Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Смерть в рассрочку

ModernLib.Net / Военная проза / Скрипник Сергей / Смерть в рассрочку - Чтение (стр. 1)
Автор: Скрипник Сергей
Жанр: Военная проза

 

 


Сергей Скрипник

Смерть в рассрочку

—1-

В Москве, в парке Горького, на открытой веранде спрятанного под ивами кафе двое мужчин пили пиво, закусывая солеными сухариками. Их возраст не сразу поддавался определению. И тому и другому можно было дать тридцать пять-сорок лет, а, приглядевшись, и сорок пять, но без особой уверенности. Оба были в тонких летних рубашках с закатанными рукавами и расстегнутыми воротниками, поношенных отечественных джинсах с заграничными наклейками и великолепных кожаных туфлях, свидетельствовавших о приобщении к европейским нравам, где обувь зачастую больше говорит о социальном положении человека, чем костюм от Диора или бриллиантовые запонки в золотой оправе. Не спеша отхлебывая из кружек и хрустя сухариками, они почти лениво переговаривались, вежливо улыбались друг другу, и вполне могли сойти за поверхностно знакомых отпускников, временно освободившихся от семей и дачных участков.

В кряжистом плотном мужике с крепкой короткой шеей и широким русским лицом, излучавшим добродушие, вряд ли можно было признать быстрого в решениях и жесткого в действиях генерал-лейтенанта КГБ Виктора Степановича Сиворонова, благополучно повышавшегося в должностях и званиях при всех председателях комитета, включая прозорливого, безжалостного Андропова. Это он, Сиворонов, так круто заварил кашу с вымышленными агентами-двойниками в Бельгии и Германии, что тамошние контрразведчики, вспоминая о нем, до сих пор вздрагивают по ночам. Это он так блестяще организовал компромат на министра обороны недружественной СССР ближневосточной страны, что ее правительство вынуждено было уйти в отставку. Это он с двумя помощниками вывез из Аргентины решившего уйти на покой резидента, который дисциплинированно доложил начальству о своем решении и заверил, что его прежняя деятельность, разумеется, останется в тайне. Немыслимо, чтобы разведчик, проработавший десятилетия в системе советской госбезопасности, поверил, что его везут в Москву лишь для подробного отчета. Но так было. Он полетел, оставив в Аргентине жену и двух сыновей. Осени его сомнение, и он в три секунды перестрелял бы эту бандгруппу из Центра, однако не осенило. Потом, на лагерных нарах он с зубовным скрежетом вспоминал, как они весь путь до Москвы жрали и пили за его счет, весело называли капиталистом, каковым он на самом деле и был последние десять лет, и издевались над его глупой доверчивостью.

Второй мужчина был тоньше в кости, стройнее и выше. Его немного вытянутое интеллигентное лицо с высоким лбом и небольшими залысинами в коротких седеющих волосах мягко освещали бледно-голубые глаза, смотревшие на мир с пытливым простодушием. Внешне он напоминал повзрослевшего, но не утратившего иллюзий инока или ушедшего в народ учителя-подвижника дооктябрьской эпохи. Генерал-майора Главного разведывательного управления Генерального штаба Министерства обороны Анатолия Павловича Ермолина и впрямь можно было считать учителем. В своем управлении он курировал подготовку разведчиков не только стратегического назначения, но и разведчиков-диверсантов, рядом с которыми по интеллекту и боевым качествам американские рейнджеры и советские десантники из ВДВ были не более, чем любознательными скаутами. Их насчитывалось всего несколько бригад в громаде армии, но они были призваны решать по заданию командования проблемы мира и войны в разных странах на всех континентах. Так планировалось, и людей готовили соответственно к стоящим перед ними глобальным задачам.

Знакомство мужчин было поверхностным, но и тот и другой хорошо знали, что представляет собой собеседник, и разговор шел на почти доверительных интонациях. Каждый из них понимал, что никто никого на кривой не объедет. Рассчитывать на беседу с открытой душой в силу специфики их работы было просто нелепо. Достичь какой-либо договоренности можно было лишь хоть приблизительной откровенностью. О такой беседе они и условились в самом начале.

— Значит, лично ты, Виктор Степанович, и твое начальство высоко цените меня как профессионала, — отхлебывая из бокала, сказал Ермолин. — Благодарю. А вот чем могу быть вам полезен, пока не понял.

— Зачем это? — слегка поморщился Сиворонов. — Мы же договорились о предельной, в рамках разумного, откровенности, а ты пытаешься меня подловить. Разве я упоминал о своем начальстве? Я сказал о людях, уполномочивших меня переговорить с тобой. А что до пользы, то она будет обоюдной и для тебя может выразиться в регулярно получаемой солидной сумме в любой валюте. Что скажешь, например, о месячном заработке, равном твоему годовому жалованью?

— Скажу, что ты умеешь брать быка за рога. Но откуда такая уверенность, что я именно тот бык?

— Ну, что ты, Анатолий Павлович, — коротко хохотнул Сиворонов. — Быков у нас и своих хватает. Какой же ты бык? Ты тигр. А уверенности, что ты тот самый тигр, у меня нет. Но есть надежда и… трезвый расчет. Темнить с тобой не собираюсь, да это, наверное, было бы и бесполезно. Короче, нам нужен ты со своими людьми. В частности, нужен контроль над деятельностью групп спецназа ГРУ в Афганистане.

— Чего же легче! — не скрывая притворства, удивился Ермолин. — Ваша контора в любое время может связаться с начальником штаба оперативной группы Министерства обороны в Афганистане генералом армии Варенниковым. Насколько мне известно, он прислушивается к разумным доводам.

— Что ты дурака валяешь, — укорил Сиворонов, — нашел время для шуток.

— Ну хорошо, — сказал Ермолин. — Догадываюсь, что, прежде всего, тебя должны интересовать группы, базирующиеся не в центре, а вблизи границ, проходящих неподалеку от нашей территории. Например, в Панджшере, где чуть ли не смыкаются границы СССР, Афганистана, Китая, Индии и Пакистана. Или в горах Сафедкох, западнее Герата. Так?

— Предположим, — настороженно согласился Сиворонов. — А почему ты назвал именно эти районы?

— Теперь уже ты не валяй дурака, Виктор Степанович. Панджшер — это наркотики из всех соседних государств плюс афганский лазурит, которого здесь великое множество, и его примитивная добыча обходится дешево. Район контролируется Ахмад Шахом Масудом, что тоже весьма немаловажно, так как он подозрительно неуловим. Совсем как Неуловимый Джо. Но тот-то, как следует из анекдота, неуловим потому, что никому и на хрен не нужен, а этот очень нужен. Район Герата — это тоже наркотики и всякая другая дрянь из Ирана. Наша граница неподалеку.

Сиворонов не испугался, а лишь подивился, как быстро просчитал ситуацию Ермолин. А ведь он ничего не мог знать — это было гарантировано. Генерал-лейтенант с удовлетворением подумал, что был прав, отговорив своего шефа, одного из заместителей председателя Комитета, сыграть рискованную шутку с этим генерал-майором из ГРУ. Они уточняли детали сегодняшней встречи. Зампред, ознакомившись с досье на Ермолина и материалами компромата, развеселившись, сказал:

— Деваться ему некуда. Но мне пришла в голову вот какая мысль… Если он вдруг — ну мало ли — зафордыбачится, и захочет посчитаться с нами, дадим ему карт-бланш, а? Это любопытно. Очень любопытно, до какого уровня в нашей структуре он сможет докопаться. И нам на пользу — поможет определить наши так называемые «узкие места».

Зампред мог позволить себе такие шутки. Он был просто закован в броню надежности с любой вероятной стороны нападения — политической, юридической, социальной. Сам же Сиворонов брони такой мощи пока еще не имел. Но у него было чрезвычайно развито чувство самосохранения, которое никогда его не подводило. И сейчас оно подсказывало, что дать Ермолину такого рода карт-бланш было бы неоправданно рискованным делом. Что же касается относительной откровенности, то он готов сыграть с ним в эту игру, поскольку был совершенно уверен, что она ему абсолютно ничем не грозит.

— И выводы?.. — спросил он весело.

— Видимо, самые банальные. Большего пока сказать не могу из-за отсутствия достаточной информации.

— Правильно, Анатолий Павлович, выводы самые банальные, — кивнул Сиворонов.

— Но, пожалуй, самые важные для полноценного существования человека с не засоренными всякой высокопарной чепухой мозгами: деньги и власть. И если мы договоримся, к этим несомненно привлекательным выводам ты будешь иметь самое непосредственное отношение. О деньгах я уже говорил. А теперь еще и власть, Видишь, как стремительно поднимаются твои акции.

— Значит, берете в долю, — улыбнулся Ермолин. — А что все-таки у вас на первом месте?

— Не знаю, кого ты имеешь в виду, используя множественное число, а лично я полагаю, что на первом месте должны быть деньги. Это та же власть, только надежнее, потому что не зависит ни от жульнических выборов, ни от дурацких референдумов серой массы любимого народа. Разве только популярности будет не хватать для честолюбия. Но это можно пережить или добрать попозже.

— На сей счет есть и другая формула. Звучит она примерно так: от денег к власти — одна дорога, от власти к деньгам — тысячи. Закажи-ка еще пива, Виктор Степанович. Сегодня я у тебя гость. Приглашал ты.

Официантка поставила перед каждым полные, с шапками пены, кружки. Когда она отошла, Сиворонов поменял их местами, кружку Ермолина взял себе, свою подвинул ему.

— Говорят, чужое всегда слаще, — сказал он, уловил в глазах Ермолина недоумение и, посмеиваясь, пояснил, — первые бокалы я принес сам, раз пришел первым. А тут черт его знает, что она могла туда бухнуть для вкуса. Это место для встречи назвал ты.

— О чем и сообщил тебе заранее, — с улыбкой добавил Ермолин. — Поэтому смотрю сейчас на эту вот бронзовую девицу с веслом и гадаю, когда она шарахнет меня этим веслом по голове.

Сиворонов расхохотался и показал глазами на стоявшую в некотором отдалении вторую, гипсовую, скульптуру дискобола:

— Мне тоже показалось, что у этого мужика слишком напряженная поза. Если попадет этой штуковиной, пробьет навылет.

Посмеявшись, они принялись за пиво. Ермолин первый нарушил молчание:

— Если не ошибаюсь, ты, Виктор Степанович, был в Афганистане в восемьдесят втором и восемьдесят пятом?

— Да уж ты ошибешься, — хмыкнул Сиворонов. — Наверное, не только месяцы, но и дни знаешь.

— Да, все сходится, — сказал Ермолин. — Как это мне раньше не пришло в голову… Именно в то время дважды провалились планы командования по уничтожению Ахмад Шаха Масуда. Наша группа спецназа дважды блестяще подготовила операцию, и оба раза в последний момент по рации был дан отбой личным кодом командира, который был известен очень немногим. Твоя работа?

— Грешен, — развел руками Сиворонов. — Под моим чутким руководством. А то, что тебе раньше ничего такого не пришло в голову, это естественно. Иначе чего бы я стоил.

— Снабжение Масуда нашим вооружением, боеприпасами, обмундированием, видимо, тоже ваших рук дело, — скорее утверждая, чем спрашивая, продолжал Ермолин.

— Если думаешь, что буду отрицать, ошибаешься. Не буду.

— Я знал, что у вас много своих людей в министерстве обороны, но не думал, что до такой степени… Впрочем, чему удивляться, У них там вообще еще тот зоопарк, каждой твари по паре. В Генштабе народ все-таки поприличней. Не так?

— Тоже порядочный свинюшник, — отозвался Сиворонов. — Ну, может, немного почище. Разве что ваше управление несколько выделяется, да и то…

— А я, значит, одна из этих свиней? Только немного почище?

— Ну, зачем так, Анатолий Павлович, — пожурил Сиворонов. — Я же сказал, что ты тигр. И давай оставим в покое зверинец.

— Какой уж там тигр, — возразил Ермолин, — если ты демонстративно не боишься рассказывать мне о ваших уголовных делах. Видимо, тем самым внушаешь мысль об абсолютной надежности своих тылов, только не в глубину, как на фронте, а в высоту, как при криминально-политическом разбое.

— Что это тебя на мораль потянуло, — улыбнулся Сиворонов. — Даже как-то неприлично при деловом разговоре.

— Действительно неуместно, — согласился Ермолин.

— А тылы у нас и в самом деле надежные, — продолжал Сиворонов. — И не боюсь я не потому, что такой уж шибко храбрый, а потому, что некого бояться, извини, включая тебя. Все равно ничего не сможешь сделать с этим народом, даже если у тебя и появится вдруг такое сумасшедшее желание. Тебя же первого нам и заложат. Но я уверен, что сумасшедшего желания у тебя не появится. Ты для этого слишком хороший аналитик.

Некоторое время они молчали, попивая пиво.

— О чем мыслишь? — поинтересовался Сиворонов.

— Да вот думаю… за что помирать-то будешь, Виктор Степанович?

— Брось ты эту болтовню, — неожиданно обозлился Сиворонов и с его лица опала вся внешняя благостность, будто он рывком сдернул противогаз. — Я помирать еще долго не собираюсь. И почему, скажи на милость, умирать надо за что-то? За что умирают от старости столетние аксакалы или как их там, саксаулы? — ухмыльнулся он. — Одинаково сдыхают и гений Ленин и злодей, каким его ты наверняка себе представляешь, Сталин, Эйнштейн и последний зачуханый эскимос. Ну, не совсем одинаково, но все равно сдыхают. Ты — интеллигент не то в третьем, не то в пятом поколении, знаешь четыре иностранных языка, экономику и искусство, и я — вологодский мужик почти что от сохи, а от обоих останется удобрение для земли. Только еще неизвестно, кого из нас скорее начнут, чавкая, — они же невоспитанные — жрать черви. Плевать я хотел на все ваши абстрактные, аморфные идеи, общечеловеческие или национальные духовные, социальные и другие ценности. О них болтают и пишут тысячелетиями, а люди все так же норовят вырвать кусок изо рта у соседа, как и в пещерные времена. И так будет всегда. Пока не додумаются эту самую совесть закладывать в человека биологически, на уровне генов.

— Последняя мысль просто великолепна, — сказал Ермолин. — Но неужто тебе не приходилось встречать…

— Приходилось, — перебил Сиворонов. — До первой серьезной обработки. А потом взахлеб продают и идеи и совесть, и свои и чужие. Меня интересуют не идеи, а конкретные цели, которые совпадают с моими. И не отдельные вожди, за которых миллионы дураков отдавали жизнь. Но, кстати сказать, получается так, что мои личные цели и интересы почти всегда совпадают с целями и интересами государства.

— Это понятно, — с какой-то почти утешительной интонацией в голосе согласился Ермолин. — Ведь у вас всегда считали: что хорошо для КГБ, то хорошо для страны. Однако нелишне уточнить: ваши интересы совпадают не с интересами государства, а с интересами правящей, как теперь говорят, команды. А это в корне разные понятия. И о вождях ты напрасно так, Виктор Степанович. Надо же и совесть иметь, хоть ты и сомневаешься в реальности этой гипотезы. Вашей конторе при всех правителях жилось вольготно. На вас неизменно опиралась каждая новая власть, вы сами стали этой властью — жестокой, разнузданной, развращенной, подлой и неподотчетной. Прошу прощения, не тебя лично имел в виду. И если ваши интересы совпадают, то за такую власть можно бы и жизни не пожалеть. А то, что ты не боишься, неудивительно. Значит, слишком глубоко в тело государства въелись метастазы рака. И удалять их никто не собирается. Доктора, сами смертельно больные, спешат поделить гонорар у постели умирающего. Для вас ничего не меняет и правление этого пришибленного властью реформатора и патологического болтуна Горбачева. Только легче станет в мутной воде рыбку ловить. Хотя я, наверное, ошибся с определениями. Пришибленный властью болтун вряд ли смог бы так целенаправленно разваливать и гробить страну. Уже сейчас довольно явственно обозначаются жадные морды будущих хозяев демократического государства. Им вы тоже будете нужны. Похоже, что ты уже на них и работаешь, а? Но мы, армия, делаем все, чтоб служить не паханам, а народу. Извини за высокий стиль. Для нынешнего времени я, очевидно, дурно воспитан.

— Вот и выговорился, — сказал Сиворонов и покачал головой. — Очень ты нас не любишь, верно?

— Любовь к вашей конторе может существовать только в виде социально-психологического извращения. А я не мазохист.

Ермолин не то, чтобы допускал, а знал, что в комитете госбезопасности есть порядочный народ и, может быть, этого народа не так уж мало — прежде всего, в разведке и контрразведке. Но эти люди умели профессионально конспирировать свое истинное отношение к этому всепожирающему монстру, чтобы без лишних помех честно работать на страну. Однако при всем уважении к ним они не могли изменить мнение Ермолина и большинства его коллег по Главному разведывательному управлению о КГБ в целом, как об отстойнике человеческих отбросов.

— Можешь поверить… — заговорил Сиворонов.

— Не могу, — перебил Ермолин. — Насколько мне известно, тебе, Виктор Степанович, многие верили. Некоторые еще до сих пор сидят… Наверное, отчасти и поэтому в последние годы из вашей конторы почти наперегонки бегут перебежчики.

— А ваши не бегут?

— Бывало. Но это ЧП, а не система, как у вас.

— Что ты мне лапшу на уши вешаешь? Что ты из себя целку строишь? — вновь озлобился Сиворонов. — «Социально — психологическое извращение»! Думаешь, не знаем, как ты подчищал свою агентуру в Италии и Франции?

Будучи резидентом в Италии, Ермолин приказал ликвидировать трех завербованных агентов, о готовящемся предательстве которых ему донесли надежные осведомители из вполне компетентных организаций, и этим уберег от провала многих. Во Франции пришлось избавиться от двух двойников. Это были наши люди, попавшиеся один на наркотиках, другой — на страстной приверженности к казино. Обычная работа, в которой, к его искреннему сожалению, случаются и такого рода издержки. Хорошо, что вовремя удалось предупредить других ребят, которых французы уже взяли под наблюдение для дальнейшей разработки. Нет, тут, как в первом, так и во втором случае, совесть его была чиста.

— Ну что ж, — сказал Ермолин. — По-моему, наши позиции ясны. Дальнейший разговор вряд ли окупит очередное пиво. Как свойственно русским интеллигентам, потолковали о несовершенстве человеческой природы, о политике, осталось только о бабах.

— В общем, действительно ясно, — спокойно согласился Сиворонов. — Остались только мелкие частности. Но сперва вопрос: будешь пытаться использовать против меня полученную информацию?

— В меру возможностей.

— Так… Еще вопрос. Твой сын в ближайшее время должен стать первым секретарем посольства?

— Надеюсь, и был бы рад.

— Умен, умен, — крутнул головой Сиворонов. — Моментально улавливаешь. LБыл бы раді. Так вот, с радостью придется подождать.

Он ухмыльнулся с откровенной издевкой:

— Надеюсь, ты не считаешь меня простофилей, который выложил тебе кое-какие секреты просто так, за здорово живешь?

— Пожалуй, нет, — отозвался Ермолин. — Но ты слишком долго держал в рукаве свои козыри, пришлось поторопить.

— Действительно затянули, — согласился Сиворонов. — А вот теперь, кстати, о бабах…

Он достал из заднего кармана брюк пухлый конверт, вынул из него несколько десятков небольших фотографий и привычным движением картежника аккуратным веером раскинул их перед Ермолиным. На всех снимках были запечатлены голый Максим и обнаженная красивая женщина. Фотографии — контрастные, четкие — показывали любовников в тех самых различных позах и сплетениях, когда в порыве страсти они ни в чем не отказывают друг другу. И ни один снимок не повторял другого. Такая работа требовала большого терпения и высокого профессионального мастерства, что непроизвольно отметил Ермолин. Чтобы выполнить ее, надо было определить место, выверить время нечастых, скорее всего, встреч, установить телеаппаратуру, отобрать из массы банальных изображений наиболее эффектные и эпатажные, вызывающие лицемерное отвращение и тайное желание испытать это самому. Времени понадобилось немало. Лучшего свидетельства тому, что сегодняшняя встреча с Сивороновым — не экспромт, как тот пытался представить это всем своим поведением, а тщательно разработанная операция, Ермолину не требовалось.

Ему хватило десяти секунд, чтобы бегло просмотреть снимки и понять, какую опасность для сына таит в себе этот фотошантаж. Он собрал снимки в колоду, подвинул к не спускавшему с него глаз Сиворонову и пожал плечами:

— Если им это доставляет удовольствие… А тебе-то это зачем?

— Затем, что за удовольствие приходится платить.

— Формулу «За все надо платить» я всегда считал доисторической глупостью, контрабандой пробравшуюся в историю. Что же касается этих двоих, то они, полагаю, расплачиваются взаимным наслаждением.

— Ты тут много говорил о морали, совести и так далее…

— О морали в твоем, постельном, понимании я не говорил, — возразил Ермолин. — Я говорил о подлости, предательстве и других гнусностях подобного рода. Но какое отношение совесть может иметь к сексу? Судя по фотографиям, они не насиловали друг друга.

— Ладно, согласен. Но дело в том, что эта блядь…

— Ты уверен, что блядь? Это установлено?

— Хорошо. В лингвистике ты меня, конечно, забьешь. Но повторяю, дело в том, что эта… дама — жена высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел, как говорится, страны пребывания твоего Максима. Наше правительство это дело могло бы как-нибудь уладить, чтобы избежать веселого гогота на международном уровне. Но тамошние журналисты — такой сволочной народ, на ходу подметки рвут. Это ты лучше меня знаешь. Вдруг фотографии каким-нибудь образом окажутся у них? Хотя можешь считать это не вопросом, а утверждением. И кончится тем, что твой любимый, единственный сын за иностранную манду — будто своих отечественных мало — будет долго-долго припухать в родных колымских палестинах.

— Вряд ли, — даже несколько скучновато возразил Ермолин.

— Это ты брось, — отмахнулся Сиворонов. — Блеф не пройдет. Знаю, что у тебя есть свои возможности, и у нас — здесь, и у них — там. Но могу тебя заверить, что если уж мы беремся за дело, то доводим его до конца.

— Еще что-нибудь? — спросил Ермолин.

— А как же! — бодро воскликнул Сиворонов. — Знали, с кем имеем дело!

Он снова полез в тот же карман, достал тонкий конверт, вынул оттуда два документа на русском и английском языках, четыре фотографии, на которых был изображен Максим в компании элегантных мужчин, и положил перед собеседником.

Ермолин внимательно прочитал бумаги, взглянул на фотографии, ожидающе поднял глаза.

— Вот так, генерал, так вот, — не без самодовольства произнес Сиворонов. — Мы тоже не лаптем щи хлебаем. Что же у нас есть? У нас есть неоспоримый факт, что твой сын — не только растленный тип, видимо, шантажом принудивший порядочную женщину к половым извращениям, но к тому же еще и причастен к наркобизнесу. Талантливый молодой дипломат наладил смычку их наркоты с нашей, отечественной. Те двое, — кивнул он на фотографии, — в порыве искреннего раскаяния готовы под присягой подтвердить этот прискорбный факт в своем суде присяжных. Эти двое — наши. Они, как ты сам понимаешь, дадут любые показания. И суд, конечно, учтет их чистосердечные признания.

Значит, речь идет об их тесной связи с международной наркомафией, окончательно решил Ермолин. И его люди в Афганистане нужны им, скорее всего, для расчистки и охраны путей транспортировки товара. Видимо, готовится весьма серьезная операция, рассчитанная на длительное время. Иначе они не стали бы подставлять своих, особенно зарубежных подельников. Да и сегодняшняя вербовка явилась результатом немалых усилий и, по-видимому, больших затрат.

— Серьезная липа, — сказал он.

— Никак нет, — отозвался Сиворонов. — Липа только в отношении причастности твоего сына. А документы и снимки — самые что ни на есть подлинные.

— Твоя работа?

Генерал-лейтенант Сиворонов никогда не упускал случая посмеяться над поверженным противником. Но сейчас тот самый инстинкт самосохранения, который не раз помогал ему в сложнейших ситуациях выходить сухим из воды, сработал так отчетливо, что он почувствовал неподдающуюся объяснению тревогу и подивился.

— Нет, не моя, — солгал он. — Мое лишь посильное участие в рамках приказа. Так что скажешь, Анатолий Павлович?

— Кто-то уже до меня хорошо сказал, а мне придется лишь повторить: свобода от убеждений дает гигантские преимущества в борьбе за жизнь.

— Так… Еще что скажешь?

— Еще скажу, что имело место хорошее пиво. Спасибо за приглашение.

Ермолин достал деньги, отсчитал несколько кредиток и положил на тарелочку с оставшимися сухариками.

— Поня-я-тно, — протянул Сиворонов. — Как я понимаю, угощение не принимается… Что ж, тогда к делу. До меня дошло, что через недельку или чуть позже тебя командируют в Афганистан, в оперативную группу Генштаба. Стало быть, времени для размышления у тебя хватит, так как командировка рассчитана на месяц. Больше ждать не будем. А к той поре у нас подоспеет для тебя конкретное дело.

«Вот тебе и карт-бланш на месяц, — мысленно усмехнулся Сиворонов. — Шеф тоже хорош! Слишком самонадеян. Дать такому Ермолину карт-бланш на неопределенное время… Черт знает, какой финт может выкинуть этот загнанный в угол ас отечественной разведки. А если, к тому же, договорится с начальником Главного разведывательного управления — они, кажется, в отличных отношениях — и тот привлечет к делу других?.. Зампред пусть действует, как знает, а мне не худо бы подстраховаться. Хоть генерал-лейтенанта КГБ и берегут почти как члена Политбюро, но на всякий случай придется добавить охраны на квартиру и особенно — дачу».

Из предстоящей командировки Ермолина в управлении не делали тайны. Однако знали о ней лишь несколько человек из ближайшего окружения начальника ГРУ. Праздная болтовня о делах здесь исключалась и между своими, а с чужими была просто немыслима.

«Следовательно…», — подумал Ермолин и поднялся.

Он не подал Сиворонову руки, только коротко взглянул на него и кивнул, откланиваясь. Тот понял, что с этого момента обрел врага, на снисхождение которого рассчитывать не приходится. Но его это не очень взволновало. «Куда ты на хрен денешься», — самодовольно подумал он, глядя вслед спокойно удаляющемуся Ермолину. Оставив свои компании, из-за угловых столов поднялись парень и девушка. Соблюдая дистанцию, они направились за генерал-майором. «Вот гадство, как же я их не заметил», — недовольно поморщился Сиворонов. Но мысль его тут же переключилась на те перспективы, которые открывались перед ним и его коллегами с привлечением к делу Ермолина. С его ребятами можно будет проворачивать такие операции, что самые крупные боссы наркобизнеса удавятся от зависти.

Генштаб планировал накануне неизбежной войны двумя бригадами специального назначения Главного разведывательного управления парализовать наступательные возможности армий европейского континента. Пока одни группы молниеносно захватывали командные пункты управления ядерным оружием, узлы связи, крупные штабы, другие должны были пленить наиболее полномочные Кабинеты министров и ряд президентов. На это время к работе групп подключалась агентурная разведка, охватившая своими бесчисленными щупальцами все страны Европы. И ничто не могло остановить спецназ ГРУ, даже если бы произошла утечка информации, и вся служба безопасности страны была поднята на ноги. Люди растворялись среди населения, как тени в ночи, чтобы собраться в нужный час и минуту в нужном месте. Они до последней возможности всякими средствами избегали боя, но уж коли бой был неизбежен, всей мощью обрушивались на противника, как божья кара.

Не зная деталей, Сиворонов располагал достоверной информацией о том, что подразделения спецназа ГРУ во все времена года проводят регулярные учения, в максимальной степени приближенные к вероятным боевым действиям, как на территории СССР, так и стран — потенциальных противников. Он с удовлетворением воспринимал данные о том, что на территории европейских государств учебные операции, о которых там, конечно, ничего не знали, проходили куда легче, чем дома. «Видать, крепко наша контора забила в народные мозги инстинкт бдительности», — не без самодовольства подумал он, бросил на столик деньги и вышел из-под навеса кафе. Через некоторое время со скрытых кустами лавочек поднялись трое мужчин, и пошли за ним по бокам и сзади.

—2-

В первые годы афганской войны командование использовало подразделения специального назначения преимущественно как разведывательные. Они выслеживали караванные пути противника, устанавливали на них электронную разведывательно-сигнальную аппаратуру, искали перевалочные базы, склады оружия, расположение наиболее крупных воинских формирований вооруженной оппозиции, наводили на них войска и боевую авиацию. Группы спецназа охотились также за руководителями и членами влиятельных исламских комитетов, захватывали лидеров, добывали пленных, выкрадывали командиров боевых отрядов моджахедов. Им же поручалась перепроверка данных других видов разведки и, прежде всего, разведки афганских войск и соответствующих правительственных структур, информация которых была большей частью ложной, а в остальном — сомнительной. Однако и в эти годы, сперва понемногу, потом все чаще спецназовцев стали привлекать к диверсионным и боевым действиям как самый подготовленный для войны контингент. Высшее командование понимало, что бросать под глупый душманский огонь отборные, заботливо выученные и взлелеянные кадры, элиту армии — все равно, что сгребать навоз золотыми вилами. Но ведь никто не предполагал, что действительно миротворческая, казалось бы, миссия советских войск трансформируется в длительную крупномасштабную войну, что пламя противодействия охватит всю страну, превратив вооруженное сопротивление оппозиции в войну почти отечественную. Советская сороковая армия, численность которой со временем несколько превысила сто тысяч человек, в такой обстановке на самом деле являлась весьма ограниченным воинским контингентом.

Избранная моджахедами стратегия партизанской борьбы, тактика диверсий и войны на коммуникациях вынудили советское командование распылять силы на охрану важнейших военных и экономических объектов, режимных зон. Охранялись газопромыслы Джаркудук и Шибирган, электростанции в Суруби, Наглу, Пули-Хумри, Кабуле, завод удобрений в Мазари-Шарифе, тоннель на перевале Саланг, учебные заведения в Кабуле, городки гражданских советских специалистов, аэродромы в Кабуле, Герате, Шинданде, Джелалабаде, Кандагаре, Баграме, Кундузе, Мазари-Шарифе. Но, прежде всего, охранялись дороги, вдоль которых устанавливались стационарные войсковые блоки с гарнизонами, связанные со штабами и авиацией. Полки и батальоны раздергивались для сопровождения бесчисленных автоколонн, беспрерывным потоком идущих из Союза и обратно, чтобы обеспечить войска всем необходимым для жизни и боя.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20