Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Московские эбани

ModernLib.Net / Детективы / Сулима Елена / Московские эбани - Чтение (стр. 3)
Автор: Сулима Елена
Жанр: Детективы

 

 


      Все романы начинаются с туманных чувств, а кончаются невероятным прозрением, - усмехнулась над своей маятной ночью Виктория. Зажмурилась, стараясь уснуть с хорошим сном, но тут ей вспомнились строки из песни, которую она пела с друзьями в детстве у походного костра:
      "Шеф нам отдал приказ: лететь в Кейптаун.
      Говорят, там цветет зеленый плаун.
      Не лучше ль сразу - пулю в лоб и делу крышка.
      Но ведь и смерть нам, друзья, не передышка..."
      Странная песня, - подумалось ей. И что это за шеф, если он настолько неправильно информировал своих сотрудников о том, куда им надо лететь, так что пуля в лоб показалась лучше. Наверняка какой-нибудь прыщ из КГБ. Откуда вообще взялся в этих белокаменных джунглях плаун, который скорее встретишь в нашем лесу где-нибудь под Звенигородом?.. Но как романтично тогда звучала эта песня!.. - засыпала она, вспоминая, но во сне увидела совсем иную картину:
      Она идет по тропе джунглей, идет и знает, что в ста метрах от неё развалины древнего храма, ей больше всего на свете хочется увидеть их, что-то там исследовать, раскопать... найти что-то очень, очень важное, но она не может сойти с тропы ведущей её к кемпингу. Ей не прорваться через крепко сцепившиеся лианы, через кишащих на ветвях змей, сколопендр и прочей нечисти под ногами.
      Так засыпала она, просыпалась, едва достигала белого отеля, куда её машинально вели ноги, с горьким чувством на душе - невозможно, невозможно... Несбыточно...
      И все-таки часов около шести вечера она очнулась, вспомнила, что - то ли наследующий день, то ли вот-вот вернется из командировки её сын, - (он работал оператором в компании делающей рекламные ролики), а к его приезду она обещалась купить себе постель. Взяла справочник, начала обзванивать магазины, оказалось, что к ней никто не приедет с каталогом постелей, и никто ничего не привезет.
      - Я привыкла к тому, что в каждой стране свои законы, но не до такой же степени неудобства! - возмутилась она, разговаривая по телефону с менеджером крупного мебельного магазина давшего огромную, яркую рекламу в телефонном справочнике.
      - Но вы единственная за все время работы, кому вот так срочно потребовался диван-кровать, но это же не хлеб! Согласитесь, не будем же мы, в ожидании подобных вам, содержать целую службу, - вежливо ответил менеджер.
      Мне нужен хотя бы самый обыкновенный диван! - воскликнула Виктория, отчаянно соображая сколько времени потеряла зря.
      И тут зазвонил дверной звонок. Думая, что это уже вернулся её сын, она распахнула дверь, но перед ней стояла какая-то стена. Сначала ей показалось, что её замуровали, но потом стена зашевелилась, начала разворачиваться боком и на неё пошел диван.
      - Что это? Что это?! - пятилась она, про себя нащупывая связь между появлением дивана и её переговорами с магазинами - быть, может, это какой-то приз?.. Или они разыгрывали её, говоря, что такое невозможно, а тем временем по телефону определили адрес?.. Или... но никаких "или". За рабочими, протаскивающими диван в коридор, светилась физиономия Вадима.
      - Что это значит? - уже небезадресно понизила она тон своего голоса и уставилась на Вадима.
      - Ну, тебе же был нужен диван. Вот я и решил занести его тебе по дороге.
      Рабочие, как и прежде, разделяли их махиной дивана, и она смотрела в немом недоумении на эту конструкцию, на Вадима.
      - Ой, спасибо! Сейчас я вам деньги отдам, - пришла она в себя.
      - Ну вот. Так хорошо поговорили вчера, а ты - деньги...
      - Нет. Возьмите деньги. - И она побежала в комнату за деньгами. Когда вернулась, поняла, что не сможет прорваться через диван к Вадиму. Надавила на диван, стремясь остановить неотвратимый "подарочек".
      - Я застрял. Окончательно. - Слышался голос рабочего из-за дивана. Все, Вадик, сваливаем, а то она меня им в конец задавит.
      - Ах! Вы ещё и знакомы! У вас целая компания! - взвилась Виктория, Цирк решили устроить! И дружков в статисты притащили! Уж не собираетесь ли вы тут поселиться? - и начала им давить на Вадимовых дружков.
      - Я-то не прочь, но ты же не позволишь. Так что спи спокойно. Пока.
      - Что?! Нет. Не надо мне такого подарочка! - Она с большей силой надавила на матрас дивана, но видимо сил у неё было маловато и, отлетев от живо сопротивляющейся плоскости в дальний угол комнаты, увидела, как в диван въехал проем комнатной двери.
      - Ставить-то куда? - спросил Борис-фотограф столь спокойно, что она поняла, что зря надеялась на то, что рабочие растеряются и с криком: "разбирайтесь сами" убегут. Этот тип как зомбированный продолжал втаскивать матрас в комнату, даже не дождавшись её ответа, второй, похожий, на сморщенного панка, вообще, казалось, ничего не видел.
      - Заберите, заберите свой диван! - вновь кинулась на диван Виктория, попыталась, приподнят его, двинуть к выходу, но не смогла и от бессилия заплакала.
      - Она плачет тут, видишь ли, - Борис обернулся к Вадиму, так и не переступившему её порога, а лишь заглядывающему в её квартиру, - Что делать?
      - Бежим!
      Входная дверь хлопнула, и Виктория осталась одна. Ах - так! Заговорила она сама с собою. - Ну, я сейчас тебе этот диван на голову скину, - и поставив невероятным усилием диван на ребро начала двигать его к балконной двери. Я тебе его на крышу машины ра-авнехонько положу, так что у тебя самого съедет крыша раз и навсегда. Я не позволю! Я никому не позволю вторгаться так бесцеремонно в мою частную жизнь!
      - Мама! В чем диван-то виноват?
      Виктория оглянулась - на пороге стоял её великовозрастный сын.
      - О! Митя! - кинулась она к нему. - Как хорошо, что ты приехал. Я ничего не понимаю! Я вернулась в дом, а как в болезнь... в бред... в температуру! Тут такое происходит! Такое... Я совершенно ничего не понимаю. Я потеряла все ориентиры!
      - Ну ладно, успокойся, мам. Что все-таки происходит? Давай по порядку.
      - Во-первых... - она глубоко задумалась на мгновение и поняла, что во-первых: - соседка, та, что Зина, отравилась газом. Это самоубийство. И дочку свою.
      - Насмерть?
      - Нет - её удалось спасти. Я была у неё квартире - там такая нищета! Она что - совсем одинока? И откуда она вообще взялась?
      - Кажется, у неё никого нет. Она сюда в году девяносто четвертом или девяносто пятом переехала. Не помню. Да и сталкивался я с ней редко. Так... лохушка какая-то. По мелочам занимает и вроде отдает.
      - Никого нет... Надо завтра же её навестить.
      - А диван откуда?
      - А... диван?.. - Рассеянно взглянула на диван, поставленный на попа, Виктория, набрав воздуха полные легкие, победно выдохнула: - Не перевелись ещё в России романтики! Ну-ка помоги поставить его вон в тот угол.
      ГЛАВА 7.
      Когда Виктория проходила мимо сквера между кирпичной башней-девятиэтажкой и сталинским шестиэтажным домом, которыми начинался ряд домов после виадука на берегу Яузы, она увидела странную картину: прямо на снегу под заснеженными, жилистыми деревьями стоял закрытый розовый гроб, на нем бутылки с водкой, закуска. Парни, бродившие вокруг импровизированного стола с пластиковыми стаканами в руках, как ни в чем ни бывало, подходили к гробу, брали с него разложенные бутерброды и топтались вокруг.
      С детства вид гроба вызывал у Виктории полуобморочное состояние. Она с трудом подавила в себе шоковое помутнение и спросила проходившего мимо пьяненького мужичонку:
      - Простите, а что это значит?
      - А, - оглянулся он на компанию своих приятелей: - Дело обычное. Бабка у Димки померла. Деньги на перевозку вчера не собрали. А теперь уж собрали, да она только ночью приедет. А бабка в тепле вонять начала. Вот они её и вынесли.
      Сколько помнила себя Виктория - такого она не видела. Впрочем, этот бытовой сюрреализм слишком уж естественно вписывался в эту местность. Ведь недаром, впервые оказавшись, здесь - была очарована этой странной местностью. Покой был - как во времена её детства: мужички играли за столом в домино; женщины расхаживали по двору в домашних тапочках и халатах; деревья росли не стриженными - как хотели; сытые дворняги бродили, где хотели; кошки не боялись ни собак, ни людей и грелись на солнышке в расслабленных позах. Где-то с огородов, что на берегу Яузы, в, так называемом, нахал-строе, нечто подобное она видела только в Барселоне, прокукарекал петух, над головой прокружила стая голубей - явно из голубятни... И все - Виктория захотела жить здесь - где никто никому не мешает, никого не строит ни в какие ряды, где люди, кошки, собаки мирно живут - как хотят, проявляясь непривычно свободно также, как это было в той, другой Москве, в Москве времен её детства. А ведь не окраинные выселки, не район лимитчиков, совсем недалеко от центра процветал этот этнографический заповедник. Потому и переехала, разменяв с бывшим мужем квартиру.
      "Но все-таки странно. Такого я не видела нигде и никогда. Словно знак, какой. Наверное, что-то будет" - подумала она, ещё раз оглянувшись на гроб-стол на снегу, и поехала в больницу навестить отравившуюся соседку, с которой ещё не успела толком познакомиться.
      Зинаида из тех типичных русских девушек, которые входят в эту жизнь считая, что лицом они, как топором сало, прорежут серую, вязко равнодушную среду и, оставив на ней неизгладимый след своего шествия - столь по достоинству будет оценена их красота, добьются всего. Мол, такой красотой горы берут, мир завоевывают!.. И откуда у них рождается эта уверенность в неотразимости именно своей внешности, при которой не требуется иных достоинств?.. Жизнь обламывает их миллионами. Но все им кажется, что даже принц Монако, подозреваемый во врожденном равнодушии к женскому полу, взглянув на такую надолго обретет бессонницу и потребует разыскать её, словно Золушку, во чтобы-то ни стало. Но как ни странно, принцам лицезреть таковых не случалось. И некому было оценить по достоинству красоты Зинаиды.
      Для манекенщицы ростом она не вышла. Работать фотомоделью даже не пробовала - мама говорила, что это то же самое что стать проституткой.
      Мама, конечно, не была для неё авторитетом, но все-таки её отношение к будущему дочери, влияло на Зинаиду. Мама была когда-то очень важным инженером и даже начальником какого-то проектного бюро. Проработав всю жизнь на одной работе, она считала, что все про эту жизнь знает, поскольку за тридцать лет службы в их трудовом коллективе случалось всякое. Когда-то у неё был муж, отец Зины, но он впоследствии оказался недостойным роли мужа такой важной начальницы, поскольку был водителем грузовика, и он отчалил на заработок денег к геологам на Таймыр. Отчалил и больше никогда никак не проявлялся. Мама Зины готовила дочь к счастливому трудовому будущему, путь же к нему лежал только через технический ВУЗ и получение ставки, желательно в её проектном бюро. Зинаида же сильно сомневалась, что счастливое будущее в соответствии с представлениями матери в действительности счастливое. Да и особыми математическими способностями не обладала. Время проводила с подругами по двору. Любила модно одеваться. В общем, была как все и даже лучше всех во дворе, потому, что была настоящей, а не крашеной, чернобровой блондинкой, и с лицом не "кровь с молоком", а по интеллигентному бледным, несмотря на свой маленький рост - стройная и худая. А ещё у неё была очень умная и образованная мама, которая пользовалась уважением среди простоватых родителей друзей со двора. Но именно эта мамина самостоятельность раздражала Зинаиду - лично ей хотелось, семьи, мужа, заботы... И зря говорили, что повывелись настоящие мужчины - она читала о них в модных журналах, видела фильмы и считала, что если бы все это была неправда - то таких бы фильмов не показывали. Значит, есть все-таки где-то тот самый необходимый покровитель, главное, найти.
      Когда она оканчивала школу - на дворе стоял девяносто первый год, во дворе сидел двоечник по кличке Буйвол и всегда, когда она выходила из подъезда, чтобы отчалить на электричке из своего подмосковного Реутово на поиски прекрасного принца, исподлобья следил за ней. Ей это нравилось, хотя она никогда ни кому не призналась бы в этом, потому что Буйвол был изначально "не вариант".
      В Москве, в самую пору испытания голодом всего её честного населения, казалось бы, нечего было делать. Но Зину мало интересовали политические и экономические обстоятельства её времени - в Москве был открыт первый Макдонольс. Макдональдс резко изменил геополитику местности. Если раньше у памятника Пушкину назначали встречи люди весьма интеллигентные, а потом "забивали стрелки" хиппи и прочие неформалы, - молодежь яркая, чаще из весьма приличных семей, отличавшиеся интеллектом, свободолюбием, а также творческим взглядом на жизнь, то с открытием этого американского конвейера питания - Пушкинская площадь по своей ментальности превратилась в обыкновенный вокзал. Раньше приезжие снимались на фоне Пушкина и спешили дальше - в ЦУМ, ГУМ, Детский мир. Теперь же они оседали в Макдоналдсе, словно выпадали в осадок, или колобродили по площади, жуя, жуя, жуя.
      Пристроившись в огромную, несколько часовую, очередь за откровенно вредным для пищеварения бутербродом, Зинаида знакомилась с теми, кто стоял с ней рядом, обычно это были иностранцы, хотя чаще мусульманского вероисповедания. Но она знала что делала.
      Уж не думаете ли вы, что все составляющие, поражающую в те времена воображение голодных обывателей, очередь мечтали в итоге получить этот пресловутый гамбургер, на цену которого старушки могли месяц влачить свое существование?.. О! Нет! Не будьте так наивны, как те консерваторы, что насмехались в начале девяностых годов над жаждущими бутерброда и колы, отмечая, что очередь в Пушкинский музей на Мону Лизу была меньше, чем за гамбургерам. Очередь в Макдональдс была клубом знакомств. Ярмаркой невест. Несчастные студенты Африки и Азии сбежавшие от своей нищеты, задумавшие, ради своего спасения, жениться на русской и, несмотря ни на что, остаться в России, а лучше - в Москве, искали там будущих жен. Но почему-то находили лишь временные связи.
      И хоть тщетны были итоги поисков, как приятен процесс! Наши же девушки, мечтая удрать куда угодно, но лишь бы подальше от родины-матери, искали там себе возможных претендентов на международный брак. Так сталкивались два фронта ветров с совершенно противоположными целями, но с общей промежуточной фазой - соитием, а далее: посмотрим, - чья возьмет. До брака дело обычно не доходило. Очень быстро, поначалу хватаясь за всех без разбора и вдруг ухватившись, представители и той, и другой стороны становились разборчивыми на какое-то мгновение. Порой, казалось, что они только и сходятся для того, чтобы удостовериться знанием, что это не то, что им надо, но все-таки - урвать, вопреки всему, моменты наслаждения. А далее - разойтись, расплевавшись, чтобы с новыми силами, как вампиры, переварившие чужую кровь, чужую несчастность, вдохновиться на новые знакомства.
      Итак - они встречались в очереди, кокетничали, болтали часа два, а после одни девушки спохватывались перед самым входом, что потеряли кошелек, другим же, типа Зины, даже не надо было разыгрывать столь примитивных сцен, мужчины сами заранее предлагали им не тратиться. И тех и других угощали за свой счет. А после как раз все и начиналось.
      И все-таки это нельзя было назвать проституцией. Проститутки не влюбляются, не терпят днями, неделями, месяцами взбрыки чуждого воспитания, - ничего не ждут от таких. Проституток не водят за нос и не загружают своими проблемами так, что и продыху нет. Проститутки, конечно, рискуют но в принципе у них все оплачено и не в цену бутерброда. У них все ясно. Тут же не ясно ничего. Знай себе - гадай на ромашке: Женится, не женится, обнимет, поцелует, к сердцу прижмет, к черту пошлет, а любит ли?.. А время проходит, жизнь насыщается ненужными подробностями.
      Афганцы, естественно не те, кто воевал в Афганистане, а те, кто там родился и вырос, иорданцы, египтяне - просвещали Зинаиду по полной программе об экономическом и политическом положении их стран, о родовых традициях, и нюансах их религии и взглядов на правильную жизнь. Уже через год такого просвещения она могла бы сдать соответствующие экзамены на отлично и, ни как не меньше, чем за пятый курс какого-нибудь института с востоковедческим уклоном. Но в институт почему-то поступать не хотелось. Не до этого было - особенности мусульманских характеров в конец измотали ей нервы. С другими же романов как-то не приключалось. Но, тем не менее, самый тяжелый период для граждан всей её многострадальной страны пролетел мимо, совершенно не коснувшись её даже треволнениями путча, потому как в эти дни она сопровождала своего очередного Хусейна, вроде бы не Садама, но обладавшего не меньшим гонором, по Ярославлю, где он искал никелированные чайники.
      Чайники, по версии Хусейна, нужны были для того, чтобы переправить их в Афганистан. Там три, а можно сделать, чтобы и два чайника, стоили одну кожаную куртку. Это была бы весьма выгодная сделка, так как у нас одна кожаная курка стоила столько, сколько тридцать наших чайников, а если их покупать вдали от Москвы, чайников сорок, пятьдесят!.. Впрочем, в Москве их купить было невозможно, потому что в столице эти чайники были нарасхват. Зинаида носилась по магазинам, находила чайники, привозила Хусейна. Хусейн оценивал те или не те чайники, и если оказывались те, то посылал снова в магазин Зинаиду, она скупала все чайники, что были в магазине - обычно, не более тридцати. А этого было откровенно мало. Хусейну же, несмотря на признаки новой экономической политики, продавщицы так много чайников не продавали. Из принципа. Из подозрительности - зачем это они ему? Вывезет ещё все чайники из страны, а мы что будем делать?
      В некоторой степени, в качестве патриоток своей родины, они были правы - чайников и без того хватало в южных странах. Да ещё каких красивых чайников! Но там не хватало никеля. А никель в, ещё вроде бы, Советском Союзе считался сырьем стратегическим и просто так из страны не вывозился. Его было не жаль тратить густым слоем на чайники, но продавать другим странам - ни-ни! Но именно никель был нужен частным торговцам позарез. Как пояснил ей однажды Хусейн, осчастливленный очередной партией чайников, что эти чайники потом переправлялись в Пакистан, где один чайник становился в цену одной кожаной куртки. Из Пакистана их перепродавали в Индию, где две кожаные куртки стоили один чайник, или одно кожаное, разумеется, пальто отдавалось за один чайник. А вот уже из Индии большая партия чайников переправлялась, по словам Хусейна, в Японию или в Корею, где с этих несчастных чайников сдирали весь блеск - никель. Его отправляли на никелировку ручек магнитофонов и прочей бытовой техники.
      Пытаясь понять причины столь сложного пути своих родненьких отечественных чайников, Зинаида сама чувствовала себя чайником. "Чайником" в устройстве личной жизни она, вскорости, и оказалась.
      Хусейн познакомился с начальницей торговой базы, на которой было, сколько хочешь блестящих, новеньких, вожделенных чайников. С ней и остался. Впрочем, расстался он с Зинаидой не так как другие, наборов косметики, колечек, духов подаренных ранее, назад не требовал, сцен ревности, мол, она сама во всем виновата, неправильно себя ведет, - не закатывал. Просто, дней за пять до ухода, начал зевать ей в лицо. Потом после скудного ужина, обычно супа, приготовленного ею в условиях провинциальной гостиницы при помощи кипятильника, делал невыносимо скучную физиономию и отправлялся на вечерний променаж перед сном. Возвращался, когда она уже спала, ложился рядом, повернувшись к ней спиною, и если она обнимала его, спокойно снимал с себя её руку, бурча о том, что она мешает ему спать.
      И вот именно 19 августа ранним утром он сказал, что за гостиницу заплатил на три дня вперед, что она может покуда в ней оставаться, а ему надо срочно уехать туда, куда не берут женщин. При этом говорил таким тоном, что она испытала страх не за себя, а за дальнейшую судьбу бедного Хусейна. Непонятное, ещё не оформившееся в головах обывателей во что-то конкретное, слово "мафия" зажглось в её мозгу, также неестественно затмевая все остальное, как вывеска Макдональса на Пушкинской площади в ночи. "Можешь ждать меня два дня, если не появлюсь на второй день вечером, бери двадцать чайников и уезжай домой. Этого тебе хватит, что бы прожить первое время без меня. Остальные чайники я сейчас забираю с собой. И не о чем больше не спрашивай - зарежут"
      Она была столь ошеломлена, что даже не решилась спросить, что она будет делать с этими чайниками - никому ненужными в её Реутово, это же не Афганистан! Да и почему её вдруг должны зарезать, если она его спросит о чем-нибудь более, не может же быть, чтобы эта затертая гостиница была начинена подслушивающей аппаратурой. Нет, она не о чем не спрашивала Садама своих надежд. Она проплакала два дня в тиши своей комнатенки, и поехала на вокзал. До поезда ждать было долго. Она хотела сдать чайники в камеру хранения, но дежурный камеры хранения, увидев гору коробок, заворчал, словно лохмато-дремучий сторожевой пес о том, что все с ума словно посходили, у него уже места нет, из-за этих чайников!.. Тут-то она и узнала, что чайники сдал, человек, по всей описаниям сходный с её Хусейном и сдавал он не один, а с "сожительницей егойной - Нинкой-пьяницей" заведующей складом промтоваров, что недалеко от вокзала.
      Так с чайниками и прикатила Зинаида в свою однокомнатную квартирку, что делила напополам с мамой в своем Реутово.
      Все ликовали вокруг в эти дни, говоря о победе демократии, сами толком не понимая, что это такое. Но не прошло и двух недель, как многим стало ясно, что это - социалистическая богадельня кончилась. Всех тружеников маминого бюро отпустили в безвременный и неоплачиваемый отпуск. Понятие о счастье сразу всего народа растворилось дымным облачком на горизонте.
      О, это "счастье" нищенствующего социализма, когда все гоняются за одними и теми же шмотками, подменяя слово "купил", словом более точным: "достал", смотрят сверху вниз на собеседника, если курят сигареты Мальборо, собирают одни и те же диски, борются за право смотреть видеофильмы! Тратят уйму сил и времени, чтобы вырвать из распределителя, словно из игрального аппарата, нечто такое, чего нет ни у кого, и при этом ходят на работу, чтобы за ежедневные восемь часов ничегонеделания или же тяжелого вкалывания - все равно получать 115 рублей! Женятся и ждут, когда им дадут квартиру. Кто даст? Да дед Пихто - то есть некий бог, в которого никто не верит государство. А оно медлит, тогда рожают ребенка... второго, потому, что квартиру так и не дают, потому, что первому в школу пора и ему нужен присмотр. На втором, обычно останавливались. К его первому классу не рожали третьего - сил не было, но если для того, чтобы на одного человека приходилось менее 6 метров жилплощади, а квартира маячила - вот-вот... рожали и третьего. Таков был стандарт стремлений и мотивации поступков. Покупали серванты, хрусталь, и чувствовали себя людьми современными живущими в соответствии с развитием страны, и общей линии партии. А если пели, под гитару, то, что не выпускалось на пластинках и не пелось ни по радио, ни по телевидению, - уже могли гордиться своим свободомыслием. А на самом деле перекинув свои насущные проблемы на государство, как бы показывали ему фигу исподтишка, словно не атеисты, а хулиганы в церкви. И были счастливы своим лукавством. Ах, как были счастливы!.. Как духовно свободны!.. Но вот объединились единственный раз на баррикадах, и едва победив костный, хотя и неплохо отлаженный механизм государственной машины, похожий на гигантскую сенокосилку, метущий всех под одну гребенку, и тут же все мелкие нюансы общего счастья кончились. Да и счастье строителя социализма, рухнуло, словно дом без фундамента. Осталось индивидуальное счастье. А как это?.. Мало кто понимал. Это ж кем надо быть, чтоб ни кого вокруг не оглядываться?!
      Человек малый, коих было немало, чувствовал, что теперь требовался перевес в сторону личностей более крупного масштаба, не привыкших, чуть что, заныривать в свой убогий уют, или, содрав глотку в песне диссидентского толка, испытывать опустошающий экстаз героя. Но где ж их взять, когда столетие подряд работала коса социализма.
      Но вот коса сломалась - а никто не рад. Началась голодуха, похуже той, когда в магазинах не было ничего, кроме консервов с никому неведомой кукумарии с морской капустой. Тогда ещё можно было достать мешок сахара, или получить паек от материной работы, были карточки, какой-то распределитель. Теперь же для всего требовались только деньги.
      И Зинаида помучилась, помучилась, и сдалась вместе со своими чайниками в киоск запчастей. Эти запчасти, не поймешь для чего, не были столь привлекательными для покупателей, как сама Зинаида. Продукция киоска, казалось, пользовалась спросом. Особенно, если судить по количеству заглядывающих в него. Захаживал к ней частенько и Буйвол, покупал какие-то гайки, мычал что-то нечленораздельное. Но Буйвол, как и прежде, не интересовал её. Были у неё покупатели и поперспективнее. С ними ночная жизнь проходила в шумных застольях. И казалось вот-вот все кончится и начнется нормальная семейная жизнь; и казалось ей, что теперь её уже никто не оставит её с чайниками... Так и случилось - восьмого марта в её компании образовался Буйвол. "А... Буйвол?!" - смеясь, встретила она его канканом на столе. Буйвол ей был не опасен, Буйвол казался ей ещё теленком, а вовсе не Буйволом. Но вот незадача, привыкнув к нему, она отметила про себя, что месяца два она не видела его в своем киоске. "Где пропадал?" Буйвол подсел к ней поближе и поведал, что получил в наследство от бабушки трехкомнатную квартиру. И где - в высотке, на Баррикадной! Зинаида чуть не поперхнулась.
      Двоечник Буйвол, не умевший вроде бы связать и двух слов, оказалось, был внуком знаменитой оперной певицы, сыном влиятельного театрального администратора, правда, давно покинувшего родину, и преуспевающего теперь в Америке. И именно из-за этой эмиграции мать его всю жизнь проработала уборщицей при школе, из этого-то они так бедно и жили. Но теперь, когда Буйвол преуспел, когда он заработал на свою первую машину - все одно к одному - вот и бабка померла... Зинаида смотрела на него, немея, а Буйвол следил, чтобы у неё постоянно был полный бокал. "Э нет, меня не купишь! У меня ещё будут настоящие принцы!.." - была последняя мысль Зинаиды в тот день.
      Через месяц она узнала, что беременна и пошла, требовать деньги на аборт у виновника этакого казуса. В ответ на это Буйвол притащился к ней с букетом роз. Но этого показалось ей мало. Однако Буйвол был не из тех, кто предавал свои детские мечты, теперь он не сидел краснея и бледнея у её подъезда, он плотно блокировал собственной личностью все её вечера, следуя за ней упрямо и неотступно. А в это время у неё начался период фатальных неудач. Всего лишь из-за одной подсунутой ей кем-то из покупателей фальшивой купюры хозяин палатки начал биться в истерике, за коей последовало увольнение, у мамы случился инсульт, затем инфаркт. В день её смерти кто-то вытянул у Зинаиды из сумки кошелек с последними деньгами. Но тут появился Буйвол и, не задавая лишних вопросов, взял на себя все устройство похорон её матери. Все оплатил и накрыл пышный стол на поминки. И так фатальные события цеплялись одно за другое, что впоследствии оказалось, что уже поздно делать аборт. Она попыталась добиться выкидыша, но Буйвол, прознавший об этом от её подруг, почему-то поселился у неё кухне. Она не обращала на него внимания, не разговаривала с ним, а он методично в одно и тоже время звал её на кухню завтракать, обедать, ужинать... Временами он отлучался ненадолго, возвращался всегда с цветами, ставил их ей комнату и уходил к себе на кухню смотреть телевизор. И казалось ей, что он больше ни на что не способен, как добывать пропитание и смотреть телевизор. "Нет, у меня ещё будут принцы!.." - временами вспоминала она свою последнюю, перед тем как отключиться в тот роковой день, мысль и ей хотелось повеситься. Постепенно она сломалась, и заплакала у него на плече, и заснула на его груди на пятом месяце беременности. На следующий день он повел её в ЗАГС.
      ГЛАВА 8.
      Родилась девочка, и это повергло Зинаиду в мистический ужас - она увидела судьбу матери, судьбу своей бабки, тоже матери-одиночки, и показалось ей рождение дочери нехорошим предзнаменованием того, что и она повторит путь своих женщин-предков. Страх потерять мужа, какого никакого, хоть и Буйвола, стал у неё патологическим. Не то чтобы дочка мало занимала её мысли, но если Буйвол приходил хоть на пол часа позже, того срока, в который он обещался явиться, её охватывала паника.
      Буйвол был парнем из отряда толстокожих и плохо понимающих, что происходит, когда женщина плачет и выкрикивает обидные слова, - он не обижался, не делал выводов, он тупел окончательно. Но все-таки вскорости смекнул, что та, с которой он мечтал, будучи подростом, прожить всю оставшуюся жизнь - жить совершенно не умеет. Тем более нормальной, семейной жизнью и крепко взял бразды правления семьею в свои руки. А так как он никогда не наблюдал присутствия мужчины в своей семье, но видел, как трудилась его мать, чтобы вырастить сына, стал требовать от Зинаиды такого же безмолвного трудолюбия.
      Она сначала сопротивлялась, капризничала, требовала равного распределения домашних обязанностей, в ответ он, не зная как объяснить ей, что немало трудится, зарабатывая деньги, уходил из дома и напивался. Он уходил, а её охватывала ужас беззащитности и одиночества. Он возвращался пьяным, она плакала, но покорялась его условиям. Тем более что условия их жизни, несмотря на то, что жили они все в той же её однокомнатной квартирке, сдавая бабкину, по сравнению с условиями жизни её подруг были шикарными. У них была машина, у неё возможность покупать все самое лучшее в лучших магазинах, дорогие памперсы не казались ей столь же дорогими, как для остальных матерей - так... ерундою, не стоящей обсуждения. Правда, хвастаться ей было некому. Буйвол вытеснил всех подруг и знакомых из её жизни. Чтобы даже по телефону не болтала невесть о чем, ему неведомом, от того и вызывающем подозрения, он поставил телефон с определителем номера сразу же, едва они расписались, и каждый раз, вернувшись домой, первым делом проверял: кому звонила и как долго разговаривала.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25