Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Первая встречная

ModernLib.Net / Исторические приключения / Соколов Борис Николаевич / Первая встречная - Чтение (стр. 5)
Автор: Соколов Борис Николаевич
Жанр: Исторические приключения

 

 


– Хорошо. Идем! – Он взял женщину под руку и повел к освещенному перекрестку. Шли молча. Поддерживая Ирину за локоть, он чувствовал ее взволнованность, и, как ни странно, это действовало на него успокаивающе. Переулок был пуст, и, только проходя мимо здания клуба, он увидел у входа группу молодежи. На перекрестке они остановились. Справа высилась залитая огнями громада здания, влево тенистая улица уходила к Ленинградскому проспекту. Сейчас Марков отчетливо видел лицо Ирины – и то, которое он запомнил с первой встречи, и другое, новое, увиденное только сегодня. Еще раньше он заметил, что она сутулится, – сейчас это резко бросалось в глаза. Казалось, что-то придавило ее, временами она пытается подняться, распрямиться, но снова никнет, бессильная побороть свое горе. Но даже сейчас, думая, что Марков этого не видит, она оглядывала улицу, точно ей грозила опасность. Почти бесшумно мимо прошел переполненный автобус, и, если бы не лизнувший их яркий свет, они бы этого не заметили.

Они перешли улицу и пошли по аллее. Все скамейки были заняты. Ирине показалось, что одна из них свободна, и она бросилась туда. Но на ней спал мужчина. Свет от фонаря лежал на его лице. Наконец, после долгих поисков, они нашли, что искали, – в самом конце бульвара, в глубине аллеи. Прикрытая разросшимся кустарником, скамейка пряталась от глаз прохожих, но была открыта улице.

– Здесь? – спросил Марков. Ирина кивнула и, не глядя на своего спутника, села. Фары прошедшей машины осветили ее. Она выпрямилась, губы были сжаты, на лице была решимость. После короткого молчания, она медленно сказала:

– Спасибо, что пришли, – и оглянулась вокруг.

Марков пожал плечами. Нелепая беготня по улицам, поиски скамейки, слова, от которых несло истерикой, – утомили, вызывали раздражение, и если бы не обязанность, он встал бы и ушел. Ему показалось, что интерес к ее судьбе, да что греха таить, и к ней самой погас. Ошибся, не разобрался. Думая так, он взглянул в глаза Ирины и понял, что все это ложь, что по-прежнему тянет к ней, что жаль ее бесконечно. Как хотелось ему убедить себя в том, что дело еще не зашло там далеко, чтобы исключить возможность спасти ее. Ведь именно такую мысль высказал и Орлов, когда Марков просил освободить его от участия в операции. Тогда он отказался и сразу же понял, что заменить его некем. Кемминг целится в него и «подставить» другого нельзя…

– С вами не работает инженер… инженер… Не могу вспомнить его фамилии… Подождите, его зовут Анатолий… Андреевич. Да, да, Анатолий Андреевич, – от волнения она даже подалась вперед.

– Анатолий Андреевич? – переспросил Марков и после короткой паузы ответил: – нет, не знаю! – хотя сразу понял, о ком она говорила.

– Но он работает в этом же здании, где и вы, – продолжала допытываться Ирина, – среднего роста, лет сорока пяти.

«Неужели так примитивно решил действовать Кемминг?» – подумал Марков.

Боясь выдать себя, он устремил взгляд вверх и, точно вспоминая, растягивая слова, спросил:

– Вы сказали – Анатолий Андреевич? Нет. Не знаю. А зачем это вам? – сейчас Марков, не отрываясь, смотрел в лицо Ирины, но она выдержала этот взгляд.

– Постарайтесь вспомнить, – попросила она и совсем тихо добавила: – Это очень важно… для меня…

Бульвар, оказывается, не был пуст. Мимо них то и дело проходили люди, одни быстро, видимо торопясь домой, другие медленно прогуливались по аллее, отдыхая от дневной жары. С соседних скамеек доносился шепот, сдержанный смех, мелькали огни фар, освещавшие кустарник, сидевших на бульваре. Где-то рядом тихо запели. Среди голосов выделялся один. Широкий и теплый. Он плыл над хором, вел за собой. Знакомая песня. О журавлях, курлыкающим треугольником скользящих по высокому темному небу. «До свиданья, птицы, путь счастливый!» – прощался певец со стаей, покидающей родную землю, и в голосе была не то горечь расставания, не то зависть. «До свиданья, птицы, путь счастливый!» – повторил он и замолк. Отгоняя от себя песню, Марков тряхнул головой и взглянул на женщину. Побледневшая, она подалась вперед, вытянутые руки лежали на коленях – тоже слушала.

– Хорошая песня! – медленно сказал Марков.

Женщина вздрогнула, торопливо достала сигарету, зачиркала спичками, но они гасли. Наконец, от одной из них она закурила.

«Совсем как тогда, в парке», – горько подумал Марков.

– Мне показалось… – она замялась, – мне показалось, что вы хорошо относитесь ко мне.

– К чему это?

Ирина опустила голову, но тот час же подняла ее.

– Нам нужно поговорить, – сказала она одним дыханием.

– Но для этого мы и пришли сюда.

– Я вас привела сюда, – поправила она. – Но не здесь.

– Ирина! Не прошло и часа, как вы дважды солгали, дважды сказали неправду, потом допытывались о каком-то инженере. Потом интересовались моим отношением к вам. Что все это значит? Кто вы, Ирина? – сказал он мягко. – Ведь я ничего о вас не знаю… И, наконец, что вы знаете обо мне? – закончил он после короткой паузы.

– Ничего. Но чувствую, что вам грозит опасность.

– Опасность? – Марков улыбнулся. – Уж не преследует ли вас ваш бывший муж?

– У меня нет и не было мужа.

– Значит, солгали еще раз?

– Да. Я пришла, чтобы рассказать вам все. Но только уйдем отсюда, прошу вас, – сказала она и снова оглядела темные кусты.

– Куда же?

– Куда хотите!

– Хорошо, – после минутного колебания согласился Марков, – но, прежде чем мы пойдем, обещайте говорить все . Честно и прямо. Даете слово?

Она подняла голову.

– Неужели вы не поняли? – сказала она с укоризной. Марков кивнул.

– Теперь понял. Идемте!

Видимо, Орлов был прав – еще не все погибло…


В трехстворчатом окне, на фоне темнеющего неба, четко вырисовывались ветви большого, раскидистого тополя. Порывы ветра шевелили листья, и было видно, как они дрожали и серебрились.

На небольшом столике лежал желтый круг лампы. Вечерние сумерки еще боролись со светом электричества, но постепенно уступали, уходили из комнаты, и от этого она становилась таинственной и загадочной. В угловом кресле чернела фигура женщины, лица не разобрать – белели только руки, усталые и растерянные.

– Мы все знали, Ирина! – сдерживая волнение, сказал Сергей, когда женщина замолчала. Сказал и почувствовал, что она вздрогнула.

– Знали? – вырвалось у нее. – Кто знал, – кто это мы? – крикнула она. В голосе дрожали слезы.

– Тише, тише, – попросил Сергей. – Мы! Те, кто должен был знать! – Он подошел вплотную, взял ее холодные руки и, с трудом различая черты лица, увидел, что она плачет.

– Знал и молчал… – голос ее был враждебен.

– Ждал, когда заговоришь ты.

– Что ж, арестуй меня, – отодвигаясь к стене, устало пробормотала она.

Неожиданно для себя Сергей шагнул к женщине, сжал ей плечи:

– Ты дорога мне. Понимаешь? Дорога!

– Такая?! – она вскинула голову.

– Да. Такая! Когда между нами окончилась война, когда нет лжи, когда, наконец, могу сказать тебе об этом…

– Меня нельзя любить, – упрямо перебила она, с отчаянием думая, что может потерять его.

– Сядь! Слушай внимательно! Все, что сказала сейчас, ты должна повторить одному человеку…

– Сейчас?

– Да. Я позвоню, он приедет.

За окном, по ту сторону переулка, запел патефонный голос, шипя, жаловался на одиночество, умолял вернуться. Ирина молчала, точно вслушиваясь в слова песни. Потом тихо спросила:

– Кто он?

– Друг!

– Друг? – она усмехнулась. – не знала, что у меня есть друзья…

– Они вокруг тебя. Ты только, как слепая, не видишь их.

– Друзья! – горько улыбнулась она, вспомнив Фреди, Панина, канадца. И точно зная, о чем она думает, Сергей перебил ее:

– Неужели мир так ограничен? Компания стиляг, женатый подлец, этот «журналист»… И по ним ты судишь о человечестве?

Ирина с изумлением взглянула на Сергея.

– Ты читаешь мои мысли, – сказала она.

Он пожал плечами:

– Это не трудно. Достаточно знать твое горе и то, что привело тебя к этому человеку.

– Ты говоришь о канадце? – спросила она.

Марков кивнул.

Женщина пошатнулась, тяжело опустилась в кресло, сжала руками голову и сейчас же услышала щелканье диска телефонного аппарата. Сергей набрал номер, назвал себя. Ирина прислушалась – он говорил о ней. Потом положил трубку, включил свет, но она подняла голову, прикрыла ладонью глаза. В комнате опять стало темно. «В жизни раз бывает восемнадцать лет …» – растягивая слова, за окном снова запела патефонная пластинка. «Восемнадцать лет, восемнадцать лет», – не замечая, что говорит вслух, вполголоса повторил Сергей. Мотив не отставал, мешал думать. «Восемнадцать лет», – песня ворошила какие-то неясные воспоминания, чуть-чуть защемило сердце. На его плечо легла робкая, неуверенная рука.

– Страшно мне, Сережа, – в голосе женщины звучали тоска, мольба о помощи.

Он поднялся, погладил волосы Ирины, пытаясь вернуть ей уверенность, силу.

– Неужели ты могла подумать, что мы отдадим тебя им?

Это было сигналом – «не ушел, не оттолкнул!» Словно боясь потерять, она схватила руку Сергея, прижала к своему заплаканному лицу. Тик-так, тик-так – где-то в углу отбивал секунды старый отцовский будильник, скрипел как сверчок – тик-так, тик-так, напоминал о времени. «Так бы и стоять в тишине, ни о чем не думать, ничего не ждать, не ждать» – не отпуская руки, думала Ирина.

– Я больше чем друг тебе! Неужели ты не видишь, не чувствуешь это? Как же я могу не быть рядом с тобой? – взволнованно сказал Сергей и насторожился. Внизу, под окном, фыркнула машина, скрипнули тормоза, хлопнула дверца. Он отнял руки от лица женщины.

– Это к нам.

– Поздно. Мне нельзя помочь! – не поднимая головы, вздохнула она.

Резкий звоном рассыпался по коридору. Сергей включил свет, пригладил волосы и пошел к дверям. Выходя из комнаты, он обернулся – вид согнувшейся, застывшей в кресле фигурки наполнил тревогой его сердце.

Все начиналось сначала… Или было концом?..


Ночь. Тишина. Ветер, бьющий о железный подоконник. Все так же, как и несколько часов назад. Все так же. Только усталость. Ирина по-прежнему сидела в кресле, точно ничего не случилось, ничего не изменилось…

Прикрыв глаза, вспоминала лицо человека, еще недавно сидевшего напротив нее. Его глаза. Немолодые, внимательные, все понимавшие. Добрые… и строгие! Как она боялась этого разговора – она улыбнулась, вспомнив свои страхи. Теперь все прошло. Все, кроме усталости. Вот так сидеть, смотреть в темноту, слушать затихающие шумы улицы, шарканье ног прохожих, шелест машин, ждать. Ждать, когда откроется дверь! Куда они уехали? Кто они, эти люди, решающие сейчас ее судьбу? Верить им? Она ведь верила, а ее обманули. Кто он, этот человек, назвавшийся Агаповым? Почему поверила, все рассказала? Легко, без усилий и той брезгливости к себе, пришедшей к ней совсем недавно. Значит, кроме веры в любимого, есть еще и другое? «Уважение», – сказала она громко. Она хотела забыть прошлое, все забыть. А он сказал, что забывать нельзя. Ничего! Забывать – удел слабых. Надо иметь мужество помнить. Все! И доброе, и злое, потому что злого на земле еще много. Он говорил, а ей хотелось тогда одного – покоя и тишины. Сейчас она начинала сомневаться в этом. Где эта тишина? «Мы не отдадим тебя!» – сказал Сергей. В каждой фразе, в каждом взгляде Агапова она чувствовала то же. Решимость и спокойную уверенность!.. Нет, нет, надо верить, нельзя без веры!

Сколько часов она здесь – час, три, пять? В этот вечер она дважды прожила свою жизнь. «Ну, а дальше, – спросила она себя – как жить дальше?» Смеет ли она мечтать? Смеет! Что бы ни случилось, она закроет вот так глаза и будет думать о будущем… Зазвонил телефон. Она открыла глаза, прислушалась. Через короткие паузы звонок взрывал тишину, но она, борясь с искушением снять трубку, еще сильнее вжалась в кресло. Наконец звонок поперхнулся, замолчал, стало тихо, и она задремала…

Легкое поглаживание по плечу разбудило. Она вздрогнула. В комнате горел свет, около нее стоял Сергей. Она взглянула на него, в ее глазах был испуг, вопрос, десятки, сотни вопросов. Хотела встать, стоя выслушать приговор себе, своей жизни, но Сергей мягко нажал на ее плечо.

– Сиди! Слушай! Нам предстоит экзамен, тебе и мне. Трудный, очень трудный. Но без него нельзя.

Она не поняла, и Сергей заметил это по ее глазам.

– Еще раз. Ты искренне хочешь другой, настоящей жизни? – спросил он строго, как судья. Ирина кивнула, почувствовала, как озноб мелкой дрожью прошел по телу, что-то оборвалось внутри. Борясь со слабостью, страхом, она, не отрывая глаз, смотрела на Сергея, кивнула головой.

– Ее надо заслужить! – сказал Сергей. – Ты веришь мне?

Кусая губы, чтобы не заплакать, она кивнула снова.

– Успокойся! Слушай! Но помни: даже во сне ты не имеешь права произнести то, что я скажу. Поняла?

– Да! – пытаясь сосредоточиться, взять себя в руки, ответила она.

– Тогда слушай! – он присел на край кресла. – Внимательно слушай. Принято решение…

И она слушала, не все понимала, но слушала, как губка, впитывая в себя слова единственно близкого, самого родного человека…

XIII

На заводе Митин поинтересовался у секретаря, как дела с его заявлением.

Спросив фамилию, девушка направила его к начальнику отдела кадров.

Пройдя по коридору, Митин остановился у знакомой уже двери с табличкой, пригладил волосы, постучал и вошел в кабинет.

Кадровик поднял голову, взглянул на вошедшего и прикрыл рукой лежащие на столе бумаги.

– Ты электрик, оказывается?

«Работнички, – снисходительно усмехнулся Митин. – Заявление и анкету читали, документы смотрели, а ничего не поняли!» Но для вида застенчиво помял в руках кепку и кивнул головой.

– Пойдешь в третий цех. Там монтер нужен, – рассматривая Митина, сказал кадровик, – зарплата подходящая, не то, что рабочим по двору. Да и работа – не бей лежачего… Согласен?

Цех был тот самый! С трудом подавив вспыхнувшую радость оттого, что все складывалось удачно, Митин безразлично пожал плечами – что ж, можно и туда.

– А работа какая? – поинтересовался он.

– А ты не будь любопытным. Что увидишь – помалкивай! Только и делов, – продолжая рассматривать Митина, предупредил кадровик. – Вот бумажку подпиши и иди работай!

«Подписка», – прочитал заголовок Митин. Глаза его забегали по печатному тексту. Читая, он скосил глаза на сидевшего за столом, и на мгновенье ему показалось, что то усмехнулся. Встретившись взглядом с Митиным, кадровик изменился в лице и, пытаясь скрыть это, засмеялся:

– Да ты не беспокойся, заработок приличный, не пожалеешь!

Митин перевел взгляд на бланк, снова перечитал и после короткого раздумья подписал. Положив ручку на место, он снова взглянул на сидящего за столом. Тот продолжал улыбаться, но улыбка была чужой, деланной.

«Крутит чего-то! – подумал Митин, вспомнив, как его приняли в первый раз. Неясное чувство тревоги шевельнулось в груди. – Что это он так уговаривает?»

Видимо, желая разрядить неловкое молчание, кадровик отложил бумагу в сторону:

– Получай в канцелярии пропуск и иди в цех. Я уже звонил мастеру.

– А документы? – все больше и больше настораживаясь, подозрительно спросил Митин.

– Они у секретаря. Дня через два зайдешь – получишь!

Митин встал, нахлобучил кепку и, кивнув головой, пошел к дверям.

– Стой, ты куда?

Митин обернулся, внутренне сжался.

– Так велели же в цех.

Кадровик откинулся на спинку стула, облегченно вздохнул.

– А, в цех? Ну, иди!

Митин вышел из комнаты и быстро пошел к секретарю.

– Документы мои у вас? – спросил он.

Девушка вскинула на него глаза:

– А они у начальника. Получайте пропуск.

– Я сейчас! – пробормотал Митин и быстро направился к выходу. Сознание какой-то опасности охватило его. Надо было уходить, немедленно, сейчас же. Ускоряя шаги, он дошел до лестницы, перепрыгивая через ступени, спустился на улицу и, не оглядываясь, побежал в сторону вокзала. Остановить его сейчас можно было только силой…

Ему повезло. На перроне стоял состав. Он вскочил в вагон, высунулся в окно, и в ту же минуту поезд тронулся… Когда платформа осталась позади, Митин снял кепку, вытер вспотевший лоб: «Что, взяли, сволочи? Не на такого напали», – злорадно подумал он. Паспорт и документы были фальшивые, но это не успокаивало. Надо было бежать, бежать подальше от этого места, этих людей. Но бежать было некуда. Он знал, что американец крепко зажал его в руках, не отпустит, заставит вернуться, проникнуть на завод. «Не пойду! – вдруг зло заершился он. – Догадались! Ишь, как глазами зыркал. В первый раз так еле-еле разговаривал, а сейчас, пожалуйста, прямо в цех. Зарплата подходящая! – передразнил он начальника отдела кадров. – Знаю я твою зарплату – девять граммов свинца». Но радости оттого, что спасся, ушел, не было. Все равно опасность могла прийти каждое мгновение. Кругом враги, каждый мог опознать, выдать!..

– Ваш билет? – спросил голос сзади.

Митин резко обернулся – перед ним стоял контролер. Лицо Митина искривилось в заискивающей улыбке:

– Понимаешь, товарищ, на ходу сел, торопился, не успел взять. Я сейчас заплачу… – он торопливо сунул руку в карман.

– На первой остановке сойдете! Вам куда?

– В Москву.

Железнодорожник присвистнул:

– Не в тот поезд сели. Мы в другую сторону, в Александров. – Контролер повернулся и пошел по вагону.

«Может быть, судьба? – идя к дверям, подумал Митин. – Уехать подальше, в Сибирь, в глушь. Скроюсь, поступлю на работу, все забуду. А документы? Карточка-то там моя, – вспомнил он, – небось уже ищут!»

Стоя в тамбуре и глядя на мелькавшие за окном, спрятавшиеся в зелени дачи, он задумался. С чего началось его падение, что заставило, как зверя, прятаться от таких же, как он, русских? Плен? Нет, в плен он попал раненый – здесь совесть чиста. Бесчестье пришло позже. В лагере… Голод, вечное, не проходившее желание есть, дикий, животный страх за жизнь, боязнь, что в какой-то день, час, назовут его номер… и вместе с другими поведут к дымящимся печам…

Подленькое желание выжить, любой ценой уцелеть, толкнуло на сделку с совестью. С этого началось. Достаточно было только раз показать, что он боится, как его вызвали, потребовали назвать коммунистов. После короткого колебания он подчинился. Названные им бесследно исчезли. Полученная награда – тарелка жидкой похлебки успокоила, но не спасла. О предательстве догадались, начали сторониться. Это озлобило. Достаточно было косого взгляда – он доносил, и человек погибал. Он знал, что его ненавидят и в любую минуту могут убить. Но здесь все же был шанс уцелеть. «Те», «хозяева», были страшнее, безжалостнее, и, раз начав, он не мог остановиться. Любой ценой ему хотелось отсрочить свою гибель.

С одной из очередных партий в лагерь пришел Федоров. Митин сумел сдружиться с ним, и тот рассказал о готовящемся групповом побеге. Он выдал всех, но не назвал Федорова… Позже сказал ему об этом и, шантажируя, сделал своим… Когда американцы заняли Эйзенах, оба, боясь своих же, ушли из лагеря, попали в число перемещенных, а уже оттуда, почти без колебаний, в одну из разведывательных школ под Мюнхеном. Во время одной из поездок в город, куда их возили повеселиться, Федоров скрылся, перешел границу и явился на советский контрольный пункт. Рассказал, что бежал из лагеря, скрыв то, что могло скомпрометировать. Ему поверили и отпустили. Он вернулся, но не домой, к семье, а в Подмосковье, работал на железной дороге, женился, думал, что с прошлым покончено. Но американская разведка не сбросила его со своих счетов. Нашла, напомнила… и когда решила, что он не может быть полезен ей, руками того же Митина убила.

«И меня убьют, угодить им нелегко. Прикажут Зуйкову, он и кончит! – безразлично подумал Митин о человеке, переброшенном вместе с ним. – А не потрафит – и его… Они это умеют…»

В Пушкино он сошел с поезда, в буфете, не закусывая, выпил стакан водки и пошел к видневшейся за станцией березовой роще. Шел, оглядываясь и раздумывая, что делать. Он остерегался людей, остро завидовал им, но выхода не находил… До вечера проспал в редком кустарнике… Когда стемнело, вышел из леса, вернулся на станцию, снова выпил, сел в поезд и поехал в Москву.

Надо было срочно сообщить американцу о неудаче. Знал, что предстоит неприятный разговор. Кемминг накричит, будет угрожать, но отойдет и даст очередное поручение. «Видно, не много у него таких, как я да Зуйков. Вот и тянет!» – без злобы думал он С момента заброски в Советский Союз озирался, боялся косого взгляда каждого прохожего, ночевал в подмосковных лесах, вокзалах и чувствовал себя спокойно только в поездах. Но и там приходилось быть начеку. Месяц назад, на Комсомольской площади, ему показалось, что за ним следят. Он бросился в толпу, заметался, очутился на Октябрьском вокзале, объятый страхом, купил билет и уехал в Ленинград. В поезде впервые за последнее время, убаюкиваемый мягким покачиванием вагона, успокоился. Сердце билось нормально, и только дрожавшие кончики пальцев выдавали его состояние.

Вернувшись повеселевшим из ресторана, он разговорился с попутчиками, почувствовал себя таким же, как они.

Сидевшие в купе говорили о работе, спорили, ругали какой-то совнархоз, давший заводу, по их мнению, завышенный план, а он сидел, слушал… и не понимал. «Мне бы их заботы!» – разглядывая сидевших в купе, думал он.

Исчерпав тему, один из пассажиров развернул газету и вслух прочел сообщение о сбитом под Свердловском американском самолете. Все слушали молча, не перебивали, и внимательнее всех был Митин. Как только читавший замолчал, сидевшие в купе начали бурно комментировать сообщение. Досталось и Эйзенхауэру, и Даллесу. Митин даже поежился от резкости, с какой они отзывались о них. Опешив, он рассматривал говоривших, но потом понял, что молчать нельзя, и тоже начал ругать американскую военщину. Вначале вяло поддакивал, но, припомнив свои обиды, разгорелся и не особенно выбирал выражения. Но, ругая, все время следил за глазами сидевших – ему казалось, что они подозревают, догадываются, кто он.

Только поздно вечером, когда все начали укладываться спать, Митин влез на верхнюю полку и, продолжая осторожно наблюдать за своими попутчиками, задремал. Внизу засмеялись. Он вздрогнул, открыл глаза и прислушался – тот, что вечером читал газету, рассказывал анекдот о президенте и портном…

Утром приехали в Ленинград. Идти было некуда, он бродил по улицам, потолкался в магазинах, пообедал в какой-то столовой, выпил. На Литейном его остановил милиционер. Митин похолодел от страха, но, оказалось, что он неправильно перешел улицу.

– Осторожнее, гражданин! Так и под машину попасть можно. Отвечать за вас придется, – нравоучительно закончил постовой, откозырял и возвратился на середину проспекта. Митин извинился, поблагодарил за заботу и, еще не веря себе, поглядел на занятого делом регулировщика. Усмехнулся, что о нем так беспокоится милиция, и, от греха подальше, быстро пошел к вокзалу…

XIV

Только с недавних пор Владимир Прохорович по-настоящему оценил свое новое жилье в Новинском переулке.

Возвращаясь с работы, он входил в тихий двор с беседкой, вокруг которой цвели пестрые клумбы и покачивались молоденькие березки, высаженные заботливыми руками жильцов, не спеша поднимался по высокой каменной лестнице, входил в парадное.

Крохотная передняя, она же кухня, за плотной портьерой переходила в маленькую, всегда залитую солнцем комнату, где жил и отдыхал Владимир Прохорович Сеньковский, скромный работник пожарно-сторожевой охраны одного из подмосковных заводов. Жить бы ему, да радоваться. ан нет!

Правда, квартира имела ряд неудобств. Расположена в бельэтаже. Постоянный страх, что могут обворовать, лишал возможности в летние душные ночи спать с открытым окном. Не было ванны – приходилось ходить в баню. Но главным недостатком Владимир Прохорович считал, что она отдельная, изолированная Большинство людей мечтало о такой квартире, а вот одинокий Сеньковский, наоборот, – о коммунальной, где можно поговорить с соседом, послушать на кухне пересуды хозяек, посидеть у чужого телевизора. Нет, что ни говори, в общей – веселей. Возвращаясь с работы, Сеньковский каждый раз уныло думал о предстоящем вечере, когда единственное удовольствие – это сон. Но неожиданно все изменилось.

Как-то совершенно случайно попал он на ипподром. Был день больших скачек и, очутившись в крикливой, гомонящей толпе, Сеньковский вначале растерялся, но потом пообвык и даже рискнул принять участие в игре. Не разбираясь в лошадях, в один из заездов присмотрел невзрачную двухлетку с ласковым именем Голубка. Нервничая, она грациозно перебирала ногами, вытягивала шею, просила повод. Всадник, в красной жокейке, тощий и маленький, уныло нахохлившись, сгорбившись, сидел в седле и, как показалось Сеньковскому, только и думал, как бы не упасть с лошади. «Вот на нее и поставлю!» – неожиданно решил он и вместе с другими побежал к кассам.

В быстро двигавшейся очереди разгоряченно перешептывались, спорили, метались между кассами, и Владимиру Прохоровичу казалось, что вокруг происходит непонятная для него возня людей, знающих какие-то секреты, играющих наверняка.

– Ты друг, на каких играешь? – спросил стоящий за ним незнакомый мужчина.

– На Голубку, – ответил Владимир Прохорович, обернувшись, и на него пахнуло винным перегаром.

– Сдурел, что ли? С полдороги сойдет… А вторая?

Сеньковский не понял. Оказывается нужно было ставить одновременно на двух. Растерянный, он вышел из очереди и снова уткнулся в программу. В следующем заезде бежало восемь лошадей. Из толпы до него доносились имена фаворитов. Но он так и не мог выбрать.

«На кого же ставить?» – проглядывая список, думал Сеньковский. Взгляд остановился на поэтическом, из сказки имени Краса ненаглядная.

– Краса ненаглядная! – прошептал он. Поставлю на Красу и Голубку.

Отойдя от кассы, столкнулся с подвипившим знакомцем. Небритый и небрежно одетый, видимо успевший не раз побывать в буфете, он узнал Сеньковского.

– На каких поставил? – Услышав, присвистнул, рассмеялся: – Ты что, в первый раз здесь?

Владимир Прохорович кивнул. Тогда неизвестный хлопнул его по плечу, потянул к себе и, дыша перегаром, шепнул:

– Держись за меня! Мои советы, твои гроши. Прибыль пополам, – и заверил: – Не пропадешь! Как звать-то?

– Владимир! – растерявшись от этого натиска, сказал Сеньковский.

– Володька, значит! А я Лешка. Давай на трибуну…

К половине круга Голубка шла пятой. На последнем повороте, выходя на прямую, она обошла сразу двух, шедших на корпус впереди, и когда до финиша оставалось метров пятьдесят, оставила позади себя еще одну. Достать идущую впереди она не могла, но здесь случилось неожиданное. Жокей фаворита, встревоженный появлением соперника, оглянулся, и в этот момент лошадь его споткнулась и, падая, придавила всадника. Удар колокола слился с ревом толпы. Голубка победила.

Разгоряченный Сеньковский, еще не веря в успех, растерянно взглянул в злое лицо своего соседа.

– Дуракам счастье! – буркнул тот, площадно выругался и, подозрительно скосив глаза, поинтересовался: – Ты, часом, не с конюшни? – И, почувствовав, что Сеньковский его не понял, пояснил: – Ну, не свой?

В следующем заезде бежала Краса. С ударом колокола она уверенно вырвалась вперед и до конца так и вела. Победа была легкой.

– Смотри, какая чепуховина! – подытожил примирившийся с неудачей Лешка, крутнул головой, сплюнул и дернул Сеньковского за рукав: – Получать бежим!

Подходя к кассам, вскользь уточнил:

– Пополам?

– Это как же? – возмутился Сеньковский. – Ты советовал, что ли? – на что Лешка неопределенно пожал плечами и, не сказав ни слова, нырнул в шумящую толпу. Знакомство распалось.

Счастье, казалось, само шло в руки, но осторожный Владимир Прохорович боялся испытывать судьбу. Неожиданно свалившийся выигрыш, и не малый, не вскружил голову, не жег рук. Придерживая карман, он сходил в буфет, плотно поел, выпил бутылку «Жигулевского» и, сытый и спокойный, вернулся на трибуну. Но больше не играл. Боялся. С этого дня начал в свободные дни (работал он через два дня на третий) бывать на ипподроме. Завел знакомых. Одни играли азартно, редко выигрывали, я в иные дни, проиграв, к концу «стреляли» на троллейбус. Были и такие, как он сам. Внимательные и осторожные, игравшие на верных фаворитов. Выдачи были маленькие, зато почти без риска. Как-то узнав, что он одинокий и у него отдельная квартирка, кто-то из новых знакомых посоветовал пустить жильца. Владимир Прохорович вначале наотрез отказался, но, услышав, что плата будет такая же, как его заработок, заколебался.

Нуждающимся в комнате оказался журналист, с трудной фамилией Майкл Бреккер, сорокопятилетний сухопарый мужчина, хорошо говоривший по-русски, не дурак выпить. Прописывать его не пришлось, так как, по его словам, прописан он в другом месте. Видимо, нуждался человек в месте, где мог бы встречаться с девочками да выпивать с друзьями. Сразу же заплатил за два месяца вперед, а спустя несколько дней, придя вечером и развалившись на кровати и в который раз критически оглядев комнату, сказал, что ее надо бы привести в порядок. Владимир Прохорович засуетился, бросился подметать пол.

– Не то, не то! – засмеялся Бреккер. – Вы не поняли – надо сюда кое-что купить. – Он обвел рукой. Но Сеньковский не собирался тратить полученные деньги. Когда вопрос касался его кармана, он был непримирим. Канадец это понял, вынул из кармана пачку денег, протянул Сеньковскому: Выбросьте эту кровать, она не годится даже для спанья. Купите хорошую тахту. Потом телевизор. Получше. – Он встал с кровати, подошел к окну, придирчиво осмотрел двор, точно собирался его обмеблировать, обернулся. – Портьеры обязательно, широкие и плотные. Это в первую очередь. Ну, и наконец, холодильник. Можно маленький, у вас их делают хорошо.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10