Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Смерть в рассрочку

ModernLib.Net / Военная проза / Скрипник Сергей / Смерть в рассрочку - Чтение (стр. 15)
Автор: Скрипник Сергей
Жанр: Военная проза

 

 


Но никто и ничто, ни психологическая закалка, ни сотни психоаналитиков, психотерапевтов, психологов, гипнотизеров, экстрасенсов, не способны изгнать из сознания мысль о воде. Она постоянно терзает мозг, но не лишает терпения. Их учили умению терпеть и терпеть жажду — тоже. Не зря их бросали в пустыне с компасом, картой и флягой воды. И когда из фляги выжимали последние капли, не каждому помогали карта и компас…

Внизу еще чернела ночь, а вершины гор уже величественно, будто эскадра из тумана, выплывали из темноты. Командир остановил людей на дневку и приказал искать место для базы.

— Можно попить, — разрешил он.

Мгновенно фляга оказалась в руках лейтенанта Асадова. Вздрагивающими от нетерпения пальцами он отвернул крышку и жадно сделал два глотка. Но тут же на флягу легла ладонь командира.

— Остановись, лейтенант. Воду нельзя сразу глотать. Возьми немного в рот, подержи, чтобы смочить язык и горло, потом можешь проглотить. Не выплевывать же, — улыбнулся Кондратюк.

На последние слова командира пившие по науке парни отозвались веселым хмыканьем.

— Да я знаю, — смутился лейтенант. — Давно не участвовал в такой гонке. Забылся.

— Если в пути не забылся, значит, дело поправимое, — обнадежил майор. — Я заметил, что ты удивился, когда мы от шоколада отказались. Действительно, в кои-то веки нам его предложили, а мы нос воротим. Потому и отказались, что после него пить хочется. Иногда мы берем с собой даже консервы, если имеется возможность рассчитывать на вертолет. В этом поиске рассчитывать на вертолет мы не можем, по крайней мере, до окончания операции. Поэтому и взяли с собой только галеты и воды сколько положено — по стакану на человека в сутки.

— Понял, товарищ майор, — отозвался Асадов.

— Лучше без чинов.

— Есть без чинов, командир.

— Место для дневки нашли, — доложил подошедший Марьясин, — для сортира тоже, просматривается со всех сторон.

— Пойдем посмотрим, — сказал Кондратюк и на ходу поинтересовался: — Не слишком высокий темп взяли для первого перехода?

— Нормальный. Просто отвыкли на отдыхе. Потому и показалось трудновато. Да ведь и от места высадки надо было скорей убираться. За шесть часов прошли почти пять километров. Совсем неплохо. Думаю, что быстрей и не надо. Он ведь тоже идет нам навстречу. Жаль, конечно, что ближе к нашему Лангару на маршруте не оказалось разведанной площадки, ну да что теперь… Нас с беглецом разделяло пятьдесят километров. Если он идет в том же темпе, что и мы, то теперь разделяет уже сорок. Значит, на пятую ночь, считая минувшую первой, надо раскидывать сеть. А пока можно спать спокойно. Благо, не требуется каждый привал наполовину использовать для поиска вертолетной площадки.

— Расчеты твои, Миша, правильны при трех «если», — сказал Кондратюк. — Если он не решится идти и днем. Если он не пережидает где-нибудь у своего человека. Если он…

— Не нарвется на пулю до встречи с нами, — закончил Михаил.

— Верно, — кивнул Кондратюк. — Поэтому во избежание предполагаемых обвинений в пособничестве врагу, — усмехнулся он, — раскинем сеть на третью ночь, оставляя ее и на день. Они обошли место, выбранное для временной базы, охранение, внимательно осмотрели в бинокли всю местность. Вернувшись, командир съел несколько галет, смочил водой рот и лег спать. Едва опустился на пастушью накидку, почувствовал, что засыпает, потому что минувшим днем в заботах о подготовке группы поспать ему не пришлось. Но сон отогнал голос Марьясина.

— Нет, мужики, тут я не осведомлен, — говорил Марьясин, видимо, продолжая ранее начавшийся разговор. — Например, о нынешних татарах я могу судить только по нашему Рафату Файзулину. Так какой же он татарин?! Тем более, татаро-монгол. Происхождение русско-детдомовское. Образование средне-техническое. Да узнай Чингисхан, что его потомок может руководить движением десятков электровозов, как он сам — десятками туменов, правитель вселенной с перепугу в могиле бы перевернулся. Кстати, никто не знает, где его могила, потому что по ней прошлись те самые десятки туменов, в каждом из которых тысяч десять лошадей, соответственно и всадников. Дальше. Водку пьет не хуже любого. Свинину любит и лопает, как Дмитриевич. Коня видел только в кино и по телевидению. Зато в пальбе огненным зельем фору даст самому воинственному Аллаху, в которого не верит, как, впрочем, и в других так называемых богов. Единственно, что в нем есть от наших бывших угнетателей, это то, что русскую умыкнул себе в жены, захватчик этакий.

Ребята смеялись. Кондратюк про себя улыбался. Рафат молчал.

Прапорщик Файзулин, красавец татарин с европейскими чертами лица, отличался необычайной молчаливостью. Когда Кондратюк однажды спросил, как он с такой «говорливостью» мог работать железнодорожным диспетчером, Рафат с улыбкой ответил: «Я говорил только по делу, командир». Он единственный в группе терпеть не мог мата, но допускал его для других, как средство выражения эмоций, только морщился и молчал. Он же единственный при любой возможности пересылал жене свою получку, оставляя для себя необходимый минимум, и никогда ни у кого не брал в долг. Стараясь не показать этого, командир симпатизировал ему, и Рафат чувствовал его симпатию.

Прежде чем уснуть, Кондратюк еще выслушал неожиданно разгоревшийся спор.

— Кстати, о татарах, — продолжал Михаил. — Мне вспомнился такой исторический факт. Если татарский мурза, князь или царевич, изменив Орде, бежал на Русь, а таких было немало, он никогда не изменял Руси. Ни один из них, ни разу. А сколько наших сволочей…

— А крымские татары во время войны? — перебил кто-то, Кондратюк не разобрал, кто именно.

— А разве они добровольно перешли на сторону советской власти? — возразил Марьясин. — У нас привыкли молотком вбивать в голову идеи.

— А разве Русь добровольно приняла татаро-монгольское иго? — донесся до Кондратюка голос Юрия Черных. — Правда, татары пользовались не молотком, — с иронией продолжал тот. — Они саблями сносили головы, которые не принимали идею об их господстве. А заодно еще сотни тысяч других ни в чем не повинных голов. Так что Сталин еще гуманно поступил с крымскими татарами. Не расстрелял, а только выселил. Они же на самом деле предатели! Почти все поддерживали немцев и выдавали наших.

— Стало быть, Иосиф Виссарионович осуществил историческую месть? — уточнил Михаил. — Тогда почему бы не искоренить итальянцев, как потомков римских завоевателей, французов как наследников империи Наполеона, тех же татар и монголов, покоривших полмира? А если исходить из ближайшей истории, то немцы вообще должны быть стерты с лица земли. Что касается крымских татар и некоторых народностей Кавказа, депортированных после войны, то зря ты считаешь их предателями. Как известно, предают только свои. А они для советской власти своими никогда не были.

— А если не были своими, значит всегда были врагами, — не отступался от своего лейтенант. — Тогда с ними вообще обошлись очень мягко, можно сказать, по-христиански. Как там по-ихнему… Прости ближнего своего… Что-то в этом роде. Так на что же им жаловаться? На что обижаться? На то, что к ним отнеслись не как к врагам, а как к недоумкам, благодаря чему они и остались в живых?

— Ну, Юрий Антонович… — укоризненно покачал головой Марьясин, намереваясь выдвинуть возражения. Но его остановил Малышев:

— Кончай, старшой.

— Почему? — живо возразил Гамов. — Интересно же.

— Тебе интересно, а у меня эта история уже в печенках сидит. Не о чем больше говорить, что ли?

— Говорить, конечно, есть о чем, — согласился Марьясин. — Но ведь исторические времена в стране наступают, Дмитриевич. Вот посмотришь. Но раз тебе надоели мои экскурсы в историю, ничего не поделаешь, постараюсь сократить. У нас ведь не скажешь: не любо — не слушай, другим не мешай. Деваться-то некуда, — обведя взглядом каменистые вершины, рассмеялся ой и тоном приказа закончил: — Ну, поболтали, а теперь спать, кому положено.

Конца разговора командир не слышал, потому что проходил он в стороне, куда Малышев отвел Марьясина.

— Слушай, Михаил, — хмуро сказал старший прапорщик. — Мне же интересно, что ты рассказываешь. А сказал я так… чтобы ты остановился. С такими разговорами… Как там поет Высоцкий… «Капитан, никогда ты не будешь майором». А ты еще даже не капитан.

— Спасибо за заботу, Дмитриевич, — улыбнулся Михаил. — Капитаном я стану, наверное, в самое ближайшее время. Игорь сказал, что представление подано. И майором стать не проблема. Я же подал рапорт о поступлении в академию. Только вот начинаю думать: не лучше ли стать генералом от политики, чем майором от армии.

— А что, Михаил? — заинтересовался. Малышев. — Не мне рассуждать об этом, образования маловато, но, по-моему, в политике у тебя должно получиться. Хотя такие, как ты, и в армии нужны. Сам знаешь, сколько у нас говна в офицерском звании ходит.

— Спасибо на добром слове, — рассмеялся Марьясин. — Тут есть над чем подумать. А времена у нас на самом деле наступают веселые, Дмитриевич. Помяни мое слово. Горбачев ведет себя, как царь Додон, будто в бирюльки играет. Сам убедишься, Дмитриевич, он доиграется.

— Я так высоко не могу мыслить, — улыбнулся Малышев.

Еще одну ночь группа шла компактно и так же расположилась на дневку. Марьясин, безукоризненно выполнив свои обязанности первого заместителя командира, по обыкновению развлекал ребят историческими байками, на этот раз не касаясь политики. Рассказал, как английский король Карл Второй, который по фантазии Дюма взошел на престол благодаря Атосу и Д'Артаньяну, однажды застал в постели своей содержанки герцогини Кливлендской прямого предка Уинстона Черчиля Джона Черчиля. В ту пору он был просто светским сутенером, живущим за счет женщин, а после стал первым графом Мальборо. Именно о нем на Руси пели похабную песню: «Мальбрук в поход собрался, наелся кислых щей, в дороге…» И далее — совсем неприличное. Это ему за содействие в заключение мира со шведами Петр Первый соглашался, по условиям Джона Черчиля, дать титул русского князя и доходы на выбор с Киевского, Владимирского или Сибирского княжеств. «А ежели большего взалкает», — писал Петр, «то обещать ему рубин зело векикий и орден Андрея Первозванного».

— Ну и как, взалкал? — спросил прапорщик Костя Игнатов.

— Болтуном оказался предок Уинстона Черчиля, сутенер, ставший графом.

— А с этой, герцогиней, с которой ты начал, что?.. — полюбопытствовал Геннадии Чернышев.

— А с герцогиней так. Застав у нее в постели Джона Черчиля, король сказал: «Я тебя прощаю, прохвост, потому что таким образом ты зарабатываешь себе на хлеб».

Марьясин по себе знал, насколько чревато неожиданными последствиями напоминание голодному о хлебе, жаждущему о воде, истекающему желанием мужику о женщине, и переключился на другое.

Заговорил о Балтазаре Коссе — папе Иоанне XXIII, убийце, пирате, воре, насильнике, отравителе, дипломате, государственном деятеле, человеке, для которого совершенно не существовало нажитых человечеством моральных правил, развратнике, кровосмесителе, народивших детей со своейдочерью и внучкой. Этот удалой разбойник и умница пять лет был римским папой. Потом римская церковь вычеркнула его из своей истории. И теперь считается, что папы Иоанна XXIII не существовало, не было такого папы, не было пяти лет в истории католической церкви, и все тут.

— Мог бы, ребята, рассказать еще много занимательного об этом гнусном институте папства, — продолжал Марьясин. — Об институте, не как об учреждении, а как о социальном образовании. Ну, пример, о владении папским престолом совершенно омерзительным семейством Борджиа. Рядом с ними Болтазар Косса просто невоспитанный юноша. Но не хочу нарушать вашу нравственную девственность, мужики. Хотите о парижском палаче, нарушившим нормы морали?

— Давай, Михаил Владимирович. Валяй, старшой. Слушаем, —загалдели прапорщики.

— Значит, так. Когда палач Самсон достал из гильотинной корзины голову Шарлотты Конде, убийцу Марата, того самого, именем которого названы улицы во всех приличных городах страны.

— Это уже неприлично, старшой, — сказал Гамов. — Обижаешь, офицер.

— Виноват, господа прапорщики. Исправляюсь, — улыбнулся Михаил. —Так вот. Когда Самсон достал из корзины голову этой блядюшки, он в знак презрения нанес ей пощечину. Республика отстранила его от должности, которую династия Самсонов занимала двести лет. Он нарушил закон «Наказывать, не унижая». В смысле, убивать как палач ты обязан, но не унижай.

Кондратюк хорошо понимал пользу не только исторически образовательных экскурсов Михаила, но и его нравственное влияние на парней, и был доволен, что случай представил ему такого заместителя. Однако знал он и то, что Марьясин давно созрел для самостоятельной работы и если его до сих пор не выдвинули на командира группы, то виной тому было его обостренное чувство справедливости и язык, выражавший это запретное чувство. Тем не менее, судя по вопросам полковника Клементьева и интересу к Михаилу начальника, отправлявшего Игоря в Москву, с Марьясьиным придется расстаться. Да оно и правильно. Не по-хозяйски держать двух, по существу, равноценных командиров в одной группе.

— Хотите еще? — спросил Марьясин.

— Давай, Владимирович, — ответил за всех Станислав Весуев. Остальные одобрительно загудели.

— Смотри, командир, — заметив, что Кондратюк не спит, повернулся к нему Михаил, — у наших прапорщиков явно пробуждается жажда знаний. Этак ведь лет через десять могут и старшими прапорщиками стать.

И, глядя на смеющихся парней, заявил:

— Я готов повышать ваш образовательный уровень, но только с разрешения Дмитриевича.

— Валяй, — усмехнулся Малышев.

— Ну, ладно. Вот говорят и пишут, что Суворов надеялся только на штык и бросал солдат под пули, чтобы скорее сблизиться с противником до рукопашной схватки. «Пуля — дура, штык — молодец» — на основании этой суворовской реплики и болтали. А на самом деле Суворов отлично знал цену ружейному огню, не говоря уже о пушечном. Он давал на каждого солдата по сто выстрелов, сейчас бы сказали патронов. В то время ни одна армия в мире так не оснащала солдат огнем. А вот интереснейший факт из военной истории, может быть, даже единственный. Во всяком случае, я другого такого не знаю. Во время войны России со Швецией при Александре Первом генерал Кульнев, кстати, друг Дениса Давыдова, постоянно одерживал победы над шведами, но по отношению к поверженному противнику вел себя великодушно и благородно. Уважение к нему со стороны неприятеля дошло до того, что шведский король специальным указом строго-настрого запретил своим солдатам стрелять в генерала.

— Об этом я где-то читал, — сказал Гамов.

— Да ну! — удивился Марьясин. — Ко всем твоим блестящим достоинствам ты еще и читать умеешь! Ну, даешь. Ну, даешь, Серега! Хватило же мужества годами держать в тайне этот несомненно исторический факт!

Старший лейтенант намекал на то, что Гамов не любил читать. Если другие время от времени все же искали по гарнизону книги, то разбитной Гамов предпочитал околачиваться возле госпиталя, хозяйственных служб, где работали женщины, поджидать возвращавшихся со службы связисток.

— Ну, хватит, хватит, — успокоил развеселившихся парней Михаил. — Перехожу на анекдоты о Линкольне. Так вот, был у него по нынешним понятиям министр обороны, кажется, одновременно и иностранных дел. Грешен, точно не помню. У Линкольна спрашивают: «Мистер президент, вы никогда не ругаетесь?» «Знаете, мне нет надобности, — отвечает Линкольн. — У меня есть мистер Стентон». А знаете, почему наш командир редко ругается? Потому что у него есть Дмитриевич… А вот еще, — продолжал Марьясин. — У Линкольна спросили: «Как вы полагаете, мистер президент, зачем мужчине соски?» Он ответил примерно так, точно, конечно, не помню, но за смысл ручаюсь: «Если при некоторых обстоятельствах, как бы невероятны они ни казались, каким-то чудом мужчина родит ребенка, он сможет вскормить его грудью». Вот из шуток современников. «Линкольн тоже молится?» «Молится, но господь думает, что Авраам просто подшучивает над ним». Что-нибудь не так, командир? — заметив усмешку Кондратюка, поинтересовался Марьясин.

— Чего не знаю, того не знаю, — ответил майор. — Просто мне тоже вспомнился анекдот из того времени. У генерала Шермана спросили, как ему удается приводить в исполнение приговоры военно-полевых судов, несмотря на линкольновские помилования. Шерман ответил: «Виновных я сразу расстреливаю».

Миновал изнурительный день. Прошла еще одна изматывающая ночь. Под вечер второго дня, стянув на базу охранение, чтобы все были в сборе, оставив только наблюдателей, Кондратюк объявил:

— До сих пор мы уходили от возможного преследования и считаю, что ушли. С этой, наступающей ночи начинаем поиск беглеца. Придется расширить фронт движения. Разобьемся на группы по три человека. В моей, центральной, будет пять человек. Две тройки пойдут слева от меня, две справа, одна от другой в пределах визуальной связи. Риск обнаружить себя увеличивается, но настолько же увеличивается возможность не упустить беглеца. Теперь не будем устраивать гонки. Поедем в среднем темпе. Ориентируйтесь на центр.

Он разбил людей на пять групп. Две, которым предстояло идти на флангах, возглавили его заместители Марьясин и Черных. Им передавались и две из трех раций — одна оставалась у командира, — так как у них были не только фронтальные, но и фланговые секторы обзора, следовательно, имелась большая возможность обнаружить беглеца или моджахедов. Значит, они и должны быть лучше других обеспечены средствами для максимально быстрой передачи сообщений. Между ними и центральной группой располагались тройки старшего прапорщика Малышева и прапорщика Савченко. Причем, группу Малышева командир поставил между собой и Черных, чтобы при необходимости на помощь лейтенанту пришел раньше других опытный Малышев.

— На связь разрешаю выходить лишь тогда, когда это будет действительно необходимо, — вновь заговорил Кондратюк. Придется помнить принятые у нас сигналы. Поскольку давно не пользовались, напоминаю: поднятая вверх рука — внимание; круговое перед собой движение рукой — опасность; скрещенные над головой руки — вижу цель; отмашка рукой сверху вниз — остановиться на дневку; рука вытянутая перед собой — движение вперед, этот сигнал подаю только я. Любой из сигналов тут же передается от группы к группе. И что бы он ни означал, кроме движения вперед и дневки, всем оставаться на месте и ждать приказа. Конечно, не в том случае, если тебя атакуют. Тут действовать по обстановке. При обнаружении цели Марьясин и Черных получают указания по рации. Тут уж незачем будет соблюдать радиомолчание. Малышеву и Савченко ждать связных. Связные от меня идут только до промежуточных троек. На фланги посылаете своих людей. С этой ночи мы идем порознь и отдельно располагаемся днем. Марьясин и Черных получат карты-километровки. Больше карт нет, да и не надо. Малышев с Савченко пойдут от меня в пределах видимости. Чуть позже по картам уточним ориентиры. Ну, и про компас не забывайте, особенно ночью. С этим все. Кто у нас самый сведущий в видео приборах? Кажется, прапорщик Куценко. Где ты там, Саша?

— Здесь, командир, — шагнул вперед смуглый прапорщик с широким лицом якута, за цвет кожи почему-то прозванный эфиопом, хотя в его родословной архангельского помора и в помине не было ни якутов, ни эфиопов.

— Проверишь у всех приборы ночного видения, — распорядился Кондратюк. — У Голицына что-то барахлит. Первые двое, у кого приборы окажутся не в порядке, остаются со мной. Нас все-таки пятеро, так что не потеряются. Если еще у кого-то неладно с приборами, тех распределим по группам. И вот что. Здесь не учения по выходу к намеченной цели за определенное время, где командир группы имеет право растягивать привал, сколько хочет, лишь бы в указанный срок быть на финише. Нам надо двигаться единым фронтом, на одном уровне, не отставая и не забегая вперед, чтобы никто не смог проскочить между нами. Поэтому на привалы — десять минут в конце каждого часа ходьбы. При остановке на день серединные группы просто показывают рукой расположение фланговых троек.

Еще двое суток, растянувшись по фронту, ночами шли, а днем изнывали от сорокаградусной жары люди Кондратюка. Никто не отстал, не сбился с пути, все точно и в срок выходили на указанный рубеж. Поступили три радиограммы от подполковника Жилина, в которых сообщалось одно и то же: на засады беглец не вышел, в поле зрения агентуры, находящейся в расположенных по маршруту группы кишлаках, не попадал.

Следующая, пятая ночь, по расчетам, должна была стать последней ночью поиска. Как раз поэтому Кондратюк, поразмыслив, решил поступиться временем, чтобы иметь больше шансов выиграть в конечном счете. Теперь уже было ясно, что подполковник идет только ночами. Хорошо вести наблюдение, находясь в засаде, особенно днем. А ночью, когда больше смотришь вниз, чем вперед, чтобы не попасть в расселину, не оступиться, не подвернуть ногу на осыпи, когда голова занята мыслью, как бы выдержать до очередного привала, какое уж тут наблюдение! Да еще пользуясь далекими от совершенства приборами ночного ведения. Однако через этот прибор куда легче и просто разумнее наблюдать, сидя в засаде. Подполковник должен был быть где-то близко, на подходе, если, конечно, не погиб или где-то не затаился до времени, как был обязан предполагать командир.

— Тимохин, Гамов, — позвал майор и, когда прапорщики подошли, распорядился: — Сейчас отправитесь, разумеется, скрытно, ты, Сергей, — кивнул он Гамову, — наверх к Малышеву, ты, Андрей, — вниз к Савченко с приказом. К Марьясину и Черных, как я уже распорядился раньше, они пошлют своих людей, а вы, не задерживаясь, обратно. Приказ таков. Этой ночью не идем, а остаемся на месте. Будем поджидать подполковника здесь. Наблюдать беспрерывно. Днем один отдыхает, двое бодрствуют. Ночью наблюдают все. Сейчас же сменить форму на афганские хламиды. Если придется брать беглеца, чтобы не прозвучало ни слова по-русски. А так как у нас местный язык знает только лейтенант Асадов, будем действовать молча. Чем черт не шутит, возможно он примет нас за моджахедов, к которым и удирает, и удастся взять его живым. Приказ должен быть выполнен неукоснительно. И все же спросите старших групп их мнение. Может быть, что-нибудь подскажут. Вы-то сами как думаете?

— Думаю, это правильный приказ, — командир, — сказал Гамов. — Ночью на ходу много не высмотришь. Может и проскочить между группами. Опытный ведь человек, профессионал.

— Поддерживаю, — кивнул Тимохин.

— Хорошо. Выполняйте, — распорядился Кондратюк. — Переоденетесь, когда вернетесь.

Он направился к Асадову, который внимательно осматривал в бинокль громоздящиеся впереди скалы.

— Слушай, лейтенант, — заговорил Кондратюк.

— Да, командир, — повернулся к нему Асадов.

— Ты мог бы сойти за афганца в течение дня?

— Конечно, — улыбнулся Мурад. — Я часто живу среди них.

Асадов не был профессиональным разведчиком. Просто, учитывая его знание языков и то, что внешне он вполне мог сойти за афганца, однажды его заслали к моджахедам. Получилось удачно. С тех пор его и стали использовать как разведчика в стане врага. Но он не имел права ни перед кем раскрываться. Однако ему очень хотелось оказаться хоть чем-то полезным этому жестко и вместе с тем уважительно относившемуся к подчиненным командиру.

— Считай, что ты этого не говорил, а я не слышал, — поняв, с кем имеет дело, сказал Кондратюк. — Тебя приказано использовать главным образом как переводчика. Но брать «языков» — дело хлопотное и неверное. Сам мог убедиться.

Минувшим днем лейтенант Черных обнаружил и приказал достать к командиру испуганного оборванного, но в добротной шерстяной накидке пожилого афганца. Эта накидка и вызвала подозрение Кондратюка, хотя он допускал, что тот вполне мог снять ее с убитого им соотечественника, поскольку при нем имелся отличный кинжал. Такого рода убийства были нередки. Убивали и за меньшее, чем добротный плащ. Прежде всего майор хотел знать, почему и зачем пленный оказался здесь, на большой высоте, куда моджахедам забираться и в голову не приходило. Асадов задавал вопросы на фарси, таджикском, узбекском, попробовал даже на осетинском. Тот не переставая что-то говорил на непонятном языке. Лейтенант внимательно вслушивался. Но в конце концов только развел руками.

— Ничего не понимаю, командир. Говорит на пушту, это ясно. В том языке не меньше двадцати племенных диалектов. У этого, кажется, гимзайский или афридитский диалект. Но от этого не легче. Нет, ничем не могу помочь.

— На нет и суда нет, — оказал майор. — Свободен, лейтенант. Асадов отошел, но ему было слышно, как, понизив голос, командир давал указания Гамову, Тимохину и доставившему «языка» Игнатову:

— Метрах пятистах позади мы прошли через расщелину. В ней замаскируете труп. Дотуда, конечно, пусть сам идет, не тащить. Не забудьте сверху забросать камнями. Сделайте все, как положено.

Лейтенант понимал, что Кондратюк не хочет, чтобы он, Асадов, слышал этот приказ, и оценил его деликатность, но про себя усмехнулся. Вряд ли майору пришлось видеть и сотую долю тех, выходящих за пределы человеческого разумения зверств, которых насмотрелся он, находясь в стане моджахедов. К тому же, майор мог видеть лишь результаты, а не процесс, когда человек под немысленными пытками кричит так, как живое существо кричать не может, когда леденящие кровь звуки, от которых в прямом смысле слова начинают шевелиться и подниматься волосы, кажется, издает не горло, а вся разрываемая в муках плоть.

Кондратюк достал карту.

— Мы находимся вот здесь, — показал он. — За этой небольшой грядой, находится кишлак, в котором подполковник Жилин дал тебе одну из явок. Остальные кишлаки и явки, расположенные по нашему маршруту, позади, эта последняя, насколько меня сочли нужным информировать. Думаю, что надо воспользоваться ею. Может быть, повезет. И вообще, если содержатель явки ничего толкового не скажет, походи среди людей, посиди в чайхане, поспрашивай осторожненько. Хотя в этом деле не мне тебя учить. Тут слухи распространяются со скоростью ветра. И об этом ты лучше меня знаешь. Мне приказано посылать тебя на явки только в случае крайней необходимости. Считаю, что сейчас такой случай. Согласен?

— Согласен, — кивнул лейтенант.

— Как я понимаю, нельзя, чтобы эти люди, — Кондратюк посмотрел в сторону кишлака, — когда-нибудь тебя опознали.

— Сейчас у меня внешность не та, что обычно, — сказал Асадов. — Не беспокойтесь.

— До кишлака тебя проводит Тимохин, я будет ждать поблизости.

— Не надо, — воспротивился лейтенант. — Если нас заметят вдвоем на подходе, а я приду один, может возникнуть любопытство, а вместе с ним и подозрение.

— Что ж, тебе видней, — согласился Кондратюк. — Учти, ждем тебя до пяти часов. Не придешь, значит тебя взяли. И мы вынуждены будем отсюда уходить. Если просто задержишься по каким-то непредвиденным причинам, думаю, тебе не надо подсказывать, как оттуда выбираться и куда идти.

— Понял, командир.

— Возьми под халат пистолет с парой запасных обойм, две гранаты. А теперь переодевайся и иди без дополнительных напутствий. По себе знаю, что они только расслабляют.

Майор взял у лейтенанта бинокль и сменил его на наблюдательном посту.

Тимохин с Гамовым возвратились, когда Асадов уже ушел.

— Что думают о приказе старшие групп? — спросил Кондратюк.

— Михаил Владимирович, — почтительно назвал Марьясина полным именем Тимохин, — считает, что это правильное решение. Савченко сомневается, — ухмыльнулся он. — Конечно, вперед — это же ближе к дому.

— Дмитриевич сказал: «Правильно». Юрий Антонович передал через связного, что предпочел бы активные действия, — доложил Гамов.

— А идеи? — спросил командир и, видя непонимание на лицах прапорщиков, с легким раздражением пояснил. — Свои предложения кто-нибудь высказал? Я ведь для этого и интересовался их мнением, а не для того, чтобы они обсуждали приказ.

Тимохин с Гамовым переглянулись и одновременно пожали плечами.

— Понятно, — сказал командир и обратился к Тимохину. — Сейчас переоденешься в афганца и получишь задание. Давай по быстрому, Андрей.

Когда Тимохин предстал перед командиром в широких потертых шароварах, заношенном халате, затасканных ботинках, слегка грязноватой, одним концом спускавшейся на грудь чалме, Кондратюк окинул его внимательным взглядом и с улыбкой спросил:

— Где твое спецоружие?

Андрей откинул полу халата, под которым на поясе из ножен торчала ручка десантного ножа.

— Лейтенант Асадов ушел в кишлак пообщаться с местным населением, — сообщил командир. — Ты будешь его страховать. Спустишься до тропы, выберешь место, откуда лучше всего просматривается селение, замаскируешься и будешь наблюдать. Автомат разрешаю использовать лишь в том случае, если не будет другого выхода. Заметишь что-нибудь подозрительное, сразу возвращайся с докладом. Все. Иди.

В середине дня обладавший великолепным слухом прапорщик Владимир Омелин, на этот раз выполнявший роль радиста при командире, доложил Кондратюку, что снизу от тропы донесся какой-то неясный шум.

— Какого рода шум? — спросил майор.

— Пожалуй, удары о камни чем-то тяжелым и, кажется, голоса, — с сомнением ответил Омелин. — Может, и показалось. Хотя, был шум.

А минут через сорок вернулся довольный Тимохин с пятью наполовину заполненными водой флягами.

— Докладывай, — слишком спокойно, даже с некоторой ленцой в голосе приказал командир.

Все в группе знали, что эти интонации в голосе командира не сулят ничего хорошего. Знал и Тимохин, но возбужденный удачей не обратил на интонацию внимания и весело заговорил:

— Нашел я, значит, хорошее место. Замаскировался. Слежу за кишлаком. Там все тихо. Поглядываю и на тропу. Примерно часа полтора назад вижу: метрах в ста от меня из-за поворота тропы выходят «духи». Пятеро. Все с «бурами» на плечах. Держат их, как палки с котомками за спиной. Идут, болтают. Когда подошли ближе гляжу, у каждого фляга выпирает из-под халата.

— А может, мина? — прежним тоном спросил Кондратюк.

— Я сперва тоже так подумал, но один достал флягу и начал пить на ходу. А потом выплюнул на тропу глоток.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20