Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Welcome to Трансильвания

ModernLib.Net / Современная проза / Юденич Марина / Welcome to Трансильвания - Чтение (стр. 16)
Автор: Юденич Марина
Жанр: Современная проза

 

 


Уборка была проведена столь тщательно, что он потратил немало времени на поиски лаза, ведущего в подземелье.

Того самого, что долго, с истинно немецкой аккуратностью — не приведи Бог повредить какой-нибудь ценный экспонат — разбирали два немногословных студента. Похожие, как братья, крепыши, воспитанники доктора Эрхарда, они неукоснительно следовали его инструкциям: едва ли не каждый камень выковыривали из завала руками, в кровь сдирая костяшки пальцев.

Позже выяснилось — не напрасно.

Или как раз наоборот — совершенно напрасно?

Но как бы там ни было, именно тот лаз привел их к тайнику с проклятым черепом.

Когда последний раз он спускался туда? Давно.

Он помнил: это было за пару дней до того, как обнаружился тайник с черепом.

Все были еще живы и надеялись.

Не слишком пламенной, правда, была эта надежда — как-никак три месяца кропотливой работы истрачены были впустую.

Особых сюрпризов, пожалуй, не ждал уже никто.

Разве что сам доктор Эрхард.

Размышляя, Костас без особых проблем, аккуратно сполз по узкому колодцу лаза.

Ощущение было не слишком приятным, густая пыль немедленно набилась в нос — дышать стало трудно. Глаза он зажмурил — и потому лишен был возможности видеть, но самым неприятным, пожалуй, было отсутствие какой-либо опоры под ногами.

Однако лаз был неглубоким, все кончилось довольно быстро.

Под ногами была теперь надежная твердь каменного настила, пыльное облако рассеялось, как по мановению волшебной палочки. А дышалось в подземелье, надо сказать, довольно легко — воздух был прохладным, но совершенно сухим, без примеси отвратительного запаха гнили, тем паче — тления, и даже болотного дыхания подземных вод. Ничего этого не было в подземелье замка — похоже, те, кто строил крепость, точно знали, в каком именно месте следует это делать.

Некоторое время он стоял, не двигаясь и стараясь даже не дышать — чутко, как зверь, прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. Глаза уже кое-что различали в темном пространстве.

Но ничто не предупреждало об опасности.

Ни звука.

Ни мимолетного движения.

Мертвое подземное царство. Напрочь лишенное обитателей.

Костас включил фонарик.

Каменные своды подземелья снова, как и в первый раз, поразили его своей основательной монументальностью. Массивные граненые колонны заметно расширялись кверху, напоминая вековые деревья с раскидистыми могучими кронами. Мощью своей они поддерживали свод огромного зала, продолженного анфиладой убегающих в разные стороны коридоров.

Сверху давно уже не было почти ничего — груды камней и фрагменты мощных стен, но здесь, глубоко под землей, все сохранилось почти в первозданном виде.

Надо полагать, путей, ведущих в подземелье крепости, было не так уж много, и уж тем более немного было людей, которым известно было про те потаенные лазы. К тому же, покидая крепость, защитники завалили их так ловко, что дотошной экспедиции доктора Эрхарда, вооруженной едва ли самой новомодной техникой, потребовалось несколько месяцев, чтобы обнаружить один лаз.

Только один.

Второй «рассекретил» явившийся в полночь журналист.

А ведь наверняка были и другие.

Однако каждый коридор, убегающий из подземного зала, был также завален, если не замурован.

Тайник с драгоценным черепом, однако, обнаружен был непосредственно в зале, в основании одной из колонн.

Впрочем, эту загадку доктор Эрхард разгадал почти сразу — крепость, со всеми своими тайными лазами и схоронами, строилась при жизни грозного Дракулы и, вероятнее всего, под его личным руководством. Злополучный череп от чужих злобных, жаждущих мести рук прятал совсем другой человек. Возможно, один, не имеющий помощников. Возможно к тому же — доктор Эрхард склонялся к этой гипотезе, — это была женщина. Что ж, в этом случае она сделала и так слишком много.

Значит, очень уж дорог был ей тот, чьи останки спасала она в подземелье.

Костас вспомнил о поенарской принцессе.

Но тут же отверг эту мысль — нет, не она.

Ибо к тому времени, как голова рыцаря Дракона была отсечена от его тела, она, невенчанная жена его, уже покинула этот мир.

Если только не призрак ее восстал из бурных вод Арджеша.

Луч фонарика метнулся по темным каменным сводам — рука Костаса дрогнула.

Однако еще одна мысль, мелькнувшая в сознании, вроде бы отогнала страх.

Портрет.

Если историю с портретом, конечно, не придумала бойкая трактирщица, он должен быть где-то здесь.

И подступиться к нему, по идее, можно, не прилагая больших усилий. Ведь удалось это Льяне, не хрупкой, правда, но все же женщине.

Стены центрального, как полагали ученые, зала и поверхность колонн за три месяца были исследованы более чем тщательно. Даже в ультракрасных лучах и с прочими хитростями.

И портрет? Вряд ли они пропустили бы такую находку.

Оставались коридоры.

Числом семь, разной ширины и протяженности, в том смысле, что некоторые были замурованы уже в самом начале. Другие тянулись несколько метров — и только потом на пути возникал мощный каменный завал.

С какого начать?

Не обладая достаточной информацией, Костас решил довериться собственной интуиции.

Для чистоты эксперимента он даже крутанулся вокруг себя, словно исполняя неведомый ритуальный танец, и замер в тот момент, когда почувствовал головокружение.

«Не хватало только растянуться на ровном месте. Разбить голову о какую-нибудь каменюку и остаться здесь навсегда. Хранителем сокровищ незабвенного графа Дракулы. Ох, простите, ваша светлость, герцога, конечно же, герцога…»

Интуиция подвела.

Он безуспешно обследовал уже третий коридор и подумывал о том, чтобы продолжить работу завтра.

И даже о том подумывал, зачем, собственно, дался ему этот таинственный портрет?

Череп требовал от него грозный работодатель.

Вкупе с теми, кто не побоялся пролить столько невинной крови ради древних костей.

И более — ничего.

Однако родилось и окрепло в душе какое-то странное, тупое упрямство.

Медленно шарил яркий луч фонарика по каменным сводам, пядь за пядью исследуя шероховатую поверхность, пока не натыкался на глухое препятствие завала.

Но и его осматривал с не меньшим упорством.

И только потом переходил в следующий коридор.

Этот был уже третьим.

Светящееся табло часов на запястье подсказывало Костасу, что близится вечер, а вернее — сумерки.

Однако они коротки в горах, лиловый туман ненадолго окутывает склоны, следом почти сразу же наступает непроглядная темень.

— Сорок минут. Может, чуть больше, — подытожил Костас, обращаясь то ли к себе самому, то ли к часам, то ли к неведомым духам, населяющим подземелье. — Сорок минут. И — баста.

Дескать, потерпите.

Осталось не так уж долго.

Возможно — и даже вероятно, — это было простым совпадением.

Возможно, впрочем, они, неведомые, услышали его и неожиданно решили вознаградить.

За долготерпение.

И вежливость.

Ровная, старательно сложенная из гладко отшлифованных камней стена коридора в одном месте была сработана явно небрежно.

Резкий, похожий на неровную, глубокую складку выступ уродливо рассекал гладкую поверхность стены.

К тому же небезопасно.

Наскочить на него впотьмах было довольно просто, а последствия могли быть самыми неприятными. Выступающий край странного каменного нароста был острым как бритва.

— Ах ты… — Костас резко остановился в нескольких сантиметрах от опасной преграды. — Интересная штука. И не простая. Ловушка? Очень похоже. Бежишь так, поспешая, по темному коридору, пусть и с факелом, или, как я теперь, с фонарем, но поглядываешь-то все больше вперед да под ноги, а не по сторонам. И с размаху нарываешься на такое вот… приспособление. Серьезное приспособление, надо сказать. Чем не орудие?

Он осторожно провел рукой по острому срезу.

И — замер, не поверив минутному ощущению.

Показалось — каменная твердь дрогнула от легкого прикосновения и вроде даже поддалась слабому нажиму осторожной руки.

— Так просто? Не может быть.

Сознание отказывалось верить.

Однако рука уже настойчивее упиралась в камень.

Недолго длилось противоборство.

Свершилось невозможное — стена отступила перед слабой плотью.

Нелепый нарост оказался отнюдь не случайной ошибкой нерадивого каменщика — похоже, в этом замке не было вообще ничего случайного.

А то, что наиболее походило на простое совпадение или чью-то небрежность, скрывало в себе гораздо больший смысл, нежели то, что, казалось, исполнено было скрытого смысла.

Впрочем, ни о чем подобном Костас подумать не успел, каменная глыба, оказавшаяся потайной дверью, медленно приоткрылась перед ним, приглашая — если хватит дерзости и сил — проследовать в неизвестность.

Не без колебаний Костас решился.

Помещение, в котором он оказался, протиснувшись в узкую щель, оказалось совсем небольшим и совсем не таким высоким, как центральный зал подземелья и сводчатые коридоры.

Более всего оно напоминало маленькую кладовку или тайник, в котором на глазах потрясенных преследователей легко мог исчезнуть уходящий по коридору обитатель замка.

Буквально раствориться в стене.

Похоже на Дракулу.

Очень похоже.

Костас снова вспомнил рассказы покойного доктора Эрхарда — тот, кто запомнился в веках как «сажающий на кол», был отнюдь не тупым садистом. Валашский господарь обожал всевозможные фантасмагории и розыгрыши, леденящие душу.

Этот, пожалуй, был из той самой серии.

Луч фонарика скользил по неровным, шероховатым стенам тайника и поначалу не находил ничего в сером каменном однообразии.

Потом…

Потом Костас испытал удушливый спазм ужаса.

Глаза неожиданно столкнулись с чьим-то пристальным взглядом.

Некто смотрел на него из темноты, в упор.

И был почти рядом.

Прямо напротив.

Рука с фонариком застыла на мгновение, и этот миг, показавшийся вечностью, Костас как завороженный смотрел в эти глаза.

Огромные, миндалевидные, неподвижные.

Неживые.

Последняя мысль забрезжила в сознании, возвращая способность думать и двигаться.

— Нет, черт возьми, это не человек. И не призрак. Это… Это…

Луч фонарика лихорадочно заметался по стене.

Сердце в груди Костаса встрепенулось, забилось медленно, постепенно возвращаясь к привычному ритму.

— Портрет! Черт меня побери, портрет. Ай да Льянка! Не соврала, глупая курица!

Он почти пришел в себя, и рука с фонариком двигалась теперь неспешно, постепенно отвоевывая у тьмы древнее изображение.

Женщина на портрете, чьи глаза внимательно, как почудилось сначала, разглядывали Костаса, была молода и действительно — в этом тоже не солгала бойкая трактирщица — удивительно красива.

Впрочем, несомненно, следовало отдать должное и неизвестному живописцу.

Он же, в свою очередь, строго следовал иконописным традициям. И потому слегка вытянутый смуглый лик, тонкий нос и огромные миндалевидные глаза той, что позировала ему четыреста лет назад, складывались в облик богоподобный.

Нежные губы ее, как и положено было бы святой деве, тронула легкая, едва заметная улыбка.

Но главное…

Луч фонаря снова замер, словно зацепившись за одну точку на картине.

Да, без сомнения, главное, что рождало ощущение святости, а вернее, сходства с Девой Марией, был младенец.

Женщина на картине держала на руках младенца, столь же трепетно прижимая его тонкими руками к груди, сколь тысячу раз на тысячах икон прижимает младенца Христа к себе Пресвятая Матерь Божья, Пречистая Дева Мария.

— Боже правый! Поенарская принцесса была матерью. Неужто грозный Дракула обрек на смерть и свое дитя?

Луч фонаря снова пустился блуждать по стене.

Непроизвольно Костас сделал несколько шагов вперед, стремясь приблизиться к портрету почти вплотную.

Будто это могло что-то прояснить.

Впрочем, возможно, и могло бы.

Не случись того, что произошло.

Сначала ему показалось, что дело заключается в пустяке: нога неловко встала на подвижный камень — и Костас на секунду потерял равновесие.

Как и все в подобных случаях, он взмахнул руками, широко, насколько позволяло пространство, раскинув их в стороны.

Главное, мелькнуло в сознании, не зацепить портрет.

Он еще не знал, что это было далеко не главным.

Руки парили в пространстве, не касаясь портрета, и, по всему, давно уже следовало обрести равновесие.

Но вместо этого Костас почувствовал странное — почва, качнувшись, стремительно ушла из-под ног.

И сразу же он очутился в чьих-то сильных, можно было подумать — спасительных и дружеских объятиях.

Одно удручало и мешало поверить в это безоговорочно.

Были те объятия холодными.

Ледяными, как могильные плиты в старинных склепах.

Логика доктора Брасова


— Могу вас заверить, она всегда была безупречна! Именно безупречна. Потому оппонентам приходилось туго. И вообще — полемистом он был от Бога. Но почему — ради всего святого! — дорогая леди, у вас возник этот вопрос? Неужели существует повод, дающий основания усомниться?..

Старик разволновался не на шутку.

Встреча с профессором Ионеску была первой из тех «полезных и необходимых встреч», которые взялся организовать для друзей лорда Джулиана его высокопоставленный знакомец.

Пока — надо сказать — он неукоснительно держал слово.

Стивен Мур с утра отправился знакомиться с румынскими криминалистами, занятыми расследованием сразу нескольких кровавых, судя по всему, все-таки ритуальных убийств.

Полина, внимательно изучив список возможных собеседников, остановилась на профессоре Ионеску, этнографе и историке, хорошо знавшем покойного доктора Брасова.

Оба они преподавали в одном университете и даже принадлежали одной кафедре, до той поры, пока, оставив официальную службу, Дан Брасов не отправился в Сигишоару, решив полностью заняться главной темой своей научной жизни — историей валашского господаря Владислава.

Впрочем, надо полагать, история Влада Пронзателя подчинила себе не только научную, но и вообще всю жизнь Доктора Брасова.

Он был одинок, замкнут, в иных увлечениях не замечен. Ибо тратить время на что-то, помимо главной темы считал непростительной роскошью и мотовством. Так говорили все, кто знал профессора Брасова. И, право слово, не верить им у Полины не было ни малейшего основания.

Доктор Ионеску не принадлежал к поклонникам Дана Брасова и не был его близким другом.

Впрочем, близких друзей у покойного не было вообще. К тому же по ряду сугубо научных моментов имел с ним определенные расхождения, на которые неоднократно указывал.

Разумеется, исключительно в рамках ученой полемики. И получал аргументированные возражения доктора Бра-сова в ответ.

Надо сказать, что в глубине души и то и другое считала Полина казуистикой чистой воды, но в некотором смысле эти малосущественные разногласия определили ее выбор. Слепых поклонников и бездумных апологетов она опасалась.

Однако ж выходило, что разногласия двух ученых мужей были сильно преувеличены, а дружба — или по меньшей мере приятельство — существенно преуменьшена.

Ибо невинный вопрос относительно того, насколько логичной и стройной была обычно система доказательств, приводимых доктором Брасовым, вызвал у доктора Ионеску всплеск откровенного возмущения.

Не хватало только рассориться со стариком, так и не узнав у него главного.

Или же — более того — стать причиной легкого апоплексического удара.

Судя по дряблым старческим щекам, враз побагровевшим, такая возможность была отнюдь не гипотетической. Полина бросилась сглаживать ситуацию:

— Боюсь, я не слишком удачно сформулировала вопрос, господин профессор. Полемические способности доктора Брасова не вызывают сомнений. Речь о другом. Существует, как вам, безусловно, известно, два основных способа ведения научной дискуссии, особенно дискуссии письменной. Первый заключается в том, чтобы сначала полностью изложить доводы оппонента и потом, один за другим, опровергнуть их. Либо — и это, так сказать, второй способ — делать это последовательно, чередуя доводы противника и свои на этот счет соображения. Вот что я имела в виду, задавая вопрос.

— Ну что за вопрос, дорогая dama? Разумеется, мне знакома и та и эта манера. Что именно вас интересует — какой придерживался коллега Брасов?

— Совершенно верно, профессор. Какой?

— А почему, собственно, вас интересует? То есть какое, в конце концов, это имеет значение? И для чего? Не понимаю. Мне было сказано лицом, заслуживающим всяческого доверия, что вы прибыли из Великобритании, чтобы расследовать гибель коллеги Брасова. Как может помочь следствию манера ведения дискуссии, которой придерживался Дан? Не понимаю.

— Попробую объяснить. Лицо, чье ходатайство открыло мне двери вашего дома, полагаю, сообщило, что по роду профессии я психолог, а по роду занятий — аналитик.

— Ну, разумеется. Я еще заметил, что теперь это стало модно, раньше расследование вел один старый комиссар Мегрэ, теперь же — целая команда молодых людей, среди которых непременно присутствует психолог. Ничего не поделаешь — наверное, это требование времени. Мир меняется.

— Согласна с вами. Впрочем, комиссар Мегрэ, насколько я помню Сименона, был неплохим психологом.

— Это правда. Хотя не уверен, что вечерами он попыхивал своей трубкой над трудами доктора Фрейда. Да и Бог с ними! Чем все же вызван ваш вопрос?

— Видите ли, господин Ионеску, год назад доктор Брасов вступил в переписку с представителем одной из древнейших аристократических фамилий Европы. По расчетам доктора Брасова, этот человек являлся единственным наследником по прямой рода Дракулэшти. Не буду попусту тратить ваше время — это довольно сложное, но достаточно Убедительное генеалогическое исследование. Так вот, профессор Брасов затратил немало времени и сил, убеждая указанное лицо, во-первых, официально принять еще один наследственный титул и, во-вторых, посетить Румынию. В конце концов ему это удалось, но роковое стечение обстоятельств помешало их встрече. В ночь накануне появления наследника в Бухаресте доктор Брасов, как вы знаете, был убит. Однако небольшой — что, откровенно говоря, изрядно меня удивило — архив ученого, связанный с историей рода Дракулэшти, был передан этому человеку секретарем доктора Брасова… господином…

— Батори. Каролем Батори зовут этого молодого человека, и для бедного Дана он был не просто секретарем — слугой, кухаркой, лекарем. Словом, человеком необходимым. К тому же преданным всей душой. Я бы даже сказал — с некоторым перебором.

— Простите?

— Ну, знаете ли, мне никогда не импонировали эдак… как бы это выразить… по-собачьи, что ли, преданные ученики и последователи. Готовые по одному только знаку патрона выброситься в окно, лечь под поезд или, наоборот, сокрушить несметное количество народа только за то, что этот люд не разделяет суждений великого гуру.

— А он из таких?

— О! Ярчайший представитель! К чести Дана, он никогда не культивировал собственной личности. Простите за плохой каламбур. Словом, не поощрял слепой любви и безотчетной преданности. Скорее — терпел. Парнишка был ему действительно полезен. А быть может, и необходим. Не мне судить. Так что же за архив передал Кароль Батори этому таинственному наследнику?

— Небольшой архив. Повторюсь — меня это несколько удивляет. Ведь доктор Брасов работал над ним всю жизнь.

— А меня — нисколько не удивляет.

— Почему же?

— Потому что вы еще довольно наивны, сударыня. А я — уже нет. Думаю, этот наследник не вызывал особой симпатии у верного Санчо Пансы. Европейский аристократ, говорите? Знаю я этих напыщенных индюков, простите, если как-то задеваю вас этим определением. Плевать им на историю какой-то крохотной, почти безвестной, к тому же нищей страны. Не думаю, что сильно погрешу против истины, если предположу, что этот господин попросту вышвырнул бы половину бумаг прямо в аэропорту, дабы не обременять багаж лишним грузом. Или в крайнем случае отправил бы пылиться на самую дальнюю полку своей библиотеки. Наверняка безразмерной и редко посещаемой. Вот Кароль и решил спасти некоторую часть многолетних трудов своего кумира. Надо думать, самую ценную. Возможно, мальчишка даже надеется продолжить его дело. И — кто знает? — может, так и случится.

— Если бы вы знали, профессор, насколько вы сейчас несправедливы.

— Вот как? Ну что ж, милостивая государыня, заставьте меня устыдиться. Я — весь внимание.

— Напыщенный аристократ, презирающий историю и маленькие страны, на самом деле принадлежал к числу людей образованных и благородных — да, да именно благородных, в прямом и самом высоком смысле этого слова. Интересами же доктора Брасова он проникся настолько, что буквально грезил исторической реабилитацией Влада Третьего. И готов был вложить в это дело те небольшие средства, которыми располагал.

— Я не ослышался, вы сказали «был», сударыня?

— Вы не ослышались, увы. Месяц назад его не стало.

— Что послужило причиной кончины? Он был уже немолод?

— Нет, это был еще довольно молодой человек. Немногим больше пятидесяти. Что же касается причины… Она, собственно, дала толчок этому расследованию. Он умер, сраженный исключительно редкой болезнью крови, которой заболел вдруг и, кстати, почти сразу же после возвращения из Румынии.

— Ну, разумеется, его укусил вампир…

— Я излагаю факты, профессор, исключительно факты, в хитросплетении которых очень хочу разобраться.

— Простите, сударыня. Считайте, что вы устыдили меня настолько, что готов посыпать голову пеплом. Однако — Увы! — не курю и не жгу камина. Поймите и вы — вампирские мифы окутывают Румынию с незапамятных времен, как вечный, неистребимый туман, наказание Господне. Если бы вы только могли понять, как много вреда принесли они нашей исторической науке… Впрочем, полагаю, упреки мои не по адресу. Вы не поленились приехать к нам из Лондона, чтобы разобраться наконец в том кошмаре, который творится последнее время. Я имею в виду гибель доктора Брасова и доктора Эрхарда с его экспедицией. Наверное, к этой страшной веренице смертей следует отнести и стремительную болезнь вашего друга. Вы правы, все это требует прежде всего серьезного анализа. Вернемся к вопросу.

— Вернемся. В архиве доктора Брасова, который мне довелось изучить, есть письмо, вернее — некая аналитическая записка, подготовленная им накануне приезда наследника и именно для него. В ней сжато, но достаточно полно изложены обвинения в адрес Влада Дракула, приводимые, как я понимаю, сторонниками «вампирской» версии. Но полностью отсутствуют опровергающие аргументы доктора Брасова. Первой моей мыслью, естественно, было — он просто не успел изложить свое видение. Тогда-то и вспомнились два способа ведения полемики. Вот и все.

— Вы умны не по годам, сударыня. Блестящая логика. Не буду томить рассуждениями. Первое: доктор Брасов, насколько мне известно — а мне это известно доподлинно! — всегда — слышите, мадам?! — всегда придерживался в дискуссиях второго метода. То бишь разбивал аргументы противника последовательно, по мере, так сказать, их поступления. Отсюда — второе. Полагаю, вам в руки аналитическая записка коллеги Брасова попала, мягко говоря, в усеченном виде. Кто и зачем произвел это усечение — вопрос. Первой, разумеется, приходит мысль о все том же верном Кароле. Но, откровенно говоря, не понимаю, зачем это ему понадобилось? Впрочем, расследование загадочных обстоятельств — не моя прерогатива. Хотя именно в этом вопросе, пожалуй, я смогу вам помочь. Да, смогу. И даже сочту необходимым, в память о покойном коллеге Брасове. «Обвинительное заключение» при вас?

— Да.

— Доставайте его. И приготовьтесь читать вслух.

— Вслух?

— Именно. Это не моя стариковская причуда, сейчас вы поймете, чего я хочу добиться.

Полина послушно извлекла из портфеля небольшую папку с документами.

Принялась перебирать содержимое — в поисках нужного.

Профессор Ионеску тем временем легко поднялся из Кресла и скрылся за дверью кабинета.

Вернулся он довольно скоро, неся в руках маленький кассетный магнитофон «Sony», десятилетней как минимум давности.

Вид у него был загадочный.

Происходящее, похоже, начинало увлекать старика всерьез.

— Готовы? Начинайте!

— Турецкие послы отказались снять головные уборы на приеме у господаря, объяснив, что таков обычай их страны и они не обнажают голов даже перед императорами. Господарь похвалил их обычай и, чтобы он не мог быть нарушен даже по случайности, приказал приколотить шапки к головам послов гвоздями.

— Все?

— По этому эпизоду — да.

— Секунду.

Старик завозился с магнитофоном.

Раздался характерный писк быстро проматываемой пленки, а потом в комнате зазвучал голос.

Негромкий, глуховатый, почти лишенный эмоций, но такой отчетливый, что Полине на несколько мгновений стало не по себе.

Кроме того, она ни секунды не сомневалась, кому принадлежит — а вернее, принадлежал — этот голос.

Доктор Брасов между тем спокойно и уверенно возражал ей из своего небытия:

— Анализируя эту историю, я пришел к выводу, что она полностью вымышлена. Практика обмена посольствами в любом случае, независимо от интереса одного государства к другому, сложилась много позже. Во времена Влада Третьего послы других стран прибывали в Валахию, если государства были заинтересованы в контакте, и тогда — проявляли особую почтительность. Что понятно. Турецкие послы вряд ли посещали двор валашского господаря, ибо отношения Влада с Османской империей носили определенный характер. Кроме того, если бы подобное посольство и посетило Валахию, описанный инцидент вряд ли был бы возможен. Воспитанный при дворе турецкого султана, Влад был прекрасно осведомлен о местных обычаях. В этой связи никаких разногласий на эту тему возникнуть просто не могло.

В этом месте профессор Ионеску остановил запись.

Некоторое время в комнате висела тишина. Наконец заговорила Полина:

— Что это?

— Лекция. Обычная лекция, одна из сотен, прочитанных коллегой Брасовым. И в каждой — или почти в каждой — из них он говорил об этом. О полном абсурде напраслины, возводимой на Влада Цепеша. О природе всех нелепостей, связанных с легендами о нем. Об истинной сути деяний и политики Влада. Ну и так далее, и тому подобное. Это был его конек, всем известно. По чистой случайности запись одной из лекций оказалась у меня. Только и всего.

— Вы позволите мне сделать копию?

— Разумеется. И надеюсь, что мой скромный вклад ускорит ваш, сударыня, успех на этом поприще.

— Об успехе, господин профессор, говорить рано.

— Об успехе, милая dama, говорить никогда не рано. Что же касается вас, поверьте старику — к тому же все мы, румыны, немного колдуны и чернокнижники, — вы обречены. На удачу, разумеется. Только потом, в эйфории победы, не забудьте вернуть кассету. Не так уж много осталось у меня на память о Дане. Совсем не много.

— Даю вам слово. И — спасибо.

Было около шести пополудни, и она спешила.

Лорд Джулиан решил пообедать и заодно обменяться информацией в половине седьмого вечера, в китайском ресторане Dragon House — Minion.

Это было вполне в духе Энтони Джулиана: в любой стране мира он сохранял верность привычкам и вкусам. Китайская кухня была известной слабостью лорда, и, надо думать, прежде чем выбрать ресторан, он придирчиво навел о нем справки.

Обед посему ожидался приличный.

Другое дело, что еще одной особенностью лорда Джулиана была патологическая нетерпимость к любым опозданиям.

Притом совершенно не важно было, кто и по какой причине опаздывает на свидание с его светлостью.

Сомнения полковника Славича


Откровенно говоря, известие о гибели репортера Гурского не сильно опечалило Богдана Славича.

Само собой разумеется, это было не по-христиански.

Однако сердцу, как известно, не прикажешь.

И в неприязни, и в любви оно решает по-своему.

Однако дело было принято в производство — и дело, по всему, неординарное.

Поднявшаяся было шумиха вокруг очередной «вампирской» вылазки и приснопамятный Степан Грач, которого, разумеется, тоже вспомнили и искусно вплели в канву пугающих слухов, внимание полковника не занимали.

Или — почти не занимали.

Кому-кому, а Богдану Славичу, имевшему на руках акты судебно-медицинских экспертиз, было ясно, как дважды два: ничего общего между двумя убийствами нет.

В первом случае страдающий редким заболеванием крови Грач действительно убил несчастного бродяжку и выпил некоторую часть его крови, в полном и самом ужасном смысле этого понятия.

Во втором — способ убийства был не так ясен, а вернее — не ясен совсем. Эксперты с уверенностью утверждали одно: сонная артерия жертвы была кем-то аккуратно надрезана.

Далее многоопытные криминалисты озадаченно разводили руками.

Тело Гурского было полностью обескровлено. Однако каким образом было произведено это — совершенно бессмысленное на первый взгляд — действо, эксперты определить затруднялись.

Поблизости от места, где перепуганные насмерть подростки наткнулись на труп репортера Гурского, обнаружены были свежие следы, оставленные, судя по размеру, мужчиной, обутым в изящные дорогие туфли.

Следы же говорили о том, что мужчина приближался к Гурскому и некоторое время находился практически рядом, возможно — и вероятно! — мирно беседуя.

Как случилось, что некоторое время спустя он спокойно — следов борьбы обнаружено не было — вонзил узкий, острый предмет в шею репортера и потом обескровил безжизненное тело, понять было невозможно.

Богдан терялся в догадках.

Возможно, потому совершенно отвергнуть связь между гибелью репортера и давним убийством бездомного мальчика он не мог.

Разумеется, покойный Степа был ни при чем, но, может, некто, страдающий той же болезнью, оказался более сообразительным?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24