Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Смерть в рассрочку

ModernLib.Net / Военная проза / Скрипник Сергей / Смерть в рассрочку - Чтение (стр. 8)
Автор: Скрипник Сергей
Жанр: Военная проза

 

 


— Предполагаю, что все вы хотите еще пожить. Кто не хочет, может идти в атаку с главными силами. Мы не герои и не самоубийцы, чтобы лезть под пули, если этого не требует обстановка. Общий замысел нашего скорее боевого, чем разведывательного поиска вы уже знаете. Сейчас все займемся рекогносцировкой местности, каждая группа — на отведенном ей участке. На задание выходим, как обычно, ночью. Боевое охранение, или как там они его называют, духи, конечно, выставили на высотах. Его нужно снять тихо, без шума и только под утро, желательно после смены, за час до начала войсковой операции. До тех пор замереть, ждать и изучать противника. Разделавшись с охранением, надо сразу подняться на гребень высоты. Когда замолчит наша артиллерия, одновременно открываем огонь из всех видов оружия, желательно, по целям, которые, надеюсь, вы успеете обнаружить с помощью приборов ночного видения. Огонь должен быть беспрерывным. Если вас нащупают духи, скрывайтесь на обратных скатах гор или спускайтесь ниже по боковым склонам. Но огня не прекращать. И никаких бросков вперед, никакого идиотского геройства, которое чаще всего происходит от неумения воевать, от безграмотности. Мы-то профессионалы.

Когда Кондратюк доложил свой замысел командиру мотострелкового полка, которому предстояло выбивать моджахедов, тот посмотрел на него с недоумением:

— Какая же это разведка боем?

— Товарищ полковник, вам нужно уточнить систему огня противника или увидеть наши трупы? — спросил Кондратюк.

— Хамишь, старший лейтенант, — сказал полковник. — Ладно, делай, как задумал. Мне сказали, что тебе можно полностью довериться. Пятнадцатиминутный артналет обеспечу. Твоих не заденут, не бойся. Учти, — не выйдет, ответственность полностью на тебе, раз ты такое доверенное лицо. Действуй.

Все прошло на удивление точно по плану. После неплотной артиллерийской подготовки по площадям, наугад, шестьдесят спецназовцев открыли по противнику бешеный огонь. Создали имитацию такой атаки, словно в наступление двинулся, по меньшей мере, батальон. Моджахеды ответили из всех видов оружия по заранее пристрелянным, но теперь пустым, позициям. Артиллеристы и авиаторы засекали огневые точки. Только теперь по-настоящему громыхнула артиллерия, заработали минометные батареи. Сверху, сея смерть, обрушились удары вертолетов МИ-24. Почти все живое было разметано, уничтожено, превращено в прах.

Необстрелянное пополнение двинулось в атаку и выполнило свою задачу с минимальными потерями.

В сводной группе Кондратюка потерь не было. Обычно за такие дела награждали орденами. Их не наградили, ни одного. Во-первых, чужаки, во-вторых, решили, что, наверное, этим парням именно так и положено воевать.

Когда все кончилось, кто-то из армейских спецназовцев спросил:

— Вы ведь наши, ребята?

— Да нет, скорее вы наши, — рассмеялся кто-то из группы Кондратюка, за что потом получил выговор от командира, чтобы не болтал лишнего.

Конечно, эти ребята знали о существовании отдельных бригад спецназа, подчиненных непосредственно Главному разведывательному управлению Генштаба. Но о том, что их частично используют в Афганистане, и что группа Кондратюка — одно из подразделений такой бригады, им, видимо, знать было необязательно. Однако таким парням достаточно было намека, чтобы сделать верные выводы.

— Понятно, — уважительно произнес спецназовец.

Соображать, догадываться, предполагать — это запретить невозможно, и тут уж ничего не поделаешь. Лишь бы намек исходил не от его подчиненных — этим и был недоволен капитан.

—8-

Когда самолет шел на посадку, Игорь думал уже не о прошлом, а о том, что ждет его впереди, и снова задавался вопросом, зачем потребовалось столь спешно отрывать его от боевой работы и скорее транспортировать, чем командировать за тысячи километров в столицу.

Аэропорт Внуково он знал неплохо и мог без встречающих не затеряться в его гомонящем беспрестанно движущемся людском муравейнике. Но Кондратюка встречали. Как только он, выйдя из аэродромного автобуса, оказался в зале, к нему подошли двое в гражданском, и назвали Валерием, именем, указанным в его дипломатическом паспорте. Впредь здесь, в Москве, к нему только так и обращались. Новую фамилию либо не знали, либо приказано было не называть.

Тот, что помоложе, улыбчивый парень не намного старше Игоря, с добродушным внушающим доверие лицом, сел на водительское место скромно пристроившейся на стоянке «Лады». Старший — высокий аскетичного вида седеющий мужчина — усадил Игоря рядом с собой за спиной водителя. Машина тихо выехала из ряда, но как только оказалась на трассе, резко рванулась вперед. Не надо было иметь опыта Кондратюка, чтобы понять — под неказистой внешностью автомобиля бьется сердце мощного мотора.

— Будем знакомиться, — повернулся к Игорю старший. — Меня зовут Иваном Никандровичем, моего товарища, — он кивнул на водителя, — Сергеем Владимировичем. Можно называть просто Сергеем, возраст позволяет. Мы — ваши кураторы на все время вашего пребывания в командировке, Сергей — постоянный, я — по мере надобности. На этом пока остановимся. Как долетели, не спрашиваю. А вот как вы там воюете, хотелось бы послушать из первых уст.

— Ну какая у меня там может быть война, — пожал плечами Игорь. — Этнографические разборки; школьные учителя, едва умеющие читать и считать, рядом с которыми невежественные муллы выглядят профессорами; советские профессора в местных ВУЗах, не желающие уступать свои кафедры немногим действительно образованным афганцам; упертые советники — преимущественно наши партийные функционеры, от которых в Союзе постарались избавиться за ненадобностью, и с которыми договориться труднее, чем с афганцами.

Кондратюк понимал, что рискует, но решил сразу выяснить меру доверительности в их дальнейших отношениях. Не понравится его оценка ситуации — отправляйте обратно очередным рейсом. Не в тыл же отправите, а на войну.

Но совершенно неожиданно для него оба сопровождающих дружно рассмеялись.

— Я сказал что-нибудь веселое? — удивился Игорь.

— Да нет, скорее грустное, — ответил Сергей. — Просто нам понравилось, как быстро ты вошел в роль.

— Говорил ты в общем правильно, — отозвался Иван Никандрович. — Видимо, мог бы еще много чего сказать на сей счет. Но советую свое мнение держать при себе. Не обязательно о нем знать и… послу. — Его губы дрогнули в легкой усмешке. — Демократия у нас пока в эмбриональном состоянии. Да и когда вырастет и обретет гражданство, все равно нельзя будет откровенничать с кем попало — нас я, конечно, не имею в виду. В нашем ведомстве как раз нужна откровенность и только откровенность. Ну, а как все-таки воюете? Не лично вы, Валерий. О вас нам кое-что известно.

Смех спутников, замечание Сергея, ухмылка старшего при упоминании посла не оставляли сомнений, что эти люди его действительна знают. Да и не в МИД же его везут на самом-то деле. И о войне спрашивают, видимо, потому, что знают: в Афганистане он не на посольских харчах отъедался. Тем не менее, сработала вошедшая в привычку осторожность.

— Мне приходится иногда выезжать, — начал он.

— Отставить, майор, — перебил Иван Никандрович.

— Капитан, — машинально поправил Игорь.

— Майор, — повторил старший. — Вам же говорил полковник Клементьев о присвоении очередного звания после того, как выполните задание. Вы его выполнили блестяще. Так что снимайте вашу дипломатическую личину, чтобы сразу наладить наши теперешние и дальнейшие отношения. Так как там дела, какие настроения?

— Настроение бодрое — идем ко дну, — с улыбкой ответил Игорь. — Понимаю, что не очень умно, но к сожалению, ситуация очень похожа. Если говорить о себе, то мое настроение… Нет, вернее главное ощущение от этой войны — постоянное чувство голода.

— Неужели так плохо? — искренне удивился Сергей.

— В первые год-два было хуже некуда. Снабженцы относились к делу совершенно наплевательски. Войска питались главным образом консервами, которые в афганскую жару есть совершенно невмоготу. Приварка почти никакого. Походных кухонь ровно вдвое меньше положенного. Всего четыре рефрижератора вместо шестидесяти шести, как предусмотрено расчетами хозяйственников. Люди голодали. Теперь в этом отношении дела, правда, улучшились. Но не для нас. В поиск много с собой не унесешь. Берем в основном галеты и воду. Говорят, что положен шоколад. Но не говорят, где его положили. Мы бы взяли, если бы нашли.

Все рассмеялись.

— Ничего, мы тебя здесь откормим, — пообещал Сергей.

— Еще что-нибудь рассказать? — спросил Игорь.

— Конечно, — сказал Иван Никандрович.

— Мне как-то пришлось недолго полежать в госпитале, — продолжал Кондратюк.

— Так врач по знакомству показал мне справку медицинского Управления Министерства обороны о влиянии климата Афганистана на здоровье солдат. В ней указывается воздействие на организм высокогорья, перепадов температуры воздуха, повышенной солнечной радиации, сухого горячего ветра, который обычно называют «афганцем». У людей повышается температура тела, чаще начинает биться сердце, увеличивается кровяное давление. Начинается истощение, появляются головные боли, бессонница, одышка, головокружение, конъюнктивит и что-то там еще. Все это, конечно, верно и все это — ерунда, по сравнению с лавиной инфекционных заболеваний, которые вряд ли имеют отношение к климату страны. Тысячи солдат и офицеров лежат в госпиталях с брюшным тифом, желтухой, дизентерией. Не хватает медикаментов, медицинского персонала, да просто нет условий для нормального лечения. Людей, как когда-то в годы гражданской войны, заедают вши. А появляются они никак уж не от повышенной солнечной активности, высокогорья или влияния «афганца». Людям постоянно не хватает воды. В войсках почти нет прачечных, очень мало бань. Добавьте сюда некачественную пищу. Кстати, о банях. Мне рассказывал один юрист из штаба армии, что военной прокуратуре была дана команда строго карать тех, кто в частях и подразделениях самовольно строит бани. Черт его знает что! Симптом тупоумия или хорошо рассчитанная диверсия. В общем… так вот и воюем.

— Невесело, — задумчиво проговорил Иван Никандрович.

— Я бы сказал, подло, — уточнил Игорь, и добавил: — Подло по отношению к своей же родной армии, к своим людям.

— Ну, а воевать-то умеем? Как на твой взгляд, Валерий? — спросил Сергей.

— Стратег из меня никакой, — сказал Кондратюк. — Но если на мой взгляд, то думаю, с любым нормальным, цивилизованным противником воевали бы по крайней мере на равных, а скорей всего даже лучше. Я исхожу из моих действительно скромных знаний иностранных армий. Но все-таки не напрасно же меня учили в нашей суровой школе. А здесь противника сперва надо еще найти. Он может оказаться где угодно, правильнее сказать, где неугодно нам — с фронта, на флангах, в тылу. И всегда спешит исчезнуть, не принимая боя на невыгодных условиях, и совершенно правильно. Он мобилен. Так что наш перевес в людях и технике мало что давал. Все равно что гоняться за лисой на танке по буеракам. А у нас поначалу против мелких банд разворачивали батальоны и полки. И страдало чаще всего местное население. Когда командование, наконец, противопоставило партизанской тактике моджахедов свою партизанскую тактику выслеживания мелкими группами и последующего уничтожения обнаруженных группировок вооруженной оппозиции армейскими частями, дело пошло на лад.

Считаю, что теперь и в этих условиях воевать научились. Вы, наверное, не хуже меня знаете о разгроме крупных отрядов оппозиции и ликвидации их мощных баз в провинциях Кабул, Лагман, Каписа, Парван, Баглан, Пактия, на Парачинарском выступе. В округе Хост вместе с крупным бандформированием разгрохали расположенную в горах близ границы мощнейшую опорную базу, которая считалась неприступной. Ее десять лет строили по всем правилам современного фортификационного искусства. Не спасло и массированное применение новейших зенитных комплексов. Блестяще были проведены операции в Ниджарабском районе и западнее Герата, включая разгром базы-арсенала Какари-Шашари возле границы с Ираном. От моджахедов только пух летел. А бои в самом напряженном районе Афганистана — провинции Кандагар! Здесь войска оппозиции чувствовали себя как дома, в полнейшей безопасности. Операция длилась несколько месяцев. Сильный противник, местность сложнейшая, главным образом для наступательной стороны, температура в тени пятьдесят градусов. Серьезные были бои. И ничего, очистили и город, и прилегающие к нему уезды так надежно, что тут с тех пор большие формирования оппозиции не появлялись. С нашей стороны были введены в дело не только полки, но и дивизии. Что там ни говори, а воевать мы все-таки научились. Правда, наука обошлась не дешево.

— Мы мало знаем об этом, — сказал Иван Никандрович. — У нас несколько иное направление работы. А вот откуда тебе все это известно? Сам говоришь, что не стратег. А рассказываешь так, словно через тебя проходили сводки Генштаба.

— Сводки через меня не проходили, — улыбнулся Игорь. — А я, когда бываю в Кабуле в штабе армии, прохожу через разведетдел. У меня там приятели.

— Что можно сказать об афганских правительственных войсках? — внимательно следя за дорогой, спросил Сергей.

— Да что о них скажешь, — вздохнул Кондратюк. — Воюют. Иногда ничего, чаще плохо. Сколько бывало: наши очищают от оппозиционных бандформирований провинцию, город или кишлак и, уходя, оставляют их на попечение правительственных войск. И стоит только нашим уйти, как моджахеды тут же выбивают «зеленых». Приходится все начинать сначала. Например, Панджшер освобождали раз восемь, а то и больше. И каждый раз одно и тоже. Наши части возвращаются в места постоянной дислокации — душманы Масуда тут же очищают долину от правительственных войск. Вот такие дела.

— А в чем дело? — поинтересовался Сергей. — С той стороны афганцы и с этой афганцы. У этих, к тому же, и вооружение лучше и боевая техника. Учите плохо, что ли? Хуже, чем тех обучают иностранные инструктора?

— Да нет, учим, конечно, не хуже. Наши, если можно так сказать, афганцы умеют воевать не хуже тех, только меньше стараются… А что касается обучения, то тут такое дело. Ты его обучил, а он с этими знаниями, прихватив полученное от тебя оружие, перебегает к моджахедам.

— Опять же — почему? Слишком давите?

— Так сразу и не ответишь, почему. Причин предательства и дезертирства из афганских правительственных войск множество: религиозные, этнические, семейные, личные обиды и так далее. Но одна из самых существенных причин в том, что солдат царандоя получает денежного содержания раз в пять меньше, чем моджахед. Солдаты торгуют личным оружием и не только личным, и не только оружием. Тащат, воруют, спекулируют почище наших. Загнал на черном рынке автомат — обеспечил семью года на два. Зажмут наши ребята банду так, что вырваться невозможно, она отбивается до темноты, а ночью словно испаряется… через какой-нибудь блок-пост афганского МГБ. За большую взятку, конечно. Вообще, в Афганистане за деньги могут предать, продать кого угодно и что угодно: родину, человека, ракету, информацию. По-моему, это давным-давно стало нормой жизни, может быть, даже национальной чертой характера. Все это — в порядке вещей. Знаю, что этого не может, во всяком случае, не должно быть, но у меня лично сложилось мнение, что им неведомо понятие о совести.

Мы не занимаемся вербовкой агентов, это работа разведки и особых отделов. Мне говорил начальник особого отдела части, что на правдивость завербованных афганских агентов лучше не рассчитывать. Полученную от них информацию обязательно надо перепроверять другими видами разведки. Играть роль агентов-двойников для них — почти обычное явление. Иногда работают даже на трех-четырех хозяев. И конечно, с каждого получают причитающуюся мзду. Мы иногда просили придать группе агента из того или иного рода, племени, клана — в зависимости от содержания задания. И за редчайшим исключением все оказывались сволочами.

— Они, конечно, не знали, в какую попадают компанию? — со смехом спросил Сергей.

— Конечно.

— Иначе вам не заполучить бы ни одного, — посмеиваясь, продолжал Сергей.

— Тогда им просто незачем было бы идти с нами. Продал информацию о месте дислокации группы — и обеспечил себе безбедное существование на многие годы.

— Ну и, как вы с ними?..

— Как мы с ними поступаем? Ну, не тащить же их обратно, да еще по горам, тем более что никакой ценности они собой не представляют. К счастью, ни одному из них не удалось сорвать задание группы.

— Да, церемонии, вижу, у вас не в моде, — покачал головой Сергей. — Слушай, Валерий, а как вообще наши ребята относятся к своим афганским товарищам по оружию?

— Частные, личные отношения, понятно, бывают самые различные, а общее такое: в бою лучше видеть их впереди, чем за спиной. Иногда приходилось и, как бы выразится, — давить. Не в прямом смысле, разумеется. Они запросто могут отказаться идти в бой или прервать атаку и отойти, потому что стемнело и похолодало, потому что подошло время намаза или обеда, потому что устали после перехода, потому что им дали недостаточно бронетехники и вообще, потому что оттуда стреляют…

Некоторое время все молчали. Потом Иван Никандрович заинтересованно сказал:

— Очень интересная информация. Ну, а что можешь сказать о том, каков психологический настрой нашей армии или, как некогда говорили, дух войск?

— Если коротко, то настрой явно диссонансный, дух тяжелый, — ответил Игорь и улыбнулся. — А знаете, за последние шесть лет мне еще не приходилось так много за один раз говорить на эту тему.

Это было действительно так. И сейчас он словно спешил выговориться с этими людьми, которых он справедливо отнес к категории своих, за все годы молчания. Здесь не надо было опасаться ни мелкого подвоха, ни тихого доноса. Эти если и не одобрят, то хотя бы поймут. А если что не так, то дальнейшая его судьба тоже решится сразу, без проволочек. Однако было похоже, что пока он не очень-то их и удивил.

— И все же поясни, — напомнил Иван Никандрович.

— Хорошо, — согласился Игорь. — Я иногда вот о чем думаю… Понятно, что война неизбежно меняет людей, и конечно, не в лучшую сторону… В сравнении с Великой отечественной эта война не просто малая, а очень малая. Хотя бы потому, что здесь гибнет неизмеримо меньше людей. И вот я думаю: неужели та война так же обнажила в людях их моральное, психологическое и всякое другое скотство, как и эта…

— Я думаю, — после некоторого молчания заговорил Сергей, — что последняя сволочь, потерявшая человеческий облик, защищая свою жизнь, может драться мужественно, остервенело, если хотите, геройски. Но все же не так, не с тем истинным мужеством, которое рождается не в страхе смерти, а в душе. Ну, а какая может быть душа у человека, потерявшего человеческий облик. Не надо сбрасывать со счетов идею и справедливость дела, за которое воюешь. Понимаете, что я хочу сказать?

— Кое-что, с трудом, — улыбнулся Иван Никандрович.

— И на том спасибо, — хмыкнул Сергей и продолжал. — Например, англичане до сих пор кричат: «Битва за Англию! Битва за Англию!» и до сих пор страшно гордятся проявленной силой воли и духа. А недавно в одной книге я натолкнулся на такое… Американский журналист Эдгар Сноу, побывавший в Сталинграде после пленения армии Паулюса, писал, что подвергшиеся бомбардировке участки Лондона могли бы укрыться в одном углу руин Сталинграда. Англичане горды тем, что отбили немецкую авиацию, выдержали бомбежку и не поддались панике. А здесь дрались в воздухе, дрались на земле и под землей за каждый дом, подъезд, этаж под непрерывным огнем с земли и тучами бомб с неба. Так какую надо было иметь силу духа и воли, чтобы выдержать этот ад и не только не поддаться панике, но и победить. Вряд ли такое могли бы выдержать люди, борющиеся только за свою жизнь. Такие под огонь не бросятся, не вскочат на танк врага с уже охваченной огнем бутылкой горючей смеси в руках, не закроют грудью пулемет, чтобы открыть путь товарищам. Это вот я и имел в виду. А вот очень интересные цифры. Там же вычитал. Одиннадцатого октября 1942 года лондонское радио сообщило… За 28 дней была завоевана Польша, а в Сталинграде за 28 дней немцы взяли несколько домов. За 38 дней была завоевана Франция, а в Сталинграде за 38 дней немцы продвинулись с одной стороны улицы на другую. Вот так воевали наши деды.

— Они же наши отцы, — с улыбкой уточнила Иван Никандрович.

— Это, конечно, очень впечатляет, — сказал Игорь. — Но ведь немцы были тоже отличными вояками. А они, как известно даже из песни, отребье человечества, фашистская нечисть, насильники, грабители, мучители людей, то есть совершенно утратили человеческий облик, о котором ты говорил.

— Так ведь они-то и потерпели поражение, — возразил Сергей.

— Не убеждает, — покачал головой Кондратюк. — Мне тоже хотелось бы, чтобы хорошие люди, борющиеся за правое дело, всегда побеждали, а плохие, преследующие корыстные интересы, терпели поражение. Но ведь чаще почему-то бывает наоборот. Ведь немцы завоевали всю Европу, уже будучи отребьем человечества. А вспомним несокрушимые когорты Александра Македонского, железные легионы Юлия Цезаря, победоносные армии Наполеона Бонапарта. Это же все наглые завоеватели, для которых не существовало понятие совести. Не знаю, какой уж там облик имели их солдаты, человеческий или нечеловеческий, но эти душители, грабители, губители государств и народов проявляли мужество, героизм и даже самопожертвование.

— Мм… да, — хмыкнул Сергей и покрутил головой.

— Эк, ведь куда тебя занесло, — коротко рассмеялся Иван Никандрович. — Тема чрезвычайно интересная, и мы как-нибудь вернемся к ней на досуге, если будет этот самый досуг. А сейчас я все-таки хотел бы услышать твое мнение, Валерий, о психологическом облике 40-й армии. Ты ведь с этого начал, да Сергей утащил тебя в дебри силлогизмов.

— Ладно, — сказал Игорь. — Да, я имел в виду не военную подготовку. В этом отношении моджахеды, которых натаскивают в базовых лагерях Пакистана и Ирана сотни иностранных инструкторов, безусловно уступают нашим солдатам. Разумеется, за исключением новобранцев, едва научившихся разбирать автомат. Я никогда не мог понять, зачем нужно бросать под пули необученный молодняк. Если уж обстреливать, так обученные войска. Не имею в виду и взаимные зверства. Они с наших живых сдирают кожу, наши стирают с лица земли целые кишлаки. Тут уж на войне как на войне — смерть за смерть, кровь за кровь. И не берусь решать, кто менее прав, кто более виноват. Не мое это дело. Меня беспокоит другое. Из того, что мне пришлось увидеть за эти годы, делаю вывод, что в психологическом отношении наши войска совершенно не были подготовлены к войне. Значит, не так готовили, не так учили. Для военного человека война должна быть, в общем-то, нормальным состоянием. А здесь после первых же серьезных боев, как солдаты, так и офицеры, то есть профессиональные военные, психологически ломались, многие просто зверели, теряли тот самый человеческий облик. Казалось бы, уж тут, на войне, когда приходится рядом идти под пули, автоматически исключается дедовщина. Получилось наоборот. Она разрослась и приобрела самые гнусные формы. Многие офицеры не только морально издеваются над солдатами, но и просто бьют по морде, а бывало, что во время боя стреляют им в спину. А откуда взялось повальное воровство? Откровенный грабеж местного населения под угрозой оружия? Пристрастие к наркотикам, ради которых ничего не стоит покрошить из автомата афганскую семью или, походя, пришибить старика? Черт знает что! Какое-то сборище психов и неврастеников. И все обнажилось как-то вдруг, сразу. Пулями душманов, как шелуху ветром, унесло все вроде бы чтимые с детства моральные ценности, будто их и не было. Как там у Высоцкого… и все хорошее в себе доистребили. Конечно, я не повально всех имею в виду, но многих, очень многих, слишком многих, вот именно — слишком. Я понимаю, что во время Отечественной войны наверняка тоже всякое бывало. Но ведь не так, как здесь, почти повально. Значит у большинства людей и, видимо, в целом у народа была другая психологическая закалка.

Они снова помолчали, размышляя.

— Да, все это очень серьезно, — проговорил, наконец, Иван Никандрович и поинтересовался. — А как наши ребята?

— Были незначительные издержки, но в основном с нашими все в порядке, — не без некоторой гордости ответил Игорь.

— С них ничего не сдуло?

— Если и сдуло, то только лишнее, ненужное.

— Значит, правильно вас учили и воспитывали?

— Правильно.

— Несмотря на то, что вам приходится воевать больше других, наши люди остались людьми?

— Да.

— Но ведь и вам приходилось сталкиваться с местным населением, — сказал Сергей. — У вас-то как с ним, с этим населением, складывались отношения?

— Да никак. Мы стараемся не вступать с ними ни в какие отношения, и особенно при выполнении задания. Такова специфика работы. Но скажу вот что: я видел столько предательства и гнусных зверств по отношению к нашим солдатам со стороны этого «мирного» населения, что о жалости говорить не приходится. Если бы можно было безошибочно узнавать, кто из них действительно мирный, а кто лишь камуфлируется… Вооруженная оппозиция хорошо поработала над тем, чтобы закрепить в нас эти постоянные сомнения. Ну, а я при выполнении задания избавляюсь от них только, когда это необходимо, если иначе нельзя, а не по прихоти или жажды крови. Чего нет, того нет. Слава богу, садистов среди наших людей мне не встречалось. Если и были, то никак не проявляли своих склонностей.

Иван Никандрович, он же в миру полковник Геннадий Иванович Ярмош, один из ближайших помощников генерала Ермолина, знал о событиях в Афганистане куда больше, чем не только Кондратюк, но и чем многие офицеры штаба 40-й армии. Обладая обширной и разносторонней информацией, с высоты своего служебного положения он судил о событиях глубже и шире. А сказал, что мало знает, так как у него другое направление работы, для того, чтобы Кондратюк ослабил внутреннее напряжение и был откровеннее.

— Это хорошо, Валерий, что ты выговорился здесь, с нами, — сказал он. — И на этом остановись.

— Есть, — невольно подтянувшись, ответил Кондратюк, безошибочно уловивший в голосе собеседника интонации приказа.

— Ну вот, — улыбнулся полковник. — Это не язык дипломата. Если имеется потребность соблюдать субординацию, то вовсе не обязательно придерживаться внешних атрибутов ее проявления.

Полковнику понравился этот думающий, похоже, искренний парень, так болезненно переживающий разложение армии в Афганистане. Кажется, генерал не ошибся, остановив на нем свой выбор. В патриотизме, верности долгу и советской Родине молодого майора сомневаться не приходилось. Будь иначе, он толковал бы больше о победах и геройстве, чем о мерзости и вандализме.

Полковник тоже был патриотом и советским человеком. Но он в отличие от Кондратюка знал, что за люди стоят на вершине государственной пирамиды, и давно уже не отождествлял советскую власть с личностями властителей. Однако вновь испеченному майору, искренне верившему в то, что, кроме отдельных недостатков, у нас все делается к лучшему, знать об этом было необязательно. Будь он настоящим юристом, а не просто выпускником юридического факультета, каковым пока и оставался, тогда другое дело. Геннадий Иванович много раньше пришел к выводу, что умные юристы и журналисты, как правило, становятся циниками. А о какой вере можно толковать, когда имеешь дело с циником.

Как раз цинику он мог бы сказать, что все мерзости, обнажившиеся в людях сороковой армии, были заложены в них в родном отечестве. Ведь известно, что жить в обществе и быть независимым от общества нельзя. А они жили в обществе, разлагающемся, как труп, но всеми силами средствами стремящемся соблюсти видимость внешней благопристойности. Бальзак сказал об одном из своих бесчисленных героев: это ангел, которого не следует искушать. Среди этих людей не было ангелов и было слишком много искушений.

Все, что на Родине скрывалось, маскировалось, пряталось, в Афганистане было на виду, являлось образом жизни: подкуп, беззаконие, коррупция, взяточничество, наркомания, спекуляция, воровство. Брошенные сюда советские люди уже носили в себе бациллы этих инфекционных заболеваний. Здесь, окунувшись в подходящую густую питательную среду, бациллы вызвали инфекцию, принявшую форму эпидемии. Полковник понимал, что безобразия, творящиеся в 40-й армии, когда противнику автоколоннами поставляется оружие в обмен на деньги и наркотики, это не вредительство и не предательство, а почти зеркальное отражение того, что творится на Родине. Тайное разбазаривание власть имущими бюджетных средств, алмазного фонда, тихая продажа бесценных музейных сокровищ не идут ни в какое сравнение с продажей оружия, амуниции или консервов. Конечно, из этого оружия, подкрепившись консервами и облачившись в добротную форму, будут расстреливать твоих же солдат, но что за дело! — у нас человеческие жизни всегда были разменной монетой и основным капиталом — в годины бед.

Мог бы полковник кое-что поведать и о человеческом облике наших дедов, а для него — отцов, во время Великой отечественной рельефно проявившемся на немецкой земле, прежде всего в Восточной Пруссии, которая воспринималась как оплот военизированной Германии. Солдаты и офицеры крушили дома, мародерствовали, сжигали все, что не могли унести с собой, походя, без разбора убивали безоружных, скопом на земле, в подворотнях, на снегу безжалостно насиловали женщин и девочек. Словно озверевшая орда пронеслась по городам, поселкам, фольваркам, оставляя за собой смерть и пепел, вонь испражнений на улицах и щедро разлитую в воздухе густую ненависть.

Наверное, не такой должна быть, если от нее действительно невозможно уйти, человеческая священная месть. А какой?.. По примеру немцев загонять людей в бесчисленные лагеря и голодом доводить людей до людоедства? По последнему слову техники создавать высокопроизводительные крематории? Живыми заполнять громадные овраги и в сладострастном мщении наблюдать, как трепещет и вздымается земля над гигантскими могилами? Если бы и могли, так ведь некогда было — впереди ждали бои. Тут руководствовались только одним соображением: что посеешь, то и пожнешь, посеешь ветер, пожнешь бурю.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20