Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Кровавый передел

ModernLib.Net / Детективы / Валяев Сергей / Кровавый передел - Чтение (стр. 5)
Автор: Валяев Сергей
Жанр: Детективы

 

 


      — Я?
      — Ладно, брат, не валяй ваньку. В одной Конторе работаем. Как на базаре: цыган дохлую лошадь через тростник надувает и все знают, кроме покупателя…
      — Не знаю, не знаю, — ответил я. — Я бы сто тысяч поимел бы… И сдал бы в Министерство финансов… Или в Центробанк…
      — Ааа, — огорченно отмахнулся Орешко. И я его понимаю: для Центробанка это капля в море, а вот для гражданина… Это ж можно приобрести космическую ракету и вместе с домочадцами, кошками и собаками улететь на планету Марс разводить яблоневые сады и картофельные поля.
      Потом мы попрощались. Орешко уехал служить Родине на свою персональную кочку; я же отправился гулять по городу, столице нашей Родины. Я люблю Родину, и с этим ничего не поделаешь. Ее не выбирают, она выбирает нас. Тут надо заметить, что всевозможные, слюнявые, носатые мурла нашей интеллигенции упоминают, по случаю и без, фразу, приписывая её великому яснополянскому старцу, о том, что патриотизм есть последнее прибежище негодяя. Господа, суки картавые, лжете, падлы нехорошие! Говорил лорд Великобритании (фамилию, к сожалению, не помню), и говорил он следующее: и даже последний негодяй ищет прибежище в патриотизме. Чувствуйте разницу, господа соврамши! Не люблю, когда меня заталкивают на мерзкую кочку, да ещё и голову посыпают пеплом бесславия и ненависти к своей же стороне. Я сам буду решать, что и кого любить и что и кого ненавидеть. И хватит об этом.
      Я долго гулял по любимому городу. Наверное, я с ним прощался. Не знаю. Потом в сиреневых сумерках я позвонил по телефону, номер которого я запомнил по счастливому билетику.
      — Да? Алло? Я вас слушаю, — услышал женский голос. Трубка шумела, как морская раковина.
      — Здравствуй, Лика, — сказал я.
      Она помолчала. Было слышно, как шумит далекое, холодное, мутное море. Потом она медленно проговорила:
      — Здравствуй, Александр.
      — Вот, позвонил. Обещал.
      — Спасибо.
      — Что-то случилось, Лика? — спросил я. — У тебя такой голос?
      — Семен Петрович умер, — ответила она. — На море. Сердечная недостаточность, сказали врачи. Вот.
      — Прости, — сказал я. — Тебе помочь?
      — Нет, все в порядке, — ответила. — Просто все… все как-то неожиданно. Был человек — и нет человека…
      — Если хочешь, встретимся…
      — Как-нибудь в другой раз, Саша…
      — Хорошо, Лика, — проговорил я. — Я только могу уехать… надолго…
      — В командировку?
      — Длительную командировку, но я сразу буду звонить…
      — Спасибо.
      — До свидания.
      — До свидания.
      Я шел по вечернему городу и о чем-то думал. Вероятно, я рассуждал о смерти. Такое впечатление, что старуха с косой бродит где-то рядом со мной. Взмах сельхозинвентарем — и ещё одна загубленная душа. Не слишком ли дорога цена алмазной птахи и урановых сделок? Не знаю. Нет убедительного ответа. Жаль дядю Колю, но погиб он на своем боевом посту, пусть простит за красивые слова. Жаль старого вояку Семена Петровича Батова… В том, что его ликвидировали, сомнений нет… Однако за что? Старый, больной генерал-бегемот?.. Следовательно, как сказал бы НГ, мы на верном пути. Вернее, я. Я остался один. У меня в кармане болтается алмазный булыжник, а у сердца — ультрасекретные документы.
      Самый удобный герой в нашей жизни — это мертвый герой. Никаких проблем. С ним и его проблемами. И поэтому охота, верю и надеюсь, идет за мной по всем законам военно-полевого времени. Государство должно уметь защищать себя от выродков и героев. Если, разумеется, я герой. Хотя пока не мертвый. А даже наоборот. Я иду в толчее, и меня с жизнерадостным нетерпением толкают. Никогда не подозревал, что тумаки в бока приятны. Коль я кому-то мешаю, значит, существую?
      Через несколько часов я кружил у кирпичного дома, где на своих диванах-кочках отдыхали те, кто притомился месить жижу дневной повседневности. Из окон неслись крики и музыка домашнего уюта и непритязательного счастья. Жители кирпичного болотца были настолько далеки от моих проблем, что казалось, живут на другом болоте, в смысле планете. Впрочем, в этом болоте проживал тот, кто частично занимался и моими проблемами. Лягушка-квакушка Фроликов. Я знал о нем все. И поэтому ждал. Я знал, что поздним вечером он любит выводить погулять двух длинных, колбасных братцев-такс Моисея и Давида. Мне надо было поговорить. Не с псами, с хозяином-собаководом. Когда ты занимаешься серьезным государственным делом, горбишься то есть за идею, то не имей душевных привязанностей. Это может тебе помешать в осуществлении твоих же целеустремленных, далеко идущих планов. Мой недруг пренебрег этим правилом. Он вывел двух любимых, славных кобельков для естественной надобности их самих. Моисей и Давид с радостью оросили местные кустики и принялись вынюхивать помойные места.
      Почему-то Фроликов испугался. Странно. Мною нельзя испугать даже патриотического тузика. Я уж умолчу о таксах. Они завиляли хвостиками и завьюнились у ног. Или, быть может, Фроликов испугался удобного в обращении моего «стечкина»? Я его вытащил лишь по одной причине. Чтобы проще было разговаривать с собеседником. Чтобы он, шалун, не питал никаких иллюзий. А то начнет разводить антимонии. Не люблю пустых разговоров.
      — Я ничего не знаю. Ничего, — занервничал хозяин Моисея и Давида. Поверь, Саша.
      — Саша? — удивился я.
      — Селихов! — тихо вскричал. — Меня не было, когда… Клянусь…
      Я щелкнул предохранителем.
      — Сиротками оставишь кобельков. Не обижай собак, Фроликов. Они тебя любят.
      — Авф! — жизнерадостно подали голос звери; вероятно, они понимали, что разговор идет исключительно о них, колбасе с хвостиком.
      — Ну?
      — ПГУ!.. — выхаркнул с желчью и страхом.
      — Это я знаю, — участливо проговорил я. — Кто?..
      — Не знаю, кто убил… — поспешил.
      — Кто цыган, который надувает через тростник дохлую лошадь?
      — Что? — изумился Фроликов.
      Я повторил вопрос без аллегорий. И мой собеседник назвал имя: Кузьмин. Зампредседателя. Старый, опытный чекистский пинкертон. По всей вероятности, с семнадцатогогода летает в высших эшелонах власти. А дружба в поднебесье, как известно, дело святое. Я бы сам защищал давних друзей и товарищей от жизненных неурядиц и неприятностей. Если жизнь считать неприятностью.
      А с Фроликовым мы расстались дружески. Он понял, что я тоже люблю собак. И лишь по той причине, что они никогда не предают. В отличие от людей. На прощание я пошкрябал Моисею и Давиду уши-лопухи и пропал в теплой мглистой ночи. Наверное, я торопился на последнюю пригородную электричку, хотя меня ждала моя верная автостарушка… Где же она меня ждала? Верно, на Лубянке. Самое надежное место. Здесь её никто не будет искать.
      Я оказался прав. Машина ждала меня, как женщина ждет развода с обрыдлым мужем. Я с трудом завел мотор — и покатил мимо площади, на которой железным штыком стоял памятник Ф.Э.Дзержинскому, наркому и наркоману. Да, баловался Феликс Эдмундович наркотической дурью, ну и что? И знаменитый Шерлок Холмс гашишил. Ну и что? У каждого свои недостатки. Обществу надо мириться с недостатками некоторых своих членов. Например, у меня тоже существенный недостаток: я плохой сын. Я вспоминаю о маме, когда мне плохо или слишком хорошо. Сейчас мне слишком плохо, чтобы было хорошо, и поэтому мой путь за город. В дачную местность. Где живет единственный человек, который меня не предаст и который любит меня таким, какой я есть. Надеюсь, лихие и опасные «аквариумщики» не вышли на нее? У мамы девичья фамилия и живет она в Богом забытом краю. В краю, где ещё не ступала нога ни одного разведчика советского разлива. ПГУ предпочитает кремлевские окрестности и лужайки Белого дома; бродить по буеракам и оврагам — простите-простите. Это прерогатива ЦРУ и нетребовательных их агентов.
      Мой путь в ночи был тернист, как у туриста. Моя автостарушка артачилась и пакостила на каждой версте. Когда я третий раз поменял очередное колесо в первозданно мерзком мраке, то не выдержал и трахнул (иное слово трудно подобрать) по крыше-макушке так, что от искусственного грома проснулись все местные собаки и все агенты ЦРУ, находящиеся в радиусе десяти миль. Авто тут же взбодрилось и к первым, простуженным петухам доставило переутомленного пассажира.
      Мама не удивилась мне. Она была мужественная женщина. У неё был богатый опыт ожиданий и встреч. Она молча вбухала в мой ослабленный организм литр молока и уложила спать на сеновале. Что может быть убийственнее парного молока и сухого разнотравья? И я спал как убитый.
      Как убитый.
      Потом был полдень. Мир, меня окруживший, был другой, точно я угодил на незнакомую планету мегагалактики ЗМЛ-0427/5991. Запахи и краски были четкие, не через мутные стекла транспортных средств. Весь этот живой мир был естественным. Корова Манька, коза Данька, кот Васька, поросенок Ванька, петух Петька и пес Тузик жили по законам простой, удобной, счастливой жизни. Это была алмазная жизнь. Чистая, без фальшивых теней лжи, малодушия, злобы, жадности, крохоборства и проч. Да простится мне пафос моих же речей. Конечно же, проще и удобнее жить в тени. В тени ты сам себе кажешься таким значительным и персонально-помпезным. Но, как верно заметил товарищ писатель Иванов, тени исчезают в полдень. После мутного рассвета и суетно-невнятного утра всегда наступает полдень. Таков закон природы, матери нашей.
      Обуреваемый сыновним долгом, я отправился вместе с Тузиком на речку. Там, в низине, изумрудным лоскутом лежал частнособственнический лужок. Потенциальная вкусная пища для коровы и козы. Надо лишь старательно помахать острогранной косой. Чтобы было молоко для кота, суповая косточка собаке и жирные помои поросенку. Великий круговорот жизни и пищи в природе, матери, повторюсь, нашей.
      Я принялся косить траву. Тот, кто никогда не косил траву, меня не поймет. Его право. У каждого свои трудовые подвиги. А запах павшей травы был душист и хмелен. Блистала излучина речки. Солнце в зените звенело. Пулеметно циркали кузнечики. Если и был рай на планете — он был вокруг меня.
      Наконец стожок на зиму вырос до поднебесья, и я с полным правом плюхнулся в реку. В чем мама родила. Поплавал одиноким дельфином в пресной проточной воде… Это напомнило мне море… Эх, море-море! Белый пароход… Как утверждают поэты, жизнь проходит, как теплоход «Михаил Светлов» мимо Мальвийских островов…
      С думой о вечном я выбрался на берег… И появилась она. Девочка-девушка, сотканная из солнечного света, запаха травы и равнинных звуков полдня. К счастью, я уже натянул штаны и походил на бога средних лет. Девочка была конопата и улыбчива, с желтыми, как ромашка, волосами; в простеньком, ситцевом платье.
      — Вас зовут обедать, — сказала она.
      — Привет, — ответил я. — А мы ещё не знакомы.
      — Я — Аня, — улыбнулась. — А вы — Саша. Я про вас все знаю.
      — Ооо, — только и сказал я на это утверждение.
      — Ваша мама…
      — Ааа, — понял я. — А ты живешь здесь, Аня?
      — Да, все лето… Мы соседи с вашей мамой… А вы надолго к нам? пытала с детской непосредственностью. Ей было лет четырнадцать-пятнадцать. В ней угадывались странная внутренняя раскрепощенность и сила, уверенность и естественность. Молодостью она напоминала Асю — девочку, нелепо погибшую на черном шоссе. — А сегодня танцы будут… В клубе…
      — Увы, Анечка, — вздохнул я. — Мои танцы в клубе отменяются по причине работы…
      Девочка вздохнула тоже, с огорчением проговорила:
      — У вас тяжелая работа, я знаю…
      — И какая же? — насторожился я.
      — Дипломат вы, говорит мама ваша…
      Мама-мама! Конспиратор в дачно-совхозной местности. Я лишь развел руками: да, дипломат, Анечка, на Мальвийских, чудных островах.
      Тут из кустов выбежал патриот родных мест Тузик, облепленный малиново-мохнатыми репейниками. Радостно запрыгал вокруг девочки. Та, присев на корточки, принялась выдирать репейные катыши из собачьей шерсти. И я увидел молодую, ещё не наполненную женской страстью, остроконечную грудь девушки.
      — Сколько тебе лет, Аня? — спросил я.
      — Семнадцать, — ответила она. (Я вздрогнул.) — Будет. Через два года. А что?
      — Нет, ничего, — ответил я. — Жаль, что мне не пятнадцать. Пошли бы тогда в клуб точно…
      — Не, там все такие… недомерки, — поморщилась Аня. И фыркнула услышанной фразой: — Нет мужчын…
      Мы засмеялись и пошли вверх по тропинке под праздно-праздничный треск-шум кузнечиков и прочих Божьих тварей.
      Обедом все остались довольны. И люди, и звери. Во время приема пищи выяснилось, что Анечка помогает маме Вере Ивановне по хозяйству, а мама Верочка Ивановна — Анне в коллизиях, возникающих после танцевальных вечеров в совхозном клубе. Аня, фаворитка местных кавалеров, всячески провоцировала их на выяснение отношений друг с другом посредством легких кулачных боев. С тяжелыми последствиями.
      — Ой, смотри, Анка! — грозила мама. — Вертихвостка. А, Саша?
      — Где мужчыны? А, Саша? — дразнилась девушка.
      Я на все пожимал плечами: вертихвостка, конечно, конопатая и смешная, но и Нефертити, чистая и вечная, со сто семнадцатого километра.
      Как жаль, что мне вечером уезжать. Я бы с удовольствием потоптался на дощатом клубном полу рядом с этим хрупко-ломким, доверчивым, милым созданием.
      Увы, работа есть работа. Дипломаты — люди подневольные. Тем более меня ждет трудовая повинность у колодца. Надо наполнить двухсотлитровую бочку водой. Для нужд двора. Я покидаю приятное во всех отношениях общество и отправляюсь к срубу, на котором висит ведро с километровой цепью.
      Наполнял я бочку, признаться, долго. Колодец был глубоким, как и уже упомянутая Марианская впадина. В таком глухом и темном местечке удобно хранить ценности. Никто не найдет. А если найдут, не поверят своему счастью и утопятся в этом же колодце.
      Пока я, как утка, плескался у колодца, Аня ушла домой. На прощание попросила отвезти вечерком в клуб. На машине. Вероятно, девочка хотела на минуту появиться в моем обществе, считая меня, кажется, мужчиной преклонных годов. М-да.
      Потом я забрался в прохладный, вкусно пахнущий соленьями и прелыми бочонками погреб. Там был лаз в секретную лежку. Еще в прекрасном отрочестве я обнаружил в недрах планеты удобную, естественную пустоту. И оборудовал её для длительного автономного проживания. Даже электричество провел для удобства чтения. Теперь, во времена моей зрелости, здесь находился арсенал оружия. От набора кухонных (шутка) ножей до базуки производства США (не шутка).
      В настоящее время меня интересовала снайперская винтовка с лазерным целеуказателем. Нашего, отечественного производства. Умеем делать, если хотим. Промахнуться из неё невозможно: лазерная точка поиска цели цвета багрового восхода солнца делает заход вашей жизни гарантированным.
      Я проверил винтовку. Она была в боевом состоянии. То, что я задумал, называется демонстрацией рефлексирующего дурака. Понимал, что ликвидацией одного, пусть и высокопоставленного чина ГБ проблем вялотекущей жизни не решить, и тем не менее тех, кто считает себя хозяевами страны, надо заставить бояться. Страх за свое брюхо иногда приносит пользу всему обществу. Хотя каково общество, такая и власть. И последнее: тот, кто первым переступил черту убийством, вне всяких законов — земных, Божьих. Впрочем, имею ли я право суда? Если быть откровенным, не знаю. Не знаю.

* * *

      Когда утомленное своей работой светило зацепилось за край дальнего леса, я засобирался в путь-дорожку. Корова и коза с философской задумчивостью пережевывали свежую траву-мураву, кот лакал молоко, тоже свежее, пес и поросенок, обожравшиеся праздничными помоями, бездыханно лежали в бархатной пыли, лишь петух бодрствовал, охраняя свой куриный гарем. Было странно хорошо и покойно. Я присел на теплую ступеньку крыльца. Тени, посланцы приближающихся сумерек, удлинялись. Мама вышла из дома, присела рядом, вздохнула, догадываясь сердцем.
      — Как дела, сынок? Не очень?
      — Бывает и хуже, мама.
      — Ты береги себя.
      — А ты себя, мама.
      — Я тебя буду ждать, Саша.
      — Мама, я могу… не возвращаться… долго…
      — Ты, главное, себя береги… А я что? Я привыкла одна… Хотя скучать когда?.. — кивнула на дворовую живность. — И ещё Анечка…
      — Хорошая девчонка, — хмыкнул я. — Смешная.
      — Она в тебя влюблена, — улыбнулась мама. — Но это секрет.
      — О Господи! — всплеснул я руками. — Мама, что ты ей нарассказывала?.. Пересказывай обратно: дипломат, но алкоголик, бросил двух жен и трех детей…
      — Ладно, Санька, разберемся, — потрепала меня по волосам, как в детстве. — Ты там держись… на дипломатическом фронте…
      — Ох, мама-мама…
      Так мы и сидели, родные, на крыльце, пока не пришли сумерки, а вместе с ними девушка. Я её не сразу узнал. Это была Аня. Она состарила личико макияжем и превратилась в семнадцатилетнюю даму света деревни Смородино. Хотя была, признаться, весьма симпатична. Только теперь я понял местных малолетних кавалеров — за такую красотку можно и пострадать лицом. Я крякнул и выразительно посмотрел на маму, которая сделала вид, что ничего не происходит.
      — Ну, как я вам? — покрутилась девочка в полубальном платье. И наступила на поросенка; тот возмущенно завизжал, как недорезанный. И смех и грех.
      — Ваньке не нравится, а Саньке нравится, — засмеялся я. — Поехали, красавица, кататься. С ветерком прокачу!..
      Я попрощался с мамой. Она не плакала, мужественная женщина, понимала: слезы — водица; только украдкой перекрестила меня, атеиста по убеждению. И мы поехали с девочкой Аней по пыльной, разбитой тракторами дороге. Автостарушка стонала на ухабах, а мы на сиденьях прыгали, как на батуте. Действительно, две беды у нас: дураки и дороги.
      — А вы когда вернетесь? — спросила девочка.
      — Ой, Анечка, этого никто не знает. Даже я, — отвечал.
      — Жаль, — вздохнула. — А вы мне симпатичны…
      — Спасибо, — хмыкнул я. — Ты мне тоже… симпатична, м-да.
      — Я буду вас ждать.
      — Милое создание, лучше не надо, — засмеялся я, но смех мой был горек. — Посмотри, я уже старый…
      Она посмотрела, повела плечиком, оценивающе цокнула:
      — Нет, ничего еще… В порядке…
      — Ой, отшлепаю, — погрозился я. И увидел в сумерках слабую иллюминацию. — Кажется, клуб?
      — Да, — ответила. И спросила: — А можно, я вас поцелую на прощание? В щечку?
      — Можно, — сдался я. Но заметил: — Ох, Анька, маленький ты провокатор…
      — Положено, — отшутилась. — Я женщина в цвете лет…
      Я притормозил машину у деревянного, средней разрушенности клуба. В световом пятачке топтались юные кавалеры; курили и смачно плевались, как мужики на сельхозработах. Наш приезд не остался без внимания скучающей публики. Как говорят поэты, все взоры обратились к горизонту.
      — Ну? — сказала моя пассажирка.
      — Что? — не понял я.
      — А поцелуй?
      — Ах, да! Пожалуйста, — и, как последний дурак, подставил небритую щеку.
      — Прощай, родной! — И девушка неожиданно, точно вампир, впилась в мои пыльные губы. Я опешил до такой степени… М-да… Я побрыкался и сдался на милость победителю… Было такое впечатление, что я целуюсь с милым, горьковато-шальным, уходящим днем… М-да… Что же потом?..
      Девочка-девушка выпорхнула из автомобиля, послала мне легкий, воздушный поцелуй и независимой, вихляющей походкой отправилась к местным ковбоям, которые забыли дымить и плеваться, а стояли, как мужики на сельхозработах.
      Мне ничего не оставалось, как нажать на акселератор и стартовать в сиреневые сумерки. М-да, у нас две беды: дороги и дураки. Дороги, правда, можно отремонтировать. А как быть с дураками? Вероятно, я в глазах девушки выглядел окончательным кретином. А что я мог? Детей и зверей, повторюсь, я не обижаю. Пусть подрастет, ромашечка, а там посмотрим… И я загадываю: если вернусь с передряги живым, женюсь! А почему бы и нет?.. Вернусь лет через пять. Это в лучшем случае. И тогда, пожалуйста, к венцу… Но, боюсь, я обречен. И с этим обстоятельством надо считаться…
      Автостарушка, съехав на скоростную трассу, обрела второе дыхание; мчалась со злой напористостью и убежденностью. Я тоже вновь обретал боевой дух. Весь летний, сказочный мир, все чудеса, в нем происходящие, оставались за спиной, таяли в ночном пространстве. Из мира, где не было теней, я ехал в мир теней. По долгу своему и убеждению. И не будем больше об этом.
      И последнее: где же алмаз? Вполне закономерный вопрос. Алмазы на дороге не валяются, их надо беречь, как воду, газ и электричество. Поначалу я хотел упрятать птичку Феникс в свою секретную лежку, однако оттуда птаха могла вылететь. Не по своей воле. Тогда где же он, хрустально-кристальный? Помните, я плескался, как утка, у колодца? Я тот человек, который ничего не делает просто так. Надеюсь, я выразился вполне определенно?
      Что же дальше?
      Город встречал мелким, клейким дождиком. Хорошая погода для убийств… И время для убийств удобное: между восьмью и девятью часами. По Гринвичу (это я шучу). Нервничаю и поэтому позволяю себе подобное.
      Дождь усиливался — за боковым стеклом мелькнул освещенный прожекторами памятник Поэту-глашатаю, лучшему другу чекистов. Потом мелькнул ещё один памятник. Бронзовый курчавый Поэт с понурой обреченностью смотрел вниз на суетливых и мелких соотечественников. И наконец я увидел третий памятник. Лучшему другу поэтов и всего остального населения. Первый чекист железно и строго смотрел в ночь.
      Я припарковал машину у проходного двора. Я находился в центре города, но и здесь встречаются места, где не ступала нога человека. Трусцой пробежал к нежилому строению. По разваливающимся лестницам добрался до чердака. Было мертво, сухо и пыльно. Я нашел бойницу слухового окна; из него открывался прекрасный вид на площадь, на памятник, на здание. В учреждении светились окна — трудовой напряженный день продолжался. Я знал, что мои коллеги любят работать до изнеможения. Своих же подследственных.
      Из чемоданчика я вытащил детали оптической винтовки. Смонтировал их в боеспособную пукалку. Долго (минуту-час-вечность?) ждал, когда зампредседателя соизволит покинуть рабочее место и поймать бугристым, сократовским лбом красную точку смерти. Ему повезло — я подарил врагу легкую смерть. Пуля впилась в лазерную отметку и мгновенно разрушила лобную кость… Кровь как краска… Впрочем, это уже не имело никакого значения… Шел дождь, это было главное. Он смывал все следы, и была надежда, что утро будет чистым, солнечным; говорят, что тот, кто по утрам умывается дождевой водой, будет жить сто лет. Жаль, что у меня нет бочки с дождевой водой.
      Сто лет — это много или мало? Не знаю. Мне бы хватило, чтобы увидеть, как ремонтируют дороги и выводят из обращения дураков. Не знаю, как насчет дураков, а вот дороги… Эх, дороги!.. Моя автостарушка не выдержала дорожных издевательств: скончалась, родная, на семнадцатом километре скоростного, правительственного шоссе, превратившись в жестянку. Я не сразу покинул ее; съехав в кювет под защиту кустов, я подремал для будущей бодрости. И только под утро, когда по шоссе бесшумно затопали светлые слоны тумана, я выбрался из машины. Похлопал на прощание автостаруху по капоту и отправился в путь. Куда же имел честь идти? Шел я на государственную дачу. Что само по себе уже было смешным. Я хотел передать пакет с шоколадными сургучами лично в руки тому, кто подавал надежды на честного человека и гражданина своей Родины. Что тоже было само по себе нелепым и глупым. Не буду уточнять, что именно было нелепым. Мое решение передать пакет с информацией? Или что-то другое?
      Я очень долго шел через лес. Не верилось, что такие девственные леса могут сохраниться рядом с человеком. Потом я увидел: там, за деревьями, в мареве, пласталось огромное поле… Картофельное поле моей Родины… Я брел по нему, свежевспаханному и мокрому от дождя… Жирный чернозем прилипал к моим башмакам, и со стороны, наверное, казалось, что человек бредет по незнакомой планете. Но это была моя планета, хотя этого я ещё не понимал…
      Я услышал тугой, напряженный гул автомобильных моторов; увидел — от дачи отъезжает правительственный кортеж из пяти машин.
      Я закричал. Зачем? Я закричал, разрывая голосовые связки. И побежал наперерез. Зачем? Я месил чернозем и кричал в попытке обратить на себя внимание. Неужели я забыл инструкцию телохранителей? Они имели полное право пристрелить меня как объект, представляющий повышенную опасность для слуги народа и его бесценной жизни.
      Я упал лицом в мокрый чернозем, как падал в детстве на дорогу после дождя… Поднявшись, снова попытался бежать. Зачем?
      Автомобили набирали скорость. И шли по трассе в сиянии солнечного света. Но вдруг я увидел тени от этих машин. Тени, точно огромные крылья хищных птиц, летели над картофельным, родным для меня полем…
      И я все понял. Я понял, что останусь на этом поле. И буду жить. Другого мне не дано.
      Потом — как озарение. Я увидел салон последнего автомобиля. В нем молодые, крепкие и уверенные люди. Эти молодые люди, мне знакомые (Орешко, например), смотрят в мою сторону… И не узнают. Им по инструкции не положено узнавать странного, грязного, нелепого, орущего субъекта, мотающегося по черноземной целине… Я даже слышу их голоса:
      — Уже готов, командир. С утра пораньше…
      — Кажется, хочет, чтобы мы подвезли до города?
      — Живет своей содержательной жизнью.
      — Да-а-а, загадочный русский народ!
      Потом правительственный кортеж ушел за горизонт. А был ли он?.. Или это игра теней? Не знаю.
      Я опустился на колени. Под рукой оказалась родная планета. Она держала меня грубой, зримой, черноземной силой. Я принялся ладонями черпать дождевую воду из лунки и пить ее… Пить…
      Я был один в поле и, кажется, жил.

МЕРТВОЕ ЗОЛОТО

      Итак, время подводить итоги. Неутешительные.
      Когда-то, в другой жизни, я щелкал школьные задачки как орехи. Что же теперь? 15 — 9 = 6. Пример прост, если не знать, конечно, что скрывается за этими цифрами.
      Военно-полевой трибунал влепил мне за мои же прегрешения пятнадцать лет зоны. Много это или нет? Для вечности — это тьфу, мелочь, мгновение. Для меня, гвардии рядового жизни, признаюсь, многовато. Хотя жаловаться грех — шел я по расстрельной статье 102 УК (умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах). Как говорится: повезло. Наверное, стране требовались дополнительные рабочие ресурсы, и меня, будущего лесоруба, пожалели и отправили на трудовой фронт. На пятнадцать годков.
      И я закрылся, как моллюск в раковине. На девять долгих лет. У меня были хорошие учителя по психологии и по школе выживания в экстремальных условиях. Впрочем, зона была в каком-то смысле элитарной. Для спецконтингента, коим являлись грешники из всевозможных правозаступнических органов. Здесь я познакомился с удивительными и занимательными фигурами, деяния которых подпадали под все статьи УК. От получения взятки до оскорбления подчиненным начальника и начальником подчиненного. Многие на сибирском курорте курвились, превращались в шушар-осведомителей и гнид-предателей. Надеюсь, мой язык доступен широким массам населения? С некоторыми членами Семьи я, однако, сдружился. Известно, что зековская дружба самая крепкая и надежная. После боевой. И поэтому растительная жизнь в вертухайском дендрарии была вполне терпима и возможна. Жить да жить. Да случились странные, загадочные, полудикие события на воле.
      Союз нерушимый республик свободных, как известно, расцветал буйным и пышным цветом великой Римской империи эпохи её распада. Однако что-то случилось в политической природе. У нас, в империи. Появились заметные признаки тления, зловония и легкого недоумения у народонаселения, не понимающего, что же на самом деле происходит в кремлевско-урюпинских коридорах власти. А там, вероятно, начинали бродить первые призраки капитализма.
      С хищническим оскалом.
      В зоне тоже начали проявляться первые признаки демократических, простите, преобразований. К Хозяину стали активно прибывать партиями высокопоставленные милицейские чины: майоры — подполковники — полковники, и наконец, словно алмаз без огранки, явился генерал Бревнов, зять бывшего выдающегося политического деятеля всех времен, безвременно скончавшегося, и весьма неудачно — в День милиции. То есть праздник был испорчен. И не только праздник. Судьба повернулась ко многим не лучшей, скажем так, стороной. И когда миролюбивые зеки увидели в своих малопроизводительных, промерзлых рядах генерала Бревнова, который, как и все, ежился в вельможном бушлате, то пришло понимание: процесс необратим. Надо ждать теплых ветров перемен. И они скоро задули, эти ветры. И так, что крепкий лагерно-хозяйственный механизм развалился вместе со страной. Три августовских дня (подозрительно провокационных) сменили одних слуг народа на других. Оковы пали — и свобода… Свобода?.. Из одной зоны в другую?..
      Единственное, что меня удивило, так это оперативность освобождения группы товарищей заключенных. Среди них оказался и я. Очевидно, нас посчитали жертвами репрессий и, без лишних церемоний оформив гражданами свободной России, отправили по местам бывшего проживания. Бывают и такие чудеса на свете, господа! Вероятно, на радостях победители надрались до чертиков и с пьяных глаз напортачили в следственно-полицейском департаменте. Словом, я не особенно сопротивлялся гримасам судьбы.
      Девять лет и пятнадцать. Почувствуйте разницу. Я, как никто, эту разницу чувствовал. Да, судьба подарила мне шесть лет. И что же? Я не испытывал никаких чувств. Я возвращался в никуда. Меня никто не ждал. Мама? Она умерла. Там, на далекой подмосковной даче. Перед очередным заснеженным Новым годом. Мама устала ждать меня, и её похоронили в промерзлой родной земле. Об этом мне написала письмо девочка Аня. Она прислала ещё несколько весточек, а затем замолчала, и я понял: девочка выросла. Наверное, танцы в совхозном клубе закончились веселой свадьбой. И слава Богу!
      Я возвращался в другую страну. Странные, нелепые слова преследовали меня: перестройка, демократия, конверсия, консенсус, суверенитет, процесс и так далее. На железнодорожных станциях состав постоянно атаковали орущие, озверевшие от капитализма толпы. В открытые окна вагонов предлагали все: от водки — колбасы — селедки — семечек — валенок — тряпья до револьверов работы местных умельцев. Над перроном висел дикий, надрывно азиатский вой звуковое тавро беды, нищеты и Божьего проклятия.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37