Современная электронная библиотека ModernLib.Net

История рода Пардальянов (№4) - Заговорщица

ModernLib.Net / Исторические приключения / Зевако Мишель / Заговорщица - Чтение (стр. 12)
Автор: Зевако Мишель
Жанр: Исторические приключения
Серия: История рода Пардальянов

 

 


— Ах, — пролепетал кардинал, — что я слышу, Ваше Святейшество?!

— Господи, я, кажется, проговорился… но больше ни слова… будем считать, вы ничего не слышали… продолжайте, мой добрый друг, продолжайте…

— Так вот, Ваше Святейшество, самое простое — воспользоваться собранием заговорщиков…

— А Гиз? — спросил папа, и глаза его блеснули.

Ровенни удовлетворенно улыбнулся:

— Герцог де Гиз явится на церемонию со своими приближенными… Его должны предупредить накануне — не раньше и не позже… И знаете, кому поручено оповестить герцога? Мне, святой отец!

— И что же? — спросил папа, делая вид, что не понял.

— Я просто-напросто ничего не стану сообщать Гизу.

Сикст V воздел к потолку руки и воскликнул:

— Господи, благодарю Тебя за то, что вернул достойного кардинала Ровенни в лоно церкви… Пусть тиара увенчает его благородную главу… главу предателя, иуды и лжеца!

Последние четыре слова Сикст произнес про себя, так что Ровенни остался в полной уверенности: папа благоволит к нему, а папская тиара вот-вот будет возложена на его голову.

— Весь вопрос в том, — продолжал кардинал, — сможет ли Ваше Святейшество…

— Не беспокойтесь, друг мой! Господь сотворит чудо и придаст мне силы. Впрочем, есть надежные люди… они помогут…

— Добавлю, Ваше Святейшество, что я употребил все мое влияние на то, чтобы поколебать заговорщиков… многие размышляют, сомневаются… они на перепутье…

— Прекрасно, прекрасно… Так где состоится собрание? В Париже?

— К счастью, нет, место выбрали уединенное, но неподалеку от столицы… один маленький монастырь на Монмартрском холме.

— Очень хорошо… я заранее пошлю туда моего человека.

— А как мы его узнаем?

— По кольцу. Я дам ему такое же кольцо, как дал вам. Теперь, дорогой Ровенни, мне осталось лишь узнать день… сообщите же дату…

— Именно за этим я и пришел.

— Когда же?

— Завтра! Если завтра в десять утра Ваше Святейшество посетит монастырь на Монмартре, вы застанете там всех мятежных кардиналов и епископов.

Лицо Сикста V как-то странно передернулось, и Ровенни не без страха спросил:

— Я и те, кто готов вернуться на путь истинный, должны дождаться вас, Святой Отец?

— Да! — твердо ответил папа. — Я явлюсь обязательно, даже если мне станет совсем худо — Господь придаст силы!

— Значит, сначала приедет ваш посланник и предъявит кольцо, а потом и вы сами, Святой Отец?

— Вы выполните любой приказ моего человека. Считайте, что распоряжения исходят от меня лично.

Кардинал Ровенни пал на колени, папа благословил его, и приближенный Фаусты покинул мельницу. У подножья холма Сен-Рок Ровенни сел на лошадь и направился в сторону Нового моста. Но перед тем как уехать, он обернулся, взглянул на мельницу и прошептал:

— Папа! Через два месяца я стану папой! Он думает, что протянет еще шесть месяцев… Но для этого нужно чудо, а времена чудес давно прошли!

Кардинал Ровенни поскакал в город. У городских ворот он что-то сказал стражникам, те поспешно опустили подъемный мост, и вскоре кардинал уже затерялся на парижских улицах.

…Едва гость вышел из комнаты, как согбенный старец выпрямился, стремительно поднялся с кресла и усмехнулся:

— Как же легко обманывать людей! Стоит пообещать — и они самого Господа предадут… Иуда! Обманщик! Какой из тебя папа! Потерпи — я еще жив! Шесть месяцев? Шесть лет подожди! Терпение, мой милый Ровенни, терпение, клянусь Мадонной! И вы потерпите, предатели! Погодите, приедете в Рим, я вас всех похороню — как положено, со всеми почестями! Мерзавцы. Эй, Каэтан!

Папа ударил молоточком в серебряный гонг, и в комнате появился Каэтан, доверенное лицо папы Сикста V. Читатели встречались с ним в начале нашего повествования во дворце Екатерины Медичи.

— Сколько у нас людей? — спросил папа.

— Двадцать, но можно вооружить лакеев — будет тридцать пять.

— Хватит и двадцати. Пусть приготовятся — завтра поедут сопровождать меня. А тебе, Каэтан, я поручу одно дело, дело рискованное…

— Моя жизнь принадлежит Господу и вам.

— Хорошо. Ты выедешь пораньше туда, куда я прикажу. Среди присутствующих найдешь одну женщину… именем Всевышнего и именем папы римского ты арестуешь эту женщину.

— Арестую, — холодно произнес Каэтан. — Кто она?

— Фауста, — ответил Сикст V.

Глава XV

ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ ОКТЯБРЯ 1588 ГОДА

С восьми утра кардинал Фарнезе ожидал в доме на Гревской площади посланца Фаусты. Мрачный мэтр Клод ходил из угла в угол. Он уже приготовился к отъезду: надел кожаную кирасу, дорожные сапоги, широкий плащ. К поясу его был прикреплен кожаный кошель, в котором лежал флакон с ядом.

«Как бы я хотел жить рядом с ней! — размышлял Клод. — Она будет счастлива… А я? Я ведь ничего плохого не сделал. Разве я виноват, что отец и дед передали мне свое ремесло? Я же переменился. Улыбка невинного ребенка помогла мне понять, что убивать грешно, и я отложил топор… Но все равно я остаюсь тем, кем был — присяжным парижским палачом. Если об этом узнает герцог Ангулемский, он откажется от нее… Ему будут мерещиться пятна крови на руках Виолетты… Я должен умереть… но сначала мне нужно убедиться, что она счастлива, что она в безопасности… а потом настанет очередь моего флакончика с ядом!»

Принц Фарнезе сидел у открытого окна. Теперь он мог спокойно смотреть на Гревскую площадь, с которой у него были связаны такие страшные воспоминания. Ему казалось, что все несчастья остались позади… Он встретится с Виолеттой и Леонорой, заберет их с собой, в Италию…

Как и велела Фауста, Фарнезе надел кардинальское облачение. Он очень надеялся, что в последний раз носит церковную одежду. Через несколько часов он будет уже не епископом Пармы и Модены, а только принцем Фарнезе. Он обретет право любить, иметь семью, быть отцом и супругом!..

Небо над Парижем сияло голубизной, прохладный ветерок шелестел в кронах тополей, что росли на набережной Сены. Такие прекрасные дни бывают иногда осенью, когда природа словно подносит человеку последний подарок. В голубом небе проносились легкие белые облачка, и кардиналу Фарнезе казалось, что восходящее солнце улыбается ему, приветствуя начало новой жизни…

Итак, один из двух обитателей дома готовился к смерти, а другой рвался навстречу счастью.

Вдруг кардинал встал и произнес:

— За нами пришли!

Голос его звенел радостью. Клод вздохнул и подошел к окну: у дверей дома остановилась закрытая карета, и чей-то хриплый голос приказал:

— Спускайтесь!

Оба вышли на площадь, и какой-то человек вручил Фарнезе записку:

«Следуйте за подателем сего и выполняйте его указания. «

— Садитесь в экипаж, монсеньор! — произнес посланец Фаусты.

Фарнезе и Клод разместились в карете. Но двинулась она не ко дворцу Фаусты, как полагал кардинал, а в сторону Монмартрских ворот. Выехав за городские стены, экипаж направился к бенедиктинскому монастырю. У Фарнезе не возникло никаких подозрений. Ехали они без всякого эскорта: только пассажиры да за кучера человек, доставивший записку. По дороге они никого не встретили. Утро было ясным, тихим, спокойным. Без всяких происшествий карета достигла главных ворот монастыря. Фарнезе и Клод вышли из экипажа, и их провожатый обратился к принцу:

— Простите, ваше преосвященство, но мне поручено привезти в аббатство одного только кардинала Фарнезе.

— Вы слышали, мэтр Клод? — сказал обрадованный кардинал.

— Ничего не поделаешь! — вздохнул бывший палач, — Я тут подожду, под дубом.

Фарнезе кивнул и пошел за посланцем Фаусты. Тяжелые ворота закрылись за ними. В обители царили покой и тишина. Фарнезе сгорал от нетерпения, а незнакомец неторопливо вел его мимо монастырских построек, по тропинке через огороды, к заброшенному садовому павильону…

— Войдите, монсеньор, — произнес человек.

Фарнезе с волнением узнал то самое место, где когда-то виделся с Леонорой. Он отворил дверь и застыл на пороге: в помещении находилось десятка полтора человек. Всех их кардинал прекрасно знал: епископы в фиолетовом облачении, кардиналы — в красном. Все смотрели на него мрачно и настороженно. Ему сразу вспомнилась та ужасная ночь, когда они обрекли его с Клодом на мучительную смерть от голода. Князья церкви сидели в расставленных полукругом креслах, а над их головами, на стене, висело огромное распятие.

Фарнезе поискал глазами Фаусту, но не нашел ее. Он еще улыбался, но в его сердце уже закралась тревога. Кардинал, здороваясь, обошел всех присутствующих, но ни один из них не ответил ему. Все молчали, неодобрительно глядя на вновь прибывшего.

— Господа, — растерялся кардинал, — признаться, я ожидал другого приема… мне странно, что я вижу враждебность на ваших лицах.

Тут один из епископов поднялся и произнес:

— Кардинал Фарнезе, вы ошибаетесь. Мы не настроены враждебно, мы лишь скорбим, что наши ряды покидает такой достойный человек.

Фарнезе с облегчением вздохнул. Кажется, он напрасно перепугался…

— Соблаговолите подождать, — продолжал державший речь епископ, — мы ждем его преосвященство кардинала Ровенни. Без него не может начаться церемония освобождения от сана, ради которой мы собрались здесь.

Фарнезе низко поклонился. В этот момент распахнулась дверца, которую кардинал прежде не заметил, и вошел кардинал Ровенни. Он казался бледным и взволнованным. При его появлении все встали и повернулись лицом к распятию, а Ровенни начал читать молитву.

Фарнезе, как и остальные, преклонил колени. Он молился, молился страстно, от всей души. Ровенни закончил, и кардиналы и епископы, встав с колен, удалились через ту самую дверь в глубине павильона. Фарнезе недоумевал.

— Что происходит? — пробормотал он. — Где Ее Святейшество? Ведь только в ее власти…

— Не волнуйтесь, — прервал его Ровенни. — Потерпите. Все будет так, как договорились.

— А как же мое освобождение от сана? Почему мы остались вдвоем?

— Церемония состоится. Но сейчас, наедине, я хочу спросить вас, Фарнезе, вот о чем: вы уверены в своем решении?

— Что вы имеете в виду, Ровенни? Вы же меня давно и хорошо знаете…

— Именно поэтому я и спрашиваю: «Фарнезе, вы действительно хотите покинуть лоно церкви?» Ведь вы глубоко преданы религии!

— Я принял решение, — твердо ответил кардинал. — Наша повелительница должна была объяснить, на каких условиях я согласился отправиться в опасное путешествие в Италию.

Ровенни внимательно выслушал собеседника, потом подошел поближе и произнес вполголоса:

— Вы знаете, я люблю и ценю вас. Но, с другой стороны, вам известно, что церковь по доброй воле никогда не лишит своего служителя сана… Фауста пообещала освободить вас от священных обетов, но она замышляет богохульное действо, на которое не отважился бы ни один папа…

— Как-то странно вы говорите, — прошептал удивленный Фарнезе.

— Будьте искренни, — торопливо проговорил Ровенни, озираясь на дверь, — пока еще не поздно, скажите, с какой миссией вас посылают в Италию… торопитесь… минуты бегут… время уходит.

— Я еду туда для того, чтобы поговорить с нашими сторонниками, подбодрить колеблющихся, пригрозить тем, кто склоняется на сторону Сикста.

— И это все?

— Все! — ответил Фарнезе.

— Что же она обещала вам взамен?

Фарнезе молчал. Страх волной затопил его. Он еще не услышал ничего страшного, однако явственно чувствовал запах предательства.

— Говорите же! — и Ровенни схватил кардинала за руку. — Через минуту будет поздно!

— Хорошо, — согласился Фарнезе. — За то, что я съезжу в Италию, мне обещано…

В этот момент откуда-то снаружи до них донесся жалобный стон… затем душераздирающий крик прорезал тишину… и все стихло.

— Поздно! — прошептал Ровенни.

— Что это? Вы слышали? — спросил испуганный Фарнезе.

— Послушайте старого друга, — доверительно заговорил Ровенни, — послушай меня, Фарнезе, вернись в лоно истинной церкви, отрекись от схизмы [6], обратись к Сиксту V с просьбой о прощении…

Но Фарнезе не слышал слов Ровенни. Он ошеломленно повторял:

— Что это было? Там кто-то стонал и кричал… А теперь, слышите, тихонько плачет…

— Да перестань же! — воскликнул Ровенни. — Скоро умрет Сикст. Я знаю, кого изберет конклав, руководствуясь завещанием старого Сикста. Уверен, его посмертная воля будет выполнена… Фарнезе, пришло время! Примирись с умирающим папой, примирись и с его преемником!

Кардинал медленно провел рукой по лицу и произнес:

— Ровенни, неужели вы предлагаете мне это? Я просто не верю своим ушам…

— Я предлагаю тебе богатство, почести, величие… Фауста ничего этого не даст… и ты, Фарнезе, первый среди нас понял, что она лжет… ведь ты первым отказался поддерживать ее… Итак, решай… твое слово…

— Фауста обещала, что я обрету счастье и любовь, — медленно произнес Фарнезе, — она для меня — ангел Божий, потому что благодаря ей я смогу жениться, стану отцом семейства. Она возвращает мне женщину, которую я обожаю, и наше дитя… нашу дочь…

— Вашу дочь! — ледяным тоном повторил Ровенни.

И в душу кардинала снова закрался необъяснимый страх. Фарнезе попытался одолеть это чувство и заговорил подчеркнуто твердо:

— Конечно, Фауста обещала вернуть мне дочь… Она дала слово, и я…

Ровенни рассмеялся:

— Слово? Слово Фаусты? И ты ей веришь? Прислушайся же!

В тишине медленно поплыл колокольный звон. Леденящие душу удары погребального колокола заставили Фарнезе вздрогнуть.

— Отходная… — удивленно прошептал он. — Но кому? По ком он звонит?

— Слушай! Слушай же! — и Ровенни сильно сжал ему руку.

Голоса за стеной торжественно и протяжно затянули погребальное песнопение. Фарнезе рывком высвободил руку и закричал, объятый ужасом:

— Кого отпевают? Кто умер? Кому отходная?

Но голос его потонул в мрачных звуках похоронной церемонии.

— Ну, Фарнезе! — с нескрываемой иронией произнес Ровенни. — Иди, иди же туда! Твоя госпожа Фауста ждет тебя там, за дверью… Иди, попроси ее вернуть тебе возлюбленную и дочь!

— Моя дочь! — взревел Фарнезе.

Он хотел подбежать к двери, но ноги не слушались его. Собравшись с силами, Фарнезе шагнул вперед, чувствуя, что вступает в мир смерти, в мир кошмара и неизъяснимого ужаса. Но он все еще не верил, все еще цеплялся за последнюю надежду…

— Моя дочь! — повторил кардинал.

Рыдания душили его. Он споткнулся и едва не упал, а затем налег на дверь и распахнул ее. На мгновение Фарнезе застыл на пороге: он был бледней покойника, волосы у него стояли дыбом, руки тряслись. Ему казалось, что голову сжимают невидимые железные обручи, а сердце вот-вот разорвется.

Он сделал три шага вперед, он ничего не понимал… Его разум отказывался поверить тому, что видели его глаза. И еще раз голосом, в котором уже не осталось ничего человеческого, простонал Фарнезе:

— Моя дочь!

Перед ним действительно была его дочь! Его Виолетта! Это ей бил отходную колокол, заставляя несчастного кардинала вспоминать давние события на Гревской площади, когда вот так же звучал похоронный звон во время казни Леоноры… Сегодня, этим ясным и солнечным осенним утром, в монмартрском монастыре бенедиктинок заживо отпевали его Виолетту…

На площадке, среди мраморных руин часовни, полукругом сидели епископы и кардиналы, сторонники Фаусты. А в центре в роскошном по-восточному наряде, под парчовым балдахином с золотой бахромой восседала сама Фауста — прекрасная, зловещая и… отталкивающая. Ее черные сияющие глаза были странно спокойны… Фауста-властительница, Фауста-папесса — вот какой увидел ее Жан де Кервилье, принц Фарнезе.

Перед ней возвышался огромный старый крест: его дерево потемнело от дождей и местами покрылось мхом… гирлянда бледных роз обвивала поперечную перекладину. Это настоятельница монастыря Клодина де Бовилье приказала повесить на крест цветочную гирлянду — то ли из какого-то языческого суеверия, то ли из-за извращенного чувства красоты.

А на кресте была распята девушка… Руки ее привязали к перекладине, ноги — к столбу; на ней было только тонкое льняное платье. Она уже потеряла сознание, а может, ее опоили каким-то зельем… может, девушка уже умерла… На кресте висела Виолетта, дочь кардинала Фарнезе!

Вся эта чудовищная сцена, являвшая собой странную смесь великолепия и отвратительной жестокости, предстала перед глазами Фарнезе в тот самый миг, когда он распахнул дверь павильона. Нечеловеческий вопль, вырвавшийся из груди де Кервилье, заставил присутствующих обернуться. Вместе со всеми повернулась лицом к кардиналу и женщина, стоящая у трона Фаусты… И в ту же секунду ее крик, в котором звучала страшная мука, заглушил голос кардинала. Женщина бросилась к нему, и руки ее вцепились в кардинальское облачение — так годы назад в Соборе Парижской Богоматери кинулась к принцу Фарнезе Леонора де Монтегю.

Кардинал задохнулся, захрипел и замолк. Леонора, разъяренная и прекрасная, как львица, устремила взор на Фарнезе. В ее взгляде читались и бешенство, и ненависть, и сомнение, и отчаяние. Потом женщина медленно повернулась к Жанне Фурко, стоящей на коленях рядом с крестом.

— Вот наша дочь! — прошептала Леонора. — Жан!.. Жан Фарнезе, вот наша дочь!

— Нет, — ответил кардинал. — Наша дочь там!

И он протянул руку к кресту.

— Вот Виолетта, вот наша девочка!

— Цыганка? Эта презренная цыганка?

— Да. Это наша Виолетта!

Леонора устремила взор к кресту. Руки ее дрожали, неописуемое изумление читалось на лице. Вскоре оно сменилось выражением ужаса.

— Моя дочь?! — пролепетала Леонора. — Правда? Не может быть! Но я узнаю, узнаю мое дитя!.. Помогите, помогите же, надо снять ее с креста! Может, она еще жива… Подожди, доченька моя, подожди… твоя мать сейчас спасет тебя…

Кардинал Фарнезе не двигался с места. Он попытался собрать все силы и сделать хотя бы один шаг, но это ему не удалось. Крик рвался из его груди… но голоса не было… На лице кардинала жили только глаза.

Он смотрел на свою любимую, на свою обожаемую Леонору… Он забыл о кресте, забыл о дочери: Леонора здесь, она говорит с ним, она узнала его!

А мать тем временем кинулась к распятию и приникла к ногам дочери. Она не плакала, не стонала. Речь ее была сбивчивой, слова вырывались из груди толчками, словно кровь из смертельной раны. Леонора целовала маленькие босые ступни Виолетты, посиневшие от стягивавших их веревок. Потом она обхватила столб и с поразительной для столь хрупкого создания силой попыталась вырвать его из земли.

Она то и дело недоуменно и умоляюще оглядывалась на мрачные лица кардиналов, на недвижную Фаусту и повторяла, ничего не понимая в происходящем:

— Помогите же… ради Бога… помогите… она еще жива… я спасу ее… Господа, помогите же матери… я никогда не видела своей дочери, не знала, кто она… Но я люблю ее, так люблю… Подожди, доченька, потерпи еще немного…

Она вновь взялась за врытый в землю столб, но тут силы оставили ее и несчастная Леонора распласталась в пыли… Однако руки ее продолжали обнимать основание креста. Внезапно она приподнялась на колени, возвела глаза к дочери… и снова упала. Дыхание ее прервалось… Цыганка Саизума, женщина в красной маске, была мертва.

Когда кардинал Фарнезе увидел, как его возлюбленная вновь рухнула на землю, он сразу понял, что больше ей не подняться. Он сделал шаг, второй, склонился над мертвым телом Леоноры, взял ее на руки, прижал к груди и тихо произнес:

— Умерла!

И такая горечь и такая ненависть прозвучали в его голосе, что солдаты, вооруженные алебардами и охранявшие трон, попятились, а кардиналы опустили глаза.

Фарнезе поцеловал губы любимой и бережно опустил ее на землю, а затем выхватил кинжал и вскричал, указывая на Фаусту:

— Будь ты проклята! Будь проклята! Я расправлюсь с тобой!

Он хотел броситься к ней, чтобы убить, но ноги опять не послушались его. И вдруг кардинал понял, что жить ему больше незачем, ибо все в нем уже умерло. Тогда он медленно поднял руку с кинжалом и пронзил себе грудь, а потом, собрав остатки сил, обнял свою мертвую возлюбленную… и успокоился рядом с ней навеки…

Жан де Кервилье наконец-то соединился с Леонорой де Монтегю… соединился в смерти!

Кардиналы, присутствовавшие при этом зловещем спектакле, пытались казаться бесстрастными, но на них словно повеяло замогильным холодом. Кое-кто встревоженно поглядывал то на Фаусту, то на кардинала Ровенни. А тот все время озирался и еле слышно шептал:

— Но где же Сикст? Почему его нет? Куда подевался посланник папы?..

Увидев, что Леонора и Фарнезе погибли, Фауста удовлетворенно улыбнулась.

«Отлично! — сказала она себе. — Люблю, когда мои замыслы удаются. Сейчас Моревер приведет сюда остальных, а потом явится Гиз и разделается с ними!»

Фауста неспешно поднялась, и яркие лучи утреннего солнца осветили ее тяжелый, роскошный наряд. Она казалась персонажем из какого-то чудовищного сна — олицетворением могущества абсолютной Власти, безжалостной и бесчеловечной. Можно было подумать, будто в ней воплотился древний Рок, которому не знакомы ни любовь, ни жалость, ни гнев, ни сострадание. Ровным спокойным голосом Фауста произнесла:

— Помолимся же за души этих несчастных и попросим Господа простить предательство кардинала Фарнезе. Всевышний поразил изменника, и так погибнут все те…

Внезапно Фауста замолчала. Губы ее побелели, взгляд остановился. Она смотрела на монастырскую стену шагах в двадцати впереди себя. Потом она вздрогнула, и из груди ее исторгся отчаянный вопль. Фауста выкрикнула всего одно слово, одно имя:

— Пардальян!

В тот же миг шевалье де Пардальян соскочил со стены и оказался в обители. За ним спрыгнул Карл Ангулемский. Пардальян шагнул к Фаусте:

— Мне кажется, сударыня…

Вопль ужаса прервал его речь — это Карл Ангулемский увидел на кресте несчастную Виолетту. Герцог кинулся к своей невесте, а Фауста приказала солдатам:

— Охрана! Схватить обоих.

Шевалье, не обращая внимания на вооруженных людей, продолжал:

— Итак, сударыня, я то и дело застаю вас с поличным прямо на месте преступления, когда вы кого-нибудь убиваете. Так было на улице Сен-Дени, так было на берегу Сены, так было в Шартрском соборе. Правда, я, к счастью, появляюсь вовремя. Вот и сейчас, надеюсь, я не опоздал… Назад, слышите?! — крикнул шевалье солдатам и вытащил шпагу.

Стражники наступали на него. Как раз напротив шевалье оказался кардинал Ровенни. Жан сделал резкий выпад и клинком почти коснулся груди итальянца. Пардальян уже собирался нанести следующий удар, но, пораженный, остановился — Ровенни и не пытался уклониться от острой стали, он застыл перед шевалье в низком поклоне!

Затем Ровенни бросил несколько слов командиру охраны, и солдаты отступили. А кардинал прошептал, обращаясь к Пардальяну:

— Жду ваших приказаний… Скорей!

Что случилось? Каких приказаний? Шевалье ничего не понимал. Он и забыл, что на его руке сияло золотое кольцо, кольцо особой формы, полученное им почти полгода назад на мельнице на холме Сен-Рок от некоего господина Перетти. (Читатель, мы надеемся, помнит, какую услугу оказал тогда наш герой старику, назвавшемуся мельником. )

Ровенни заметил блеснувшее золото кольца как раз в тот момент, когда шпага Пардальяна едва не пронзила ему грудь, и решил, естественно, что перед ним — долгожданный посланец Сикста V: ведь именно такой перстень и показывал ему вчера Его Святейшество.

— Жду ваших приказаний! — нетерпеливо повторил Ровенни.

— Арестуйте этого человека! — закричала Фауста. — Ровенни! Охрана! Что вы делаете! Предатели! Предатели!

— Приказаний?! — все еще недоумевал шевалье, но на всякий случай велел: — Задержите эту женщину… а там посмотрим!

Разъяренная Фауста сошла с трона и шагнула к Пардальяну, но в эту минуту кардиналы затянули гимн во славу папы. И пораженная Фауста остановилась, прислушиваясь:

Domine, salvum fac

Sixtum Quinturri

Pontificem Summum…

Et exaudi nos in die

Qua vocaverimus te!..

Фауста поднесла руку ко лбу. Глаза ее сверкнули, подобно молнии. По телу пробежала дрожь. Охрана окружила свою же повелительницу! А кардиналы и епископы, укрывшись за спинами солдат, пели папский гимн, открыто признаваясь в измене!..

— Предатели! Предатели! — шептала Фауста.

Но даже в эту минуту она сохранила царственную осанку и горделивое достоинство.

А со стороны ворот донесся звук фанфар, и три десятка вооруженных людей строем вышли на площадку.

— Герцог де Гиз! — обрадовалась Фауста. — Ко мне, сюда, герцог!

— Кардинал Каэтан! — воскликнул Ровенни. — Его Святейшество Сикст Пятый!

Фауста подняла взгляд, посылая небу проклятье, а потом опустила голову и осталась стоять недвижно, словно каменная статуя. Более она не произнесла ни слова.

Вся эта сцена (с того момента, как Пардальян соскочил со стены) длилась не более минуты. Убедившись, что по непонятным причинам поведение окружающих изменилось, шевалье убрал шпагу в ножны и проворчал:

— Чтоб меня повесили вверх ногами, как покойного Колиньи, если я хоть что-нибудь понимаю!.. Однако же достойный господин Пикуик заверял нас, что в монастыре мы обнаружим нашу певицу…

Пардальян обернулся и только теперь увидел то, что сразу заметил герцог Ангулемский. Взор шевалье мгновенно охватил и увитый цветами крест, и распятую девушку, и Карла, потерявшего сознание и ничком лежавшего на земле, и два трупа, застывшие в посмертном объятии.

Пардальян ринулся к кресту и могучими руками обхватил столб, стараясь раскачать и, приподняв, свалить его. Дерево трещало, но не поддавалось. А на площадке тем временем появился старец в скромном наряде горожанина, и хор кардиналов и епископов запел еще громче:

Domine, salvum fac

Sixtum Quintum!

Князья церкви пали ниц, только одна Фауста осталась стоять. Ее глаза встретились со взглядом Сикста.

— На колени, о женщина, объятая гордыней! — произнес папа, простирая руку то ли для благословения, то ли для проклятия.

— Отступник, — ответила Фауста. — мою гордыню тебе не сломить!

Пардальяну наконец-то удалось раскачать и наклонить крест. Он осторожно опустил распятие на землю, моментально разрезал веревки, опутывавшие руки и ноги Виолетты, и приложил ухо к ее груди.

Придя в себя, Карл Ангулемский на коленях подполз к Виолетте. Ему показалось, что она мертва, и он почувствовал, что сердце его вот-вот разорвется… Безысходная скорбь охватила душу юного герцога… Но Пардальян сказал Карлу лишь одно слово, и это слово придало молодому человеку сил:

— Жива!

Карл огляделся и только тут заметил у подножия креста тело Леоноры. Он даже не узнал цыганку… впрочем, в эту минуту он не узнал бы и родную мать. Герцог наклонился, поднял лежавший рядом с женщиной пестрый, расшитый побрякушками цыганский плащ и завернул в него свою возлюбленную.

Карл забыл обо всем, он не обращал внимания даже на Пардальяна. В голове у него была только одна мысль: бежать, бежать из этого проклятого места! Он взял девушку на руки и направился в сторону монастырского здания. Никто не стал останавливать герцога.

Пройдя через весь двор, Карл подошел к главным воротам и внезапно почувствовал, что силы его иссякают. Перед глазами плыл красный туман, ноги подкашивались. Он прошептал что-то неразборчивое… земля неодолимо потянула его к себе. Карл Ангулемский упал, не выпустив из рук свою драгоценную ношу…

Глава XVI

У СТЕН МОНАСТЫРЯ

Чтобы распять на кресте Виолетту, Фаусте нужен был палач, и она его нашла. Палачом стал цыган Бельгодер, отец той, что теперь называли Жанной Фурко… отец Стеллы. Чтобы заставить Бельгодера согласиться, Фауста убеждала его:

— Одна из твоих дочерей умерла… но вторая жива. Если погибнет Виолетта, ты увидишься со Стеллой.

В свирепой и дикой душе цыгана жила не только отцовская любовь, но и страшная ненависть к мэтру Клоду… Ее вполне хватило для того, чтобы цыган принял решение.

Итак, в назначенный час Бельгодер явился в аббатство. Привели, точнее принесли Виолетту, потому что идти она не могла: видимо, ее заранее чем-то опоили. Бельгодер не колеблясь схватил несчастную, привязал ее к кресту и, с помощью стражников, опустил основание столба в вырытую накануне яму. Фауста одна наблюдала за подготовкой церемонии. Лишь дюжина солдат окружала площадку. Леонора и Жанна Фурко были заперты в доме. Кардиналы также еще не появились.

Скоро Бельгодер закончил.

— Прекрасно, — сказала Фауста, — можешь идти. Подожди меня за воротами монастыря.

— Где Стелла? — спросил Бельгодер и так посмотрел на Фаусту, что той стало ясно: если она не выполнит свое обещание, это человек убьет ее.

Но Фауста действительно намеревалась вернуть цыгану дочь — ему-то она не солгала.

— Послушай, — сказала она, — я никогда не даю клятв. Клятвы оскорбляют Господа… Верь мне и жди, жди там, где я велела. Через час ты увидишь дочь. Но если ты попытаешься шпионить за мной, то увидишь, как твоя дочь заменит на кресте девчонку, которую ты только что распял…

Кончив говорить, Фауста повернулась спиной к Бельгодеру и, не обращая больше на него внимания, медленно поднялась по ступеням к мраморному трону. Цыган постоял молча, что-то мрачно обдумывая, потом произнес страшное проклятие и удалился. Он прошел через огороды и, подчиняясь приказу Фаусты, вышел из монастыря.

Вскоре Бельгодер увидел, как у главных ворот остановилась карета. Он сразу узнал двух мужчин, вышедших из экипажа: это были кардинал Фарнезе и мэтр Клод.

Мы знаем, что в монастырь вошел только Фарнезе, а Клод сел в тени огромного дуба и стал ждать появления Виолетты и Леоноры. Читателям известно, в какой тоске жил последние дни бывший палач. Клод привык чувствовать, что внушает людям ледяной ужас. Когда он проходил по улице, мужчины посылали ему вслед проклятия, дети кричали всякие гадости, а женщины шептали молитву, крестились и старались незаметно прошмыгнуть мимо.

Он прекрасно понимал, что то отвращение, которое к нему питали окружающие, должно неизбежно распространиться и на его семью, и на тех, кто жил рядом с ним. Он трепетал при одной мысли, что тень всеобщего недоброжелательства падет и на Виолетту, если он останется рядом с ней. Он с ужасом думал о том, что будет, если герцог Ангулемский узнает о ремесле отца своей любимой.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30