Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Империя (№2) - Слуга Империи

ModernLib.Net / Фэнтези / Фейст Раймонд / Слуга Империи - Чтение (стр. 42)
Автор: Фейст Раймонд
Жанр: Фэнтези
Серия: Империя

 

 


Был поздний вечер, и Мара сидела в кабинете перед подносом с почти нетронутым ужином. Маленький раб-посыльный, которого она незадолго перед тем отправила за мастером тайного знания, склонился в низком поклоне, уткнувшись лбом в натертый воском пол.

— Госпожа, — сказал он, не поднимая головы. — Твоего мастера тайного знания в усадьбе нет. Джайкен с сожалением сообщает, что мастер покинул твои владения спустя час после нападения на тебя и твоего сына. Он никому не сказал, куда направляется и когда вернется.

Мара, сидевшая на подушках под ярким светом лампы, оставалась неподвижной так долго, что мальчика кинуло в дрожь. Она уставилась на настенные фрески, выполненные по заказу ее покойного мужа Бантокапи, на которых кричаще-яркими красками были изображены жестокие батальные сцены. Она созерцала их со столь сосредоточенным выражением, словно впервые увидела. Впору было подумать, что она вообще забыла о присутствии мальчика, застывшего в земном поклоне, хотя такое невнимание ей было совсем не свойственно.

Проходили минуты, и у мальчика уже начали болеть коленки.

— Госпожа… — робко напомнил он о себе.

Мара вздрогнула и пришла в себя. Ей сразу бросилось в глаза, что луна за окном стоит высоко в небе, а фитили в масляных лампах почти догорели.

— Можешь идти, — выдохнув, разрешила она.

Мальчик с облегчением поспешил из комнаты. Мара так и просидела, не шелохнувшись, пока вошедшие слуги уносили нетронутые кушанья. Лишь взмахом руки она отослала горничных, которые полагали, что госпоже потребуются их услуги, когда она соберется отойти ко сну. Однако она не спешила укладываться в постель и продолжала вертеть в руках сухое перо. Перед ней лежал чистый лист пергамента. Проходили часы, но она ничего не писала. В саду застрекотали ночные насекомые; около полуночи произошла смена караула.

Просто немыслимо было вообразить, что Аракаси оказался предателем; однако домочадцы Мары уже начинали склоняться к этому мнению, хотя и не высказывались прямо.

Она не стала вызывать мастера через цепочку его связных, как у них было заведено: надеялась, что он вот-вот объявится сам и докажет — так, чтобы ни у кого не осталось сомнений, — свою непричастность к последнему покушению Тасайо на ее семью. Кейок не позволил себе ни одного замечания касательно отсутствия Аракаси, да и Сарик, обычно не скрывавший своего мнения, предпочитал отмалчиваться. Даже Джайкен норовил сразу улизнуть, как только заканчивал свой ежевечерний доклад о хозяйственных делах поместья.

Мара отбросила перо и помассировала пальцами виски. Тяжелее всего было смириться с мыслью, что приходится подозревать Аракаси.

Если он перешел на сторону противника, грозившая ей опасность многократно возрастала. На протяжении стольких лет он был посвящен в самые сокровенные тайны Акомы; любой замысел Мары становился ему известен во всех подробностях. И он ненавидел Минванаби с такой же силой, как она сама.

Но действительно ли ненавидел?

Мару раздирали сомнения. А если его жажда мести была чистейшим притворством? Изображать лютую ненависть к тому самому врагу, который погубил ее отца и брата, — можно ли было изобрести лучший способ втереться к ней в доверие?

Для Аракаси с его непревзойденным даром изменять обличья и повадки не составило бы ни малейшего труда сыграть такую роль.

Мара закрыла глаза, воскрешая в памяти ее беседы с Аракаси за эти годы. Этот человек не мог ее предать!.. Или все-таки мог? Она вздохнула. Сердце говорило ей, что Аракаси не мог быть агентом Минванаби. Ненависть мастера к Тасайо и всей его семье проявлялась не раз, и весьма убедительно. Ну а если мастера сумел переманить кто-то другой? Вдруг Аракаси соблазнился предложением, которое обеспечивало ему более выгодные позиции для борьбы против Минванаби? А тогда почему бы не допустить, что в качестве расплаты за эти новые возможности от мастера потребовали предать Акому?

Мара так сильно сжала кулаки, что на ладонях остались белые отметины от ногтей. Если мастер тайного знания оказался предателем, то все усилия Мары можно считать потраченными впустую. Вот когда пригодилась бы воркотня Накопи: прислушайся Мара раньше к ее советам — и многих ошибок удалось бы избежать.

Но от старой женщины теперь остался лишь пепел, прах среди праха множества предков Мары, честь которых нынешняя властительница обязана была сохранить.

Она снова изводила себя вопросом: как могло у нее возникнуть и укрепиться столь глубокое, безотчетное чувство душевного родства с человеком, который желал ей зла? Как это могло случиться?

Ночь не давала ответов.

Мара уронила руки на колени и взглянула на отброшенное ею перо. Хотя вокруг ярко горели лампы, а лучшие воины стояли на страже около ее дверей, она чувствовала себя загнанной в угол. Дрожащей рукой Мара потянулась за пером и пергаментом, соскребла с острия пера высохшие чернила и обмакнула его в чернильницу. Как того требовали правила официальной переписки, Мара начала с того, что вывела в центре верхней части листа имя Камацу, главы дома Шиндзаваи, после чего опять надолго застыла в оцепенении не в силах заставить себя продолжать. Однако и передоверить писарю столь важную миссию она не имела права.

Обещание, данное Накойе, было священным. В конце концов, снова взявшись за перо, Мара собственноручно написала составленное в подобающих выражениях брачное предложение. В нем содержалась просьба к Хокану, досточтимому сыну господина Камацу, считать недействительным ее прошлый отказ и принять ее руку, чтобы стать консортом-соправителем Акомы.

Слезы уже застилали глаза Мары, когда она дошла до последней строки, поставила подпись и приложила фамильную печать. Быстро сложив и запечатав документ, она хлопнула в ладоши, вызывая слугу, и сдавленным от волнения голосом дала указание:

— Срочно отправь эту депешу брачным посредникам в Сулан-Ку. Они должны как можно скорее доставить ее в Шиндзаваи, господину Камацу.

Слуга с поклоном принял пакет:

— Госпожа Мара, твое приказание будет выполнено, как только начнет светать.

Мара хмуро сдвинула брови:

— Я сказала — срочно! Найди посыльного и пусть немедленно отправляется в дорогу!

Слуга распростерся на полу:

— Воля твоя, госпожа.

Нетерпеливым взмахом руки Мара отослала его прочь. До рассвета было еще далеко, и слуга бросил быстрый недоуменный взгляд в сторону сада, погруженного во мрак. Властительница не заметила этого взгляда, впрочем, если бы и заметила, то не стала бы отменять приказ: если предложение о брачном союзе с Хокану не будет отправлено сию же минуту, то, возможно, оно вообще никогда не будет отправлено. У нее просто не хватит решимости.

Она боялась, что до утра успеет передумать. Пусть уж лучше курьер несколько часов потомится в темноте, дожидаясь, пока проснется посредник, — зато, по крайней мере, не будет нарушена клятва, данная перед трупом Накойи.

Комната вдруг показалась слишком душной, а запах цветов акаси — приторно-сладким. Мара резко отодвинула в сторону письменную доску. Подгоняемая непреодолимым желанием увидеть Кевина, она рывком поднялась на ноги и торопливо направилась по освещенным коридорам мимо бдительных часовых в то крыло дома, где находилась детская.

Войдя в детскую из ярко освещенного коридора и смахнув вновь подступившие слезы, Мара подождала, пока глаза привыкнут к темноте. В воздухе стоял сильный едкий запах целебных трав и эссенций. Красновато-медный свет келеванской луны, проникающий сквозь стенную перегородку, обрисовывал темные силуэты воинов, шеренгой стоявших вдоль стены с наружной стороны дома.

Но их внушительное присутствие не могло внести умиротворение в растревоженную душу Мары. Она подошла к циновке, где лежал Кевин. В темноте белыми пятнами выделялись его повязки. Судя по неловкой позе и перекрученным простыням, его сон был беспокойным. Она перевела взгляд на сына и прислушалась к его ровному дыханию. Айяки крепко спал, обхватив руками подушку. Порез у него на шее заживал быстрее, чем раны Кевина, хотя не приходилось ожидать, что в памяти мальчика скоро изгладятся следы, оставшиеся после нападения убийцы.

С облегчением удостоверившись, что по крайней мере сейчас он не мечется от очередного кошмара, Мара осторожно, чтобы не потревожить его, шагнула к циновке Кевина. Она опустилась на колени и попыталась высвободить возлюбленного из тесного клубка сбившихся простыней.

От ее прикосновения он пошевелился и открыл глаза.

— Госпожа?..

Мара заглушила его шепот, прижав к его губам свои. Кевин потянулся, и его левая рука обвила ее стан. С силой, которой трудно было ожидать от человека, получившего столь тяжелые раны, он привлек Мару к себе.

— Я скучал по тебе, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. Его рука не утратила сноровки: несколько движений — и легкий домашний халат властительницы распахнулся.

Пытаясь скрыть печаль под видом беспечности, Мара с нарочитой строгостью заявила:

— Мой лекарь грозил ужасными последствиями, если я подойду к твоей постели, начну тебя соблазнять и ты из-за меня нарушишь его предписания. Он сказал, что твои раны еще могут открыться.

— Да пропади он пропадом со своими назиданиями, — добродушно возмутился Кевин. — Он мне не бабушка, и нечего ему меня точить. Мои раны ведут себя вполне прилично, пока он вдруг не надумает в них поковыряться.

От мидкемийца исходили надежность и тепло. Он погладил ее по груди, а потом привлек к себе:

— Ты — мое лекарство. Только ты одна.

Приступ острой тоски и вспышка желания, накатившие одновременно, заставили Мару вздрогнуть. Она переборола мучительное искушение вернуть назад брачный контракт, отправленный к Хокану, и еще сильнее прильнула к ненаглядному варвару.

— Кевин, — начала она.

Угадав по тону ее голоса, как тяжело на душе у возлюбленной, он не оставил ей возможности продолжать, а просто теснее прижал ее к себе и поцеловал. Мара обняла его за плечи, стараясь не задеть повязки. Кевин укачивал ее, как младенца: чутье подсказывало ему, что именно в такой ласке она сейчас нуждалась. Напряжение постепенно отпускало Мару, и с той же естественностью, с какой день приходит на смену утру, они перешли от нежных дружеских объятий к любовному соединению. Казалось, его пыл нисколько не ослабел, но после того как жажда близости была утолена, он почти сразу провалился в сон.

Мара вытянулась рядом с ним, глядя в темноту широко открытыми глазами. Она провела руками по своему плоскому животу и вдруг сообразила, что к этому свиданию она не подготовилась должным образом. Сюда, в детскую, ее привел безотчетный порыв, и она забыла принять эликсир из травы терико, который помогал предотвратить зачатие. Уж Накойя не упустила бы возможности сурово отчитать воспитанницу за это упущение.

Накойя всегда была благоразумной.

В пробивающемся неясном свете луны Мара всматривалась в лицо спящего Кевина и внезапно поймала себя на том, что вовсе не стремится выйти замуж за Хокану, даже если тот согласится, а Камацу разрешит. Но если уж Кевином необходимо пожертвовать, она не желает отказаться от его любви и своего счастья, не оставив никакого следа от их связи.

Возможно, с ее стороны это было глупо, даже эгоистично. Но она хотела ребенка от Кевина. Все, что она до этого совершила, было сделано ради чести семьи Акома. Ее сердце было разбито, изъедено неисчислимыми горестями правления. Но этот подарок — единственный — она должна преподнести себе самой.

— Я люблю тебя, варвар, — беззвучно прошептала Мара, — и всегда буду любить. — Она дала волю слезам, и прошло много времени, прежде чем они иссякли.

Прошла неделя, за ней другая. Лекарь разрешил Кевину ненадолго вставать с постели. Мидкемиец нашел Мару в восточном саду, где выращивались целебные травы и зелень для кухни. Одетая в одно из легких просторных платьев, в которые она обычно облачалась для часов уединения и размышлений, и — что было ей совсем не свойственно — ничем не занятая, она просто сидела посреди пыльных стеблей ароматических растений и смотрела на подъездную дорогу. Наблюдала ли она за беготней гонцов, сновавших в обе стороны (как правило, с поручениями от Джайкена), или просто задумалась — это, в общем, не имело значения.

— Ты что-то опять приуныла, — упрекнул ее Кевин, отставляя в сторону палку, которой он пользовался, чтобы не опираться всем весом на больную ногу.

Мара крутила в руках бесформенный комок измятой зелени, который прежде был тонкой веточкой с куста тиры; сейчас, лишенный своих пряных листьев, он имел самый жалкий вид. В жарком воздухе летнего полудня полоски коры, содранной с веточки, источали острый одуряющий запах. Властительница не ответила и продолжала терзать веточку.

Кевин не без труда уселся рядом с ней, вытянув перед собой забинтованную ногу. Он бережно отобрал у властительницы ее ароматную игрушку и вздохнул.

— Она была для меня как мать, и даже больше, — неожиданно сказала Мара.

— Знаю. — Ему не понадобилось спрашивать, о ком идет речь. — Тебе нужно побольше плакать. Выплачешься, дашь горю выход — глядишь, и полегчает.

Мара застыла и раздраженно бросила:

— Я уже достаточно плакала!

Кевин склонил голову набок и запустил пальцы в свою непослушную шевелюру.

— Твои земляки никогда не плачут достаточно, — возразил он. — Невыплаканные слезы остаются внутри тебя, как отрава.

Его слова возымели такое действие, на какое он вовсе не рассчитывал: Мара встала и ушла. Лубки и повязки не позволили Кевину сразу пуститься вдогонку. К тому моменту, когда он нашел палку и, опершись на нее, сумел подняться с места, Мары уже и след простыл. Он решил, что не стоит ее преследовать: она может счесть это бестактной назойливостью. Сегодня ночью, в постели, он снова предпримет попытку как-то ее утешить.

Однако забыть о трагедии, которая обрушилась на нее, было невозможно — и тем более невозможно, что чуть ли не на каждом шагу стояли на страже вооруженные до зубов солдаты. Убийце не удалось убить Айяки, но случившееся не могло пройти бесследно. Выбитая из колеи, подавленная несчастьем, Мара не могла обрести покой в стенах собственного дома.

Приволакивая ногу, Кевин выбрался из сада и решил разыскать маленького Айяки. В огороженном дворике, вдали от взглядов слуг, он показывал мальчику, как надо пользоваться ножом в бою. Хотя всем было известно, что рабам запрещено держать в руках оружие, но во владениях Акомы никто не собирался вмешиваться не в свое дело, чтобы как-то воспрепятствовать этим урокам. Как истинные цурани, они все закрывали глаза на это вопиющее нарушение правил. Кевин уже не раз доказал свою верность, а сейчас варвар додумался, что, возможно, ночные кошмары мальчика прекратятся и он перестанет кричать во сне, если овладеет несколькими приемами самозащиты.

Но сегодня, когда Кевин в обществе наследника Акомы прибыл на их тайное ристалище, спрятав под одеждой краденый кухонный нож, оказалось, что дворик на этот раз не безлюден. В тени дерева уло расположился Кейок, держа между коленями два деревянных тренировочных меча. При виде Кевина и его контрабанды глаза Кейока засветились редкой улыбкой.

— Если ты собираешься тренировать юного воина, кто-то должен при этом присутствовать и удостовериться, что урок пошел на пользу.

Кевин беззаботно ухмыльнулся:

— Хромой хромого ведет? — Он покосился на Айяки, взъерошил темные волосы мальчика и засмеялся. — Что скажешь, тигренок, насчет того, чтобы разбить в честном бою двух стариков?

Айяки выразил согласие воинственным кличем Акомы, — что вызвало у слуг, оказавшихся в пределах слышимости, желание унести ноги как можно дальше.

Этот вопль донесся и до тихого уголка сада цветов кекали: именно туда направилась Мара, покинув Кевина. Уголки ее рта дрогнули в едва различимой улыбке, которая очень скоро улетучилась. Солнце палило, высасывая жизнь и краски поляны. В ослепительном свете кусты казались серыми; и листья, и лепестки темно-синих цветов поблекли от жары. Мара расхаживала по дорожкам, теребя пальцами траурную красную бахрому на своей одежде. У нее было такое ощущение, как будто где-то здесь, совсем рядом, незримо присутствует дух Накойи. Дочь моего сердца, — слышался ей голос старой женщины, — ты безрассудна и трижды об этом пожалеешь, если будешь упорствовать в своем нелепом капризе зачать ребенка от Кевина. В любой день можно ожидать гонца от брачного посредника, и тебе станет известен ответ Камацу Шиндзаваи. Осмелишься ли ты вступить в брачный союз с отпрыском уважаемой семьи, если будешь носить под сердцем дитя,. зачатое от раба? Выбрать такой путь — значит запятнать имя Акомы несмываемым позором!

— Будет у меня ребенок или нет, я скажу Хокану правду. Обманывать его я не стану, — прервала Мара воображаемый голос.

Она разминулась с работником, который расчищал газон, сгребая в кучи засохшую траву, и бесцельно двинулась по другой тропинке. Оставшийся у нее за спиной работник отложил грабли и последовал за ней.

— Госпожа, — раздался сзади мягкий, как бархат, голос.

У Мары екнуло сердце. Кровь застыла у нее в жилах; но когда она медленно обернулась, тут уж ее бросило в жар. Работник в выгоревшей на солнце рубахе оказался не кем иным, как Аракаси… и он приближался к ней с кинжалом в руке. Она уже была готова позвать на помощь, когда он повергся ниц на посыпанную гравием дорожку и протянул кинжал рукояткой вперед.

— Госпожа, — заговорил Аракаси, — я умоляю тебя о милости: позволь мне оборвать свою жизнь с помощью этого кинжала.

Мара невольно отступила назад.

— Некоторые поговаривают, что ты меня предал, — выпалила она, не подумав. Такие слова звучали как грубое обвинение.

Казалось, Аракаси слегка вздрогнул.

— Нет, госпожа, этого быть не могло. — Он замолчал, затем добавил с бесконечной болью в голосе:

— Но из-за моего промаха случилась беда. — Он страшно исхудал. Одежда садового работника нелепо висела у него на плечах, а руки были истерты, как старый пергамент. Но его пальцы не дрожали.

Внезапно Маре отчаянно захотелось спрятаться в тень… или любым иным способом избавиться от сжигающих лучей солнца.

— А я так доверяла тебе.

Ни один мускул не дрогнул у Аракаси, но, казалось, пропали куда-то все его уловки, маски и обманные трюки. Он выглядел как всякий слуга — изнуренным, бесхитростным и беззащитным. Мара никогда прежде не замечала, какие костлявые у него запястья. Когда Аракаси заговорил, его голос выдавал такую же опустошенность, как и лицо:

— Пятеро наших шпионов, состоявших на службе в доме Минванаби, мертвы. Они были убиты по моему приказу, и наемник из Братства Камои, которому это было поручено, принес мне их головы в доказательство, что работа выполнена. Одиннадцать связных, которые передавали донесения из провинции Шетак, также расстались с жизнью. Этих людей я убил собственной рукой, госпожа. Теперь у тебя нет соглядатаев в доме твоего врага, но и у Тасайо также не остается никакой ниточки, за которую он сумел бы ухватиться. Нельзя было допускать ни малейшей возможности, чтобы хоть один человек в случае провала мог предать тебя под пытками, и поэтому нельзя было ни одного из них оставить в живых. Я снова умоляю разрешить мне самому искупить вину. Дай мне дозволение принять смерть от клинка.

Аракаси не надеялся, что она согласится на его просьбу. Он служил Акоме не по праву рождения: когда Мара рискнула принять его присягу на верность, он был всего лишь одним из серых воинов — изгоев Империи.

Мара опять сделала шаг назад и, натолкнувшись на каменную скамью, почти упала на нее. Это неожиданное движение привлекло внимание часовых, и несколько воинов подбежали посмотреть, что происходит. Офицер, который был у них за старшего, увидел слугу, распростертого у ног госпожи, и узнал в нем мастера тайного знания. По сигналу командира весь его маленький отряд бегом бросился к цветнику. Солдаты схватили Аракаси за локти, рывком поставили его на ноги и крепко связали; все это заняло у них меньше минуты, после чего командир патруля деловито спросил:

— Госпожа, как прикажешь поступить с этим человеком?

Мара не спешила отвечать. Она заметила, что воины обращались со своим пленником весьма осторожно, словно он источал яд или от него можно было ожидать опасного подвоха — даже сейчас. От пристального взгляда властительницы не укрылось ни выражение спокойной безнадежности на лице Арака-си, ни темные круги под ввалившимися глазами. За этим безрадостным фасадом уже не таились никакие секреты. Можно было подумать, что солдаты удерживают лишь пустую оболочку мастера, которую покинул его свободный и дерзкий дух. Он обреченно ожидал позорного конца — смерти в петле.

— Отпустите его, — сказала Мара самым будничным тоном.

Солдаты беспрекословно повиновались. Аракаси опустил руки и по привычке одернул рукава. Он стоял со склоненной головой в позе бесконечной покорности. Смотреть на это было больно.

Если он притворялся… нет, даже самый великий артист не смог бы так сыграть эту роль.

Воздух казался тяжелым и вязким, и все затаили дыхание.

— Аракаси, — медленно проговорила Мара, — ты исполнял свои обязанности, как считал нужным. Ты и твоя сеть добывали сведения; ты никогда не ручался за исход событий. На тебя не возлагалась обязанность принимать решения. Я твоя госпожа, и решения принимаю я. Если допущен промах, если из полученных сведений сделан неверный вывод — винить следует только меня, и никого другого. Поэтому тебе не будет позволено умертвить себя кинжалом. Но это не все. Теперь уже я сама прошу прощения за свою позорную провинность… за то, что требую от преданного соратника больше, чем в его силах. Скажи, ты согласен и впредь служить Акоме? Хочешь ли ты и дальше руководить сетью разведки и способствовать гибели властителя Минванаби?

Аракаси медленно выпрямился. С пугающей искренностью вглядываясь в глаза Мары, он, казалось, читал то, что было скрыто в ее душе.

— Ты не похожа на других властителей нашей Империи, — сказал он с вновь появившимися бархатными нотками в голосе. — Если бы я отважился выразить свое мнение, я бы сказал, что ты совсем иная. И это делает тебя опасной.

Мара первая опустила глаза.

— Может быть, ты и прав. — Она покрутила на пальцах нефритовые кольца. — Так ты останешься на службе?

— До конца дней своих, — тотчас ответил Аракаси, а потом глубоко вздохнул. — У меня есть новости… если тебе угодно их выслушать.

— Позже. А сейчас иди и подкрепись с дороги. — Когда Мара подняла глаза, мастер тайного знания уже удалялся по дорожке своей былой пружинящей походкой.

— Госпожа, как ты определила, что он невиновен? — спросил совсем еще юный командир патруля.

Мара чуть заметно пожала плечами.

— Никак. Но я смотрела на него и вспоминала, как часто он давал мне возможность убедиться, насколько он силен в своем ремесле. — Заметив, какими озадаченными взглядами обменялись солдаты, она встала перед ними и довела объяснение до конца:

— Как по-вашему, если бы такой человек желал моей смерти, неужели он не нашел бы способа добиться цели? — Будь он агентом Тасайо или чьим-то еще, с родом Акома давно уже было бы покончено. Поэтому я доверяю ему. Вот в этом у меня сомнений нет.

Серебристо-зеленые сумерки окутали сад, когда там снова появился Аракаси, чтобы, сделать свой доклад. Он поел и смыл дорожную грязь; теперь на нем была ливрея домашнего слуги, подпоясанная зеленым кушаком. Пока он выполнял предписанные этикетом поклоны, Мара успела подметить, что волосы у него аккуратно подстрижены, а сандалии зашнурованы с безупречной тщательностью.

Вокруг неслышно ходили другие слуги, зажигая первые лампы: наступал вечер.

Он выпрямился и после недолгого колебания произнес:

— Госпожа, тебе не придется раскаяться в том, что ты мне поверила. Могу лишь повторить то, что уже говорил раньше: да, я хотел бы видеть твоих врагов мертвыми, а их имена преданными забвению. С той минуты, как я принес присягу перед твоим натами, я целиком принадлежу Акоме.

Мара встретила это новое подтверждение с молчаливой признательностью. Наконец она хлопнула в ладоши и велела слуге подать поднос с нарезанными фруктами. Снова оставшись наедине со своим мастером, как это часто случалось в прежние дни, властительница начала беседу:

— Я не сомневаюсь в твоей преданности.

На лицо Аракаси легла тень: доверие госпожи досталось ему дорогой ценой.

— Это для меня важнее жизни, — убежденно сказал он, открыто взглянув ей в лицо. — Госпожа, ты — одна из тех немногих в Империи, чей взгляд на мир не ограничен рамками традиций, и единственная, кто решается бросить им вызов. И хотя когда-то я поступил к тебе на службу главным образом из-за нашей общей ненависти к Минванаби, надо признать, что теперь все изменилось. Я служу ради тебя одной.

— Почему? — Глаза Мары также вспыхнули воодушевлением, и она не пыталась это скрыть.

Небо над их головами темнело, и тени от ламп становились более резкими. Аракаси сделал нетерпеливый жест.

— Ты не боишься перемен, — объяснил он. — С такой необычайной отвагой ты можешь далеко пойти, и я не удивлюсь, если ты сумеешь привести свой дом к непреходящему величию. — Он остановился и улыбнулся с ошеломляющим чистосердечием. — Я хочу быть причастен к твоим делам, хочу способствовать твоему восхождению к вершинам власти. Власть сама по себе меня не интересует. Но то, что можно совершать с помощью власти, — для меня не безразлично, и если кто-то способен усмотреть в этом постыдное честолюбие — что ж, я готов признаться, что за мной водится такой грех. Мы стоим на пороге эпохи великих перемен, а наша Империя слишком долго оставалась в тесных рамках старых традиций. — Он вздохнул. — Я не знаю, что можно сделать, чтобы переломить нашу судьбу, но за те пятьдесят с лишним лет, что я живу на свете, я не встретил ни одного властителя, более способного изменить лицо Цурануани.

Мара неслышно перевела дыхание. В первый раз с тех пор, как она узнала этого человека, Мара поняла, что проникла сквозь броню его скрытности. Наконец-то ей открылась настоящая побудительная причина поступков самого загадочного из ее советников. Сидевший перед ней Аракаси, великий виртуоз лицедейства, сейчас отбросил всякое притворство. Его лицо горело воодушевлением, как у взволнованного мальчика. Его чувства были видны как на ладони: преклонение перед Марой, глубокое беспокойство за нее и готовность выполнить для госпожи все, что только будет в его силах.

В который раз вспомнив мудрую Накойю, постоянно напоминавшую, что разумный правитель не должен требовать от подданных невозможного, Мара улыбнулась и самым будничным тоном спросила:

— Ты, кажется, упоминал, что получил новости?

Глаза Аракаси блеснули. Он потянулся за ломтиком йомаха и приступил к повествованию.

— Стало известно, что маги усердно занимались выполнением какого-то собственного замысла. Слухи об этом настолько поразительны, что в них порой невозможно поверить.

Откинувшись на подушки и приняв более удобную позу, Мара знаком предложила ему продолжать.

— Тут есть над чем подумать, — сказал Аракаси. — Говорят, что десять Всемогущих из Ассамблеи прошли через Врата в Мидкемию вместе с тремя тысячами воинов Каназаваи. Произошло сражение, но из-за чего — об этом высказываются самые разноречивые суждения. Некоторые заявляют, что Свет Небес пожелал отомстить Королю Островов за вероломное нападение во время мирных переговоров. — Мастер тайного знания понимал, что Мара сейчас засыплет его вопросами, и поднял руку, призывая ее к терпению. — Достаточно правдоподобная причина. Другие — должностные лица, заслуживающие доверия, — утверждают, что маги пошли войной на Врага.

Мара озадаченно взглянула на него.

— На Врага, — повторил Аракаси. — Имеется в виду Враг из древних времен, еще до Золотого Моста. Когда ты была ребенком, твои учителя наверняка рассказывали тебе предания о нем.

Порывшись в памяти, она наконец вспомнила эти истории.

— Но это же просто сказки! — возразила Мара. — На самом-то деле он не существует!

Аракаси покачал головой. Он не мог сказать наверняка, так ли это, но грандиозность открытия ошеломляла.

— Так мы привыкли считать, — согласился он. — Но кто сумеет с точностью угадать, какие враги могли бросить вызов Всемогущим, особенно после того, как оказалось, что к последним событиям имеет отношение маг-отступник Миламбер? Эти мифы были сложены в незапамятные времена; они уходят корнями в такую же древность, как имена братьев-основателей Пяти Великих Семей. Как мы можем судить, где правда и где вымысел в делах такого далекого прошлого?

Мара внезапно насторожилась:

— Ты сказал, что здесь не обошлось без Каназаваи? Тогда мы сможем разузнать об этом поточнее, когда я повидаюсь с властителем Камацу. — Ее мысли немедленно приняли новое направление. — А почему бы не предположить, что вмешательство Света Небес в дела Совета как-то связано с этим походом магов?

— Вполне вероятно. — Аракаси взял с подноса очередной ломтик йомаха. — Но пока в нашем распоряжении имеются только догадки. По словам моих агентов — тех, кто имеет доступ в Имперский дворец, — похоже на то, что сейчас ведутся переговоры по поводу обмена военнопленными между Империей и Королевством Островов.

— Значит, Врата открыты! — перебила его Мара. В ее голосе послышалось непривычное волнение.

Справедливо рассудив, что вспышка интереса госпожи имеет прямое отношение к ее возлюбленному варвару, Аракаси слегка прокашлялся.

— Все это пока не стало достоянием гласности. Но, возможно, ты сумеешь наконец извлечь выгоду из своих привилегий по торговле с Мидкемией, если снова обратишься к столичным чиновникам.

Как видно, Мару совсем не вдохновила перспектива избавления от препятствий, из-за которых совсем недавно потерпели неудачу ее грандиозные планы. Аракаси деликатно воспользовался наступившей паузой, чтобы разделаться с последним ломтиком, еще остававшимся на подносе. Он вспомнил, как во времена пребывания в Кентосани между Марой и Кевином разгорелся спор насчет Бездны и прохода между мирами: речь шла о возможности освобождения варвара. Безупречное чутье Аракаси подсказало ему, что каждое обращение к этой деликатной теме чрезвычайно болезненно для госпожи.

— Я разузнаю все, что можно, на сей счет и постараюсь добыть для тебя как можно больше точных сведений.

Мара бросила на него благодарный взгляд.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49