что шлюха, но в глубине души так не думала. Виктория ощущала боль, которую он скрывал за яростью, беззащитность, заставлявшую его унижать ее.

С губ ее сорвался стон. Рейберн посмотрел на нее и выдохнул ругательство.

Затем губами нашел ее губы, горячие, нежные. Он гладил ее волосы, лицо, в нетерпении отрывал пуговицы на ее лифе. Виктория задыхалась от этого натиска, куда более мощного, чем предыдущий. По телу побежали мурашки, а он увлекал ее за собой, все быстрее и быстрее.

Она крепко обхватила его бедрами, когда волна разбилась, содрогаясь, в ее недрах. Запрокинув голову, задыхаясь в тесноте корсета, она увидела над собой лицо Рейберна, услышала их смешанное дыхание, гул крови в ушах. Рейберн заполнил ее всю.

Новая жаркая волна наслаждения вознесла ее еще выше, она поощряла Рейберна каждым движением, призывая присоединиться к ней.

И он присоединился.

Глава 14

Виктория проснулась от прикосновения к ее щеке и внезапного ощущения пустоты рядом с собой. Она поборола уносивший ее поток сна и, открыв глаза, увидела, что Рейберн стоит у секретера, свет лампы бросал золотистые блики на его широкую спину и плотные узкие ягодицы. Он натянул исподнее, надел носки, нижнюю рубашку, налил в чашечку для бритья горячей воды из кувшина и взбил мыльную пену.

Виктория лежала тихо, притворившись, будто спит, и, чуть-чуть приоткрыв глаза, наблюдала за ним. Он занимался своим туалетом с озабоченной бессознательностью человека, который совершает давно привычные движения. Каждое движение было экономно, быстро и плавно, а плавности в нем Виктория до сих пор не замечала. Как правило, ему была присуща сдержанная резкость. Он был менее настороженным, чем обычно, но это не вызвало в ней чувства понимания или близости.

Она чувствовала себя так, словно их разделял целый мир. Словно она смотрела на него с луны через подзорную трубу. С тех пор как началась их неделя, она разделяла его разговоры, его дни, его тело, но ту его часть, которая стояла сейчас перед зеркалом, проводя длинной бритвой по щекам и подбородку, ей не полагалось разделять. Она оставалась замкнутой, отдельной, и Виктория чувствовала, что эта часть гораздо ближе к его сердцу, чем остальные части тела.

Увы, Виктория слишком мало могла предложить ему взамен. Рейберн обладал ужасной способностью, выгнав ее из ее норы, умасливать, пока привычка, выработанная за пятнадцать лет, не исчезала. Он видел гораздо больше ее истинного и скрытого «я», чем кто-либо, даже она сама. И чем глубже он проникал через преграды, воздвигнутые между ней и миром, тем труднее было держать его на расстоянии. Прошлой ночью, когда они очнулись от первой дремоты и продолжили любовные игры, он словно был везде, не только как мужчина, но и как личность, и ей не удавалось вернуть их любовную игру в четко ограниченное пространство.

Рейберн, видимо, увидел в зеркале, что она за ним наблюдает, потому что изменил осанку, став более сдержанным и замкнутым. Он положил бритву и смыл с лица остатки пены, а потом заговорил, вытираясь полотенцем:

– Вам ни к чему вставать так рано.

Виктория сухо улыбнулась, пытаясь избавиться от томительного ощущения тревоги.

– С добрым утром, ваша светлость. Который час?

– Девять или немного больше. Виктория покачала головой.

– А вы никогда не спите? Или это еще одна из ваших причуд?

Рейберн напрягся, но ответил довольно весело, натягивая брюки:

– У меня столько причуд, что вам и во сне не снилось. Кстати, вам полагается еще спать. – Раз, два – и сапоги уже надеты. – Я пришлю Энни позже с завтраком.

Он пошел к двери, неся в руках подтяжки, но остановился, положив руку на дверную ручку, и оглянулся.

– Хорошо было проснуться рядом с вами, – произнес он неожиданно мягко, но не успела Виктория ответить, как дверь за ним захлопнулась.


Байрон отложил гантели и взял две более легкие индийские булавы с вешалки на стене своего гимнастического зала. Он уже взмок от пота и добился приятного жжения в мускулах. Напряг ноги и принялся вращать булавы медленными легкими движениями, наслаждаясь изгибом и потягиванием при каждом повороте и тем, как тяжесть оттягивает руки.

Он любил этот час, который проводил среди гирь и прочих снарядов каждый день, ощущение власти, когда доводил себя до предела. Или по крайней мере иллюзию власти. Здесь он наконец мог забыть скрытую слабость своего тела, забыть о том, что один-единственный солнечный день для него опаснее, чем падение из окна или удар лошадиного копыта. Здесь по крайней мере у него была власть над своим телом. Он мог формировать из него машину гибких мускулов, костей и жил, смотреть, как оно меняет очертания по его воле.

Если бы только его воля могла вылечить ту болезнь крови, которая превратила его в калеку.

Виктория непременно снова спросит об этом. Он знал, что она спросит, и знал, что не сможет не ответить ей. Какой-то уголок его души лелеял мечту о том, что она примет его немощь без жалости, без ужаса, без презрения, но с сочувственной открытостью и пониманием. Хотя осознавал, что эта мечта несбыточна. Он знал человеческую натуру. Молодое лицо Уилла, искаженное ужасом, невольно вставало в его воображении. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Не стоило быть таким резким с мальчиком. Байрон и сам чувствовал отвращение к своей болезни, как же можно ожидать сочувствия от других?

Байрон постепенно замедлил вращение булав и опустил руки. Отложил легкую пару, выбрал следующий набор и начал те же упражнения, наслаждаясь тяжестью своих уставших мускулов и гипнотизирующим повторением движений. Нет, он ничего не скажет Виктории, чего бы это ему ни стоило. Тогда у него останутся приятные воспоминания об их первых днях, проведенных вместе. Байрон не хотел видеть ее лицо, искаженное гримасой отвращения, когда она узнает о его недуге.

Впрочем, это не имеет особого значения. Его давно уже не заботило, что думает какая-либо женщина. Он просто не видел оснований выставлять себя на посмешище.

Это решение далось ему нелегко.


Виктория с сомнением хмурилась, глядя в спину Энни, которая держала свечу.

– Вы уверены, что он в подвале? – спросила она, когда они стали спускаться вниз.

– Да, миледи, в одном из подвалов. – Девушка хихикнула. – Их здесь очень много.

– Каждое утро, – повторила Виктория вяло. – Каждое утро проводит целый час в подвале?

– Да. Он очень строго следует своему расписанию, миледи.

– Ну, разумеется, – сказала Виктория, теряясь в догадках. Всякий раз, когда ей казалось, что она близка к пониманию герцога, возникало что-то еще, вызывавшее у нее недоумение.

Лестница уступила место узкому коридору с облицованными камнем стенами. Потолок был таким низким, что в некоторых местах крестового свода приходилось нагибаться. Энни прошла еще немного и остановилась перед дубовой дверью, вделанной в глухую серую стену.

– Ну, вот мы и пришли, – сказала она. – Хотите, чтобы я... ну, это... доложила о вас?

Виктория покачала головой.

– Спасибо, Энни.

Горничная стояла в нерешительности, и Виктория поняла, что единственный источник света находится у Энни.

– Я посмотрю, там ли его светлость, и если он действительно там и у него есть свет, вы можете взять свечку и идти, – сказала Виктория.

– Благодарю вас, миледи. – Энни присела в реверансе.

Дверной ручки не было, только большое железное кольцо, так что Виктория приложила руку к двери и осторожно нажала. Дверь бесшумно отворилась на хорошо смазанных петлях, разочаровав ее ожидания драматического стона, и открыла нечто вроде крыльца, пять ступенек которого вели вниз в помещение с массивными сводами.

В помещении было пусто, если не считать высокой вешалки у одной из стен и Рейберна, который стоял в свете масляной лампы спиной к Виктории и медленно вращал индийские булавы. Не глядя на горничную, Виктория протянула Энни свечу. Она не заметила, как горничная ушла. Ее внимание было сосредоточено на герцоге.

Рейберн был великолепен. Его рубашка намокла от пота и обрисовывала контуры спины. Он поднял булавы, и на плечах и на шее напряглись мускулы. Он опустил булавы, и по спине будто перекатилась волна. Каждое движение обладало силой грации, исполненной поэтичности, чем-то абсолютно мужским, совершенно очаровательным – ив значительной степени возбуждающим.

Виктория вошла, закрыла дверь в коридор и спустилась по ступенькам в помещение. Мелкий белый песок, которым были посыпаны плиты, хрустел у нее под ботинками. Рейберн, должно быть, услышал звук ее шагов, потому что мгновение спустя он положил булавы на пол и обернулся. Он ничего не сказал, только едва заметно улыбнулся, словно прочел все нескромные мысли, мелькнувшие у нее в голове за последние две минуты. Она почувствовала, что краснеет под взглядом его ореховых глаз.

– Я решила поискать вас, – сказала Виктория, чтобы нарушить молчание.

– А почему вы решили, что я хочу, чтобы меня искали?

Виктория усмехнулась в ответ на его насмешку, ей удалось быть несерьезной, несмотря на исходившее от него недовольство.

– А почему вы решили, что для меня так важны ваши желания или нежелания? В договоре сказано, что неделю мы должны провести вместе, о чем, кстати, вы не преминули напомнить мне прошлой ночью, но не сказано, что вы будете оставлять меня в одиночестве.

Рейберн подошел к вешалке и повесил булавы.

– Ах, я только теперь понял свою ошибку. – Он взял полотенце с вешалки и вытер лицо. – Надеюсь, вам понравилось увиденное, вы не раскаиваетесь, что искали меня, потратив столько усилий?

– Очень понравилось, – промолвила Виктория. – Подумать только, у меня была такая возможность каждое утро, а я и не знала! Это стоит того, чтобы встать пораньше.

– Что же, цена довольно высока. Целый час вашего сна.

Виктория подавила улыбку.

– Это научит вас не напрашиваться на комплименты.

– Иначе могу получить пинок башмаком, не так ли?

– Вот именно.

Рейберн перебросил полотенце через плечо.

– У вас появилась причина искать меня? Виктория покачала головой.

– Скука. Я подумала, что, возможно, вам так же скучно, как мне.

Он усмехнулся:

– Трудно сказать, но откуда я знаю, насколько вам скучно? Во всяком случае, оставшуюся часть дня я не дам вам скучать.

– Неужели?

– Я велел кухарке приготовить еду для нашего пикника. Мы поедем верхом и устроим пир в Грачиной башне.

– Вы не забыли! – радостно воскликнула Виктория.

– Ведь я обещал. А теперь, если угодно, я провожу вас в «комнату единорога». Встретимся в парадном вестибюле через полчаса. У вас будет время переодеться.

– Отлично, – сказала Виктория.

– Тогда пойдемте.


Когда она вошла в парадный вестибюль, Рейберн ждал ее рядом с лакеем. Если не считать похожей на зонтик широкополой шляпы и шелкового шарфа, которым была обмотана шея до самого подбородка, Рейберн был одет элегантно, как и положено джентльмену, отправляющемуся на верховую прогулку. Она подошла, и он окинул ее взглядом.

– Терпеть не могу на женщинах костюмы для верховой езды, – заметил он.

Виктория приблизилась к нему, вкалывая последние булавки в шляпу.

– Вы считаете, что принадлежащее вам по праву место узурпировано мужской одеждой на леди?

Он улыбнулся и протянул ей руку.

– Я не настолько неуверен в себе. Просто мне кажется, что глупо сочетать костюм и корсет. Если буфы и кружевные оборки – это слишком, то такая строгость еще хуже. Что же касается вашей шляпы, – он устремил презрительный взгляд на украшенный перьями женский вариант цилиндра, – тут и сказать нечего, она говорит сама за себя.

Виктория оперлась о его руку и посмотрела на жесткий шелк сине-стального цвета, который виднелся из-под ее черного плаща. Это было, конечно, ближе и по цвету, и по фасону к ее собственному гардеробу, чем любое из остальных платьев, которые заказал для нее Рейберн.– А мне это нравится, – заявила Виктория, задев его за живое.

Рейберн лишь усмехнулся и кивком велел Эндрю открыть дверь.

Они вышли на гравийную аллею, и Виктория посмотрела на темные низкие облака. Казалось, сейчас не утро, а сумерки. «Так вот почему ему захотелось поехать сегодня утром», – подумала она. Дурному предчувствию в ее сердце соответствовало пасмурное небо.

Конюх подвел лошадей. Это были замечательные экземпляры, что ничуть не удивило Викторию. Рейберн не принадлежал к типу мужчин-охотников, но был требователен и достаточно горд, чтобы держать в своей конюшне только самых лучших лошадей. Она удивилась, увидев на гнедом хорошо начищенное дамское седло.

– Еще одно наследие вашего двоюродного деда? – спросила Виктория, скорее чтобы завязать разговор, чем из любопытства.

Рейберн пожал плечами:

– Принцесса была предназначена для Летиции, но уверен, вам эта лошадь вполне подойдет.

– Его зовут Принцессой? – удивилась Виктория.

– Настоящее имя у него другое. Прозвище Принцесса ему дал конюх в Четтерхэме. И оно прилипло к нему. – Рейберн поморщился. – Вы поймете, что я имею ввиду.

– А эта? – Молодая женщина указала на черную кобылку.

– У Аполлонии другого имени нет. – Он хмуро посмотрел на конюха. – Кажется, Стивен забыл принести подставку. Хотите, я подсажу вас?

– Настоящая леди должна садиться на лошадь без посторонней помощи. Иначе она не достойна называться леди.

Виктория взлетела в седло, раздув юбки. Оправила их и перебросила правую ногу через седло так, что обе ноги свисали слева. Потом взяла у конюха вожжи и кивнула. О, как она соскучилась по верховой езде! Ощущение сдержанной мощи под собой, летящая свобода тела. Не прошло и недели с тех пор, как она последний раз ездила верхом, а казалось, что целая вечность.

Рейберн с удовольствием посмотрел на нее и с легким изяществом сел на Аполлонию. Кобыла наклонила голову, скорее в знак приветствия, чем показывая свой норов, и он пустил ее шагом. Бок о бок они поехали по длинной аллее.

– Он всегда такой? – спросила Виктория, бросив на Принцессу неуверенный взгляд. Жеребец гарцевал – нет, семенил – по дороге, выгнув шею и высоко поднимая копыта.

Рейберн улыбнулся:

– Теперь поняли, почему его назвали Принцессой?

«Через полчаса он устанет от этого. Если не считать его склонности к тщеславию, это надежная лошадь. Виктория скорчила гримаску. – Я вовсе не боялась, что упаду.

– Вас никогда не сбрасывала лошадь? – поинтересовался Рейберн.

– Я практически родилась в седле – конечно, сбрасывала. – Она улыбнулась. – И не одна. А сколько пинали! Как-то раз я чуть не перекатилась через одну дерзкую кобылку.

– Настоящая наездница, – торжественно произнес он. – Полагаю, вы единственная в семье, кто ездит верхом.

– Как быстро вы догадались! Мать перестала ездить верхом еще задолго до моего рождения, у отца – подагра, а мой брат предпочитает носиться в легких экипажах по глухим переулкам, пугая местное население. Ну а я езжу верхом.

– Почти каждый день? – предположил он. Она посмотрела на склон голого холма, негостеприимно расстилавшегося внизу.

– Почти каждый день, несколько часов кряду. Некоторое время они молчали. Рейберн свернул на узкую тропинку. Принцесса наморщил нос и начал грызть удила, не желая идти по траве, но, поартачившись, все же пошел, только уши выдавали его недовольство.

– Это чтобы убежать от семьи? – спросил наконец Рейберн.

Виктория улыбнулась и впервые после вчерашнего ужина вновь ощутила доверие к Рейберну.

– Конечно же, нет. Я люблю ездить верхом с того дня, как отец посадил меня на моего первого пони. Мне было три года.

– И вы все еще помните об этом? Виктория кивнула.

– Это самое яркое воспоминание детства. Сначала мне было скучно, и я упрямилась, от пони дурно пахло, а в детской меня ждала красивая новая кукла. Конюх водил меня по кругу на корде, мне надоело, и я стала придумывать, как заставить их увести меня домой.– И тогда?

– Тогда мне отдали поводья, а конюх меня отпустил. И вдруг я оказалась самым свободным существом на свете. – Она улыбнулась своим воспоминаниям. – После этого меня невозможно было выгнать из конюшни, пришлось дать моей бедной няне крепкого маленького пони, чтобы она сопровождала меня на прогулках по парку. Но когда мне исполнилось семь лет и у меня появилась гувернантка, а няня присматривала за Джеком, я уговорила позволить мне ездить где захочу. Без няни, без гувернантки, без конюха, без горничной. Чтобы я чувствовала себя свободной.

– А что вам хотелось делать? Виктория рассмеялась:

– Бегать свободно, как краснокожие индейцы, мчаться по склону холма так, что сердце, казалось, летит впереди меня. Быть сумасшедшей и беззаботной, что не положено маленькой леди.

Рейберн пристально посмотрел на нее.

– В сущности, вы нисколько не изменились, верно? Виктория посерьезнела:

– Пожалуй, да.

Наступило молчание. Они пересекли вересковую пустошь, вереск и утесник касались их ног, цепляясь за одежду.

– Вы, конечно, не против галопа? – спросил Рейберн, прервав молчание.

Его попытка развеять ее плохое настроение была очевидна, и Виктория приняла ее с благодарностью.

– Это вызов? В ответ Рейберн пригнулся к седлу, его кобылка бросилась вперед легким галопом. Рассмеявшись, Виктория последовала за ним.

– Это нечестно! – крикнула она. – Я же не знаю, куда ехать!

Рейберн усмехнулся в ответ.

– Не все ли равно? – бросил он.

Виктория предоставила коню самому выбирать дорогу, и он поскакал галопом вслед за Рейберном.


Час спустя они выехали из узкой лесистой долины как раз в тот момент, когда упали первые капли дождя. Виктория спросила, почему они так долго добираются до развалин, ей казалось, что они совсем близко; Байрон ответил, что они на самом деле близко, если вскарабкаться на утес. Для менее проворных этот путь – единственный.

Виктория подняла голову. Впереди возвышалась громада Грачиной башни. Длинный гребень вел к разрушенному периметру старинной крепости. С того места, где они находились, было видно, что очертания холма имеют слишком правильную форму, чтобы быть естественными, и что плоский гребень – это остатки дороги, проложенной по насыпи.

Только когда Рейберн с улыбкой повернулся к ней, Виктория поняла, что остановилась.

– Ну? – спросил он.

– Чего вы ждете? Ведите дальше, прежде чем дождь примется всерьез.

Рейберн пустил лошадь шагом по направлению к нависающему над вересковой пустошью черному призраку башни.

Виктория не ощутила ни волнения, ни даже любопытства, однако пока они приближались к башне, у нее вновь появилось дурное предчувствие, которое она испытала накануне. Башня все меньше и меньше походила на постройку и все больше на ствол какого-то огромного каменного дерева, которое росло прямо из земли, из холма. Сооружение это было впечатляющих размеров, но в обрушившемся крепостном валу обнаружилось больше теней, чем должно было быть, больше провалов и вершин, чем можно было ожидать, учитывая его величину. Эта надменная твердыня словно бросала ей вызов, как бросала вызов окружающему пейзажу, возвышаясь на фоне затянутого тучами неба. И снова у нее появилось странное ощущение, что ответы – здесь, среди этих камней, только бы она могла, их понять. Эти камни и тени звали ее, но в то же время отталкивали.

Она невольно посмотрела на герцога, едущего впереди, и в голове у нее мелькнула мысль. Виктория попыталась прогнать ее, но мысль снова возвращалась.

Лошадиные копыта цокали по полузаросшим травой булыжникам, когда они поднимались по гребню к башне.

– Ее разрушили во время гражданской войны, – проговорил Рейберн. – Однако уже тогда она была необитаема целое столетие, но поскольку замок был не защищен, мои предки – сторонники короля – обосновались в Грачиной башне.

Виктория ничего не сказала, глядя на крепость и пытаясь предположить, какую брешь пробила пушка, а какую часть разрушило время. Когда они поднялись наверх, редкие капли дождя превратились в морось. Прямо перед ними поднималась квадратная башня, а немного в стороне появилась вторая каменная постройка, низкая и длинная, невидимая снизу из-за изгиба холма. Еще более удивительным оказалось то, что половина крыши этого строения была крыта соломой.

– Идите сюда, – сказал Рейберн и спешился, загадочно улыбаясь.

Он провел лошадь через дверной проем в низкой постройке, и копыто лошади тупо загрохотало, задев полускрытый камень. Виктория заглянула в полумрак, пытаясь рассмотреть, как велико расчищенное пространство внутри, но там было бы темно даже при безоблачном небе. Виктория спешилась и последовала за герцогом.

Глава 15

Виктория замешкалась в дверях, щурясь, а Байрон смотрел из дальнего угла комнаты. «Никогда не прыгнет в неведомое», – насмешливо подумал он, когда ее глаза наконец остановились на нем, и она завела лошадь внутрь.

– По-моему, вы говорили, что башня пустует уже двести лет, – произнесла Виктория, подходя к нему и оглядывая провисающую крышу.

Байрон взял повод ее лошади и привязал к коновязи рядом со своим.– Так и было. – Он ослабил подпруги и потрепал каждую лошадь по холке. – Но во время выпаса овец слишком велико было искушение использовать это строение как убежище для пастухов.

Рейберн жестом указал на противоположный конец комнаты, где виднелся круг кострища под отверстием в крыше, а к стене была придвинута койка.

– Ах! – сказала Виктория, скривив губы в усмешке. – Я половину жизни провела в деревне и только теперь поняла, что ничего не знаю о посевах, овцах и отелах, из которых состоит жизнь арендаторов в нашем поместье.

Байрон усмехнулся, представив себе Викторию в ночном одеянии, которая бежит в сарай посмотреть, как в первый раз ягнится отборное поколение овец, или отчаянно пытается спасти любимую кобылу.

– Не многие леди знают о таких вещах. И не все джентльмены. Зачастую даже те, у кого более пятисот акров земли.

Улыбка Виктории стала мягче, в ней появилось любопытство.

– Но вы знаете. Байрон пожал плечами.

– Я должен был чем-то заниматься в молодые годы, не только дебоширить, и поскольку двоюродный дед предоставил в мое распоряжение четыре мелких поместья, с удовольствием воспользовался этим. – Рейберн бросил на Викторию взгляд. – Пошли. Вы хотели посмотреть Грачиную башню, а пока видели только пристройку.– Охотно, – сказала Виктория, обмотав вокруг запястья подол своей длинной узкой юбки для верховой езды. – Позвольте спросить, сколькими поместьями владеет герцог Рейберн?

Байрон остановился и предложил ей руку.

– Девятью, включая Рейберн-Мэнор. Владею также несколькими кварталами в Лондоне и полудюжиной почти ничего не стоящих особняков в Бате. – Она легко положила руку, обмотанную шелком юбки, на его локоть, и ее кисть в мягкой замшевой перчатке осторожно легла на его запястье. – Земли все еще обширные, хотя только пять поместий остаются открытыми для меня.

– Вот как? А что случилось с остальными? – спросила Виктория, не отрывая взгляда от развалин башни.

Байрон ответил, исподтишка наблюдая за ее реакцией:

– Одно я снес. Оно и в лучшие свои времена мало чем могло похвастаться, а потом вообще стало непригодным для жилья. Второе сдал обувному фабриканту из Лондона, который хотел иметь неподалеку деревенское поместье для поддержания своих общественных амбиций. В третьем теперь школа для мальчиков. В четвертом – сыроварня.

Виктория удивленно взглянула на него:

– А я полагала, учитывая вашу привязанность к этому замку, что вы не захотите расставаться с другими поместьями.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13