Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Маска чародея

ModernLib.Net / Фэнтези / Швайцер Дарелл / Маска чародея - Чтение (стр. 4)
Автор: Швайцер Дарелл
Жанр: Фэнтези

 

 


Потом он произнес нечто совершенно невероятное:

– Я думал, что ты мой сын.

Я снова сел, на сей раз уже полностью овладев собой. Я убедился в том, что действительно был почти голым – вся одежда изодрана в клочья, а тело покрыто запекшейся кровью. От слабости у меня опять закружилась голова, но вцепившись свободной рукой в спинку кровати, я с трудом сохранил вертикальное положение.

– Но вы же не мой отец… – робко заметил я.

– Совершенно согласен, – кивнул он.

– Но я не понимаю…

Снаружи завыл ветер. Комната затряслась и закачалась, а стены заметно сдвинулись с места. Вокруг нас повалились новые куски штукатурки, деревянные обломки и… целый ливень человеческих костей; воздух наполнился пылью. Черепица градом обрушивалась мне на спину и плечи. Створки окон с шумом распахивались и захлопывались.

Мне вспомнилось жилище Сивиллы. Я в страхе посмотрел на своего собеседника, но тот лишь пожал плечами:

– Это скоро закончится. Не волнуйся.

Когда все наконец стихло, я представился:

– Я Секенр, сын Ваштэма, чародея.

Он зашипел, отпрянув от меня:

– Я боюсь тебя!

– Нет, – я покачал головой. – Я не чародей.

Я попытался все ему объяснить, но он замахал руками, запрещая мне приближаться.

– Ты и на самом деле могущественный чародей. Я знаю! Знаю!

Я пришел к выводу, что он сумасшедший. Ну что может быть удивительного в том, что я после всего пережитого встретился с сумасшедшим? Если он считает, что я чародей, нет никакого смысла переубеждать его.

Положив отцовский меч на колени, я скрестил руки на груди и направил на него, как я надеялся, суровый взгляд.

– Очень хорошо, я, чародей, повелеваю тебе рассказать все о себе.

Он с беспомощным видом развел руками.

– Чародей, я не знаю, с чего начать…

– Почему ты решил, что я твой сын?

Он подошел к разбитой статуе птицы и уселся на плоский скол там, где раньше была голова. Не ответив на мой вопрос, он просидел несколько минут неподвижно. Мне показалось, что он забыл обо мне, впав в прострацию. Я посмотрел в свисавшее с потолка окно и повертел в руках лежащий на коленях меч.

Наконец он вздохнул и спросил:

– Что ты знаешь о том месте, где мы сейчас находимся, чародей, сын чародея?

Я частично поведал ему свою историю, а он лишь снова вздохнул и сказал, что я действительно могучий чародей, хотя и невежественный.

– Ну, так просвети меня, – потребовал я.

– Твоя мать покинула тебя, – начал он, – потому что не могла пересечь границы Лешэ, Царства Снов. Из-за того, что ее не подготовили должным образом к погребальному обряду, она не может по-настоящему войти в Страну Мертвых. Ты должен усвоить: всего существует четыре Царства. Земля – это царство Эшэмир живых. Наши сны рождаются из тумана над рекой там, где Страна снов граничит со Страной смерти. Мы видим во сне призраков неупокоенных, потому что они задерживаются в Лешэ, как и твоя мать. Дальше лежит Ташэ, истинная земля смерти, где все попадают в то место, которое им определил бог.

– А четвертое Царство?

– Это Акимшэ– священное место. В сердце бога, в разуме бога, среди яростных фонтанов, где рождаются звезды, целые миры и сами боги, лежит Акимшэ, святыня, которую невозможно описать. Даже великим пророкам, даже чародеям, даже самим богам не постичь высшей тайны Акимшэ.

– Но оно же находится внутри Сюрат-Кемада, – удивился я. – Я не понимаю, как…

– Разумеется, не понимаешь. Сам Сюрат-Кемад не понимает. Даже ему не дано постичь того, что происходит в Акимшэ.

Я моментально перевел разговор на другую тему.

– Я должен продолжить свой путь. Мне надо найти отца.

– Да, конечно. Я его знаю. Здесь он занимает видное положение.

– Ты… ты… его знаешь? – едва смог выговорить я.

В мыслях у меня была полная неразбериха.

– Он здесь в особой чести, так как он чародей, – сказал старик, – но он должен оставаться здесь, среди прочих слуг Сюрат-Кемада, как и любой другой слуга.

От волнения я вскочил на ноги. Остатки брюк свалились с меня. Я подхватил их и обернул вокруг пояса, постаравшись хоть отчасти придать себе приличный вид, но ткани в моем распоряжении оказалось не так уж и много.

Я едва стоял на ногах, тяжело дыша из-за потраченных усилий – каждое движение болью отзывалось в моих израненных боках.

– Ты должен отвести меня к отцу, – потребовал я.

– Я могу лишь указать тебе путь, – он грустно покачал головой.

– Где он?

Он указал вверх, на открытое окно.

– Там?

– Да, – подтвердил он. – Он там.

– Но… – Я прошел через комнату к двери, лежащей на стене боком, и распахнул ее, опустив створку к полу. В проеме я увидел густой… перевернутый лес – почва поднималась вертикально вверх, а деревья лежа ли на боку. Среди деревьев пряталась легкая дымка, похожая на утренний туман на рассвете. В ветвях порхали птицы всех цветов радуги, распевая на разные голоса.

Теплый влажный ветер обдувал мне лицо и грудь.

Седобородый положил руку мне на плечо и отвел меня от двери.

– Нет, – сказал он. – Ты никогда не найдешь отца, если выйдешь отсюда через дверь. – Он вновь показал на потолок. – Только темпутем.

Я начал неуклюже карабкаться вверх, все мышцы страшно болели. Правая ладонь, которой коснулись губы змееподобного стража, совершенно онемела.

Я зацепился за скульптуру бога, перекинув через нее руку. Затем подтянулся и уселся прямо на бок Сюрат-Кемада, свесив ноги.

– Ты так и не ответил на мой вопрос. Почему ты решил, что я твой сын?

– Это старая печаль.

Я просто не мог ему приказать.

– Ты можешь… рассказать мне об этом?

Он уселся на кровати, подняв на меня глаза.

– Когда-то давно меня звали Аукином, сыном Невата.

– Я жил далеко за пределами известных тебе земель – вдали от устья Великой Реки, за морем, среди людей, которых вы зовете варварами. У меня была жена. Я очень любил ее. Разве это не удивительно, даже для варвара? Но так оно и было. Когда она умерла, вынашивая моего первенца, и мой сын погиб в ее утробе, горе мое не знало границ. Боги моей родины не могли утешить меня – суровые духи лесов и гор, они ничего не смыслили в утешении. Поэтому я отправился в твою страну, вначале – в Город-в-Дельте, где я долго молился идолу Сюрат-Кемада и пожертвовал священникам немало золота. Но бог так и не ответил мне, а когда деньги кончились, священники отослали меня прочь. Так я начал странствовать вдоль Великой Реки, по лесам, по полям, по болотам. Высоко в горах я жил среди отшельников. У них я учился сновидению и хождению по снам. Они полагали, что научили меня получать удовлетворение от жизни, но я упорно цеплялся за свой дерзкий план. А заключался он в следующем: я стану могущественным сновидцем и исхожу всю Лешэ вдоль и поперек – вплоть до озера Ташэ и дальше – там я найду своего сына, так и не вступившего в мир живых, и вернусь вместе с ним. Всепожирающий Бог всегда возвращает к себе умерших – так что для моей жены нет надежды – но нерожденного, как я думал и думаю по-прежнему – быть может, никто и не хватится. Пока мне удалось выполнить лишь первую часть плана. Я здесь. Но я не нашел своего сына. Когда я увидел здесь тебя, живого, у меня на какой-то миг вновь возродилась надежда.

– Это дело рук Сивиллы, – сказал я.

– Да, я понял это по знаку, которым ты отмечен.

– По знаку, которым я отмечен?

Он поднялся и, проковыляв среди руин и обломков, протянул мне осколок зеркала.

– Разве ты не знал? – тихо спросил он.

Я посмотрел на себя в зеркало. Пятно на лбу в том месте, куда меня поцеловала Сивилла, светилось ярко, как глаза эватимов.

Я вернул ему зеркало и лишь тогда заметил, что мои руки тоже испускают слабый свет там, где их касалась мама. А на ладони, которой коснулись губы змея-стражника, кожа высохла, и остался гладкий белый шрам.

Я молча стоял, уставившись на свои руки.

– Если я действительно чародей, – наконец выговорил я, – я постараюсь помочь тебе. Тебе не надо меня бояться.

Он протянул мне чашу.

– Вот, выпей это.

– Но я не могу. Если я что-нибудь выпью здесь, я…

Старик вздохнул.

– И все же пока ты невежественный чародей. Эта вода из Лешэ, из реки, которую питают сновидения. Она принесет тебе множество видений. Она по-настоящему откроет твои глаза, а не закроет их слепотой смерти. Это сделают воды Ташэ, но не Лешэ.

– А нужны ли мне пророческие видения?

– Думаю, да, чтобы добраться туда, куда ты собрался.

– И это дело рук Сивиллы, – сказал я.

– Да. Пей.

Я выпил. Вода была страшно холодной и удивительно сладкой. Все во мне затрепетало, едва я сделал первый глоток. Но после нее во рту остался горький привкус.

– А теперь иди, – сказал Аукин, сын Невата, потерявший собственного сына.

Я поднялся на ноги, с трудом сохраняя равновесие на статуе бога, ухватился за оконный карниз и повис на нем. Раскачиваясь на окне, я на мгновение опустил взгляд на старика. Он помахал мне рукой. Я снова подтянулся и ощутил порыв горячего ветра на лице и груди, меня засыпало песком, словно я попал в песчаную бурю.

Я упал, но не обратно в комнату, а вниз, из окна – направления в пространстве таинственным образом поменялись. Окно наверху начало резко удаляться от меня, а вскоре и вовсе исчезло, пока я падал на холмы, обдуваемый горячими слепящими порывами песчаной бури.

И тогда ко мне начали приходить видения.

Падая, я увидел всю Ташэ, распростершуюся передо мной. Я увидел, что каждый умерший живет там внутри крохотного пространства из своих воспоминаний: либо чего-то приятного, либо, если собственная вина мучает его, бесконечного ужаса. Поэтому в сфере Ташэ постоянно царил совершенно невообразимый хаос, бесконечная мешанина и путаница, как и в жилище Сивиллы.

Падая, я оказывался во многих местах одновременно. Я прогуливался по мягкому мху, окаймлявшему залитую золотым светом заводь в лесной глуши. Три молоденьких девушки, сидя в воде, мыли голову, расчесывая длинные волосы. Юноша, едва ли старше меня самого, сидел рядом с ними на берегу и играл на лире. В лесу все вокруг них, казалось, замерло, застыло навеки. В воздухе между деревьев парили молочно-белые рыбки.

Я отступил на шаг от заводи, и лес исчез.

Я бежал среди бледных звезд по бесконечной плоскости, выложенной кирпичами, такими горячими, что они обжигали мне ноги. Мощеная поверхность простиралась до самого горизонта. Я заплакал от боли и перешел на шаг. Это единственное, что я мог сделать, чтобы не упасть. Из щелей между кирпичами со свистом вырывались языки пламени и струи дыма. Но я все равно шел, задыхаясь и обливаясь потом, пока не очутился у горизонтального окна, плашмя лежащего прямо на кирпичной дороге. Резкий порыв ветра бросил занавес прямо на меня, накрыв с головой, но я все равно должен был увидеть, что находится за ним.

Я неловко поскользнулся и упал на четвереньки, громко вскрикнув от боли. Подобравшись ползком к самому краю рамы, я свесился вниз и прямо под собой увидел короля и придворных, молча восседающих за парадным столом. Но стол не был накрыт, а лица всех присутствовавших судорожно исказились от невыносимой боли. И их одежда, и их тела просвечивали насквозь, и я заметил, что сердца всех этих мужчин и женщин раскалены добела, как железо в горне.

В залитой светом комнате я вновь увидел девушку, которой вечно суждено сидеть и прясть. У ее ног примостился мужчина, вырезавший из слоновой кости прекрасную статуэтку с причудливым орнаментом, которая никогда не будет закончена.

Я лежал обнаженным в ледяном потоке, обжигающем, как огонь. Тело мое онемело от холода. Меня потихоньку сносило по течению.

Я побывал и в бурлящей толпе на ярмарочной площади, брел в одиночестве по воде к полуразрушенной башне, где люди в белых туниках и серебряных масках ждали моего появления, а в это время лихой пират мерил шагами доску, зависшую прямо в воздухе. Он поднял на меня взгляд и долго с удивлением смотрел, как я падаю мимо него.

Я заглянул в воспоминания о жизни всех находящихся в Ташэ и понял, что значит быть королем и что значит быть рабом, что значит любить и быть любимым, что значит убить и быть убитым; я понял, что значит постареть и смутно вспоминать обо всем этом, как о растаявшем сне.

И я нашел свою сестру Хамакину.

Я падал сквозь саднящий песок, кружившийся повсюду, и вдруг песчинки превратились в миллионы птиц, которые моментально подставили свои мягкие крылья, чтобы подхватить меня. У всех этих птиц было лицо Хамакины, и все они заговорили одновременно ее голосом:

– Секенр, я здесь.

– Где?

– Брат, ты пришел за мной?

– Да.

– Ты опоздал, брат.

Я почувствовал, что падение прекратилось и я лежу на куче холодного мягкого праха. Я сел, стряхивая с себя пепел и пытаясь очистить от него глаза.

Через какое-то время с помощью слез и слюны я кое-как «умыл» лицо и смог осмотреться. Я попал в сад из праха. Насколько хватало глаз, исчезая вдали во всех направлениях, ровными рядами стояли белые гладкоствольные деревья без единого листа, гнущиеся под тяжестью круглых белых плодов. Пепел падал с неба дождем. Пепел, небо и безликая серая земля… И непонятно, где кончается земля и начинается небо.

Я поднялся на ноги, окруженный мертвыми цветами с белыми стеблями, похожими на сухой зимний тростник – огромные мертвые цветы, сохранившие все свои краски и все свое великолепие.

Пепел падал так густо, что я чувствовал, как его хлопья ложатся мне на плечи. Он укутал меня до такой степени, что вскоре я сам стал казаться частью этого пейзажа. Закрыв лицо руками, чтобы хоть в какой-то степени сохранить способность дышать и видеть, я продолжал прокладывать себе путь между торчащих палок – должно быть, это все, что осталось от живой изгороди – а пепел, мягкий и прохладный, уже достигал моих коленей.

Повисший в воздухе запах, запах пепла, был настолько сильным, настолько тошнотворно-сладким, настолько неприятным, что у меня закружилась голова. Но я знал, что здесь нельзя останавливаться, нельзя отдыхать, и я делал следующий шаг, и следующий, и следующий…

На поляне, бывшей, вероятно, центром сада, стоял наполовину погребенный под слоем пепла деревянный навес – провалившаяся крыша на опорах из бруса. Эту крышу кто-то сделал в форме зашедшегося в крике лица с широко открытым ртом – рот был забит, словно чудовищное создание уже наглоталось серого пепла.

Хамакина сидела там, ожидая меня – она сидела на деревянной скамейке под странной крышей. Она была боса, одета в лохмотья и вся облеплена пеплом. Лишь щеки ее умыли недавние слезы.

– Секенр…

– Я пришел, чтобы забрать тебя с собой, – ласково сказал я.

– Я не смогу вернуться. Отец… обманул меня. Он велел мне съесть плод, и я…

Я махнул рукой в сторону деревьев.

– Такой?

– Тогда он выглядел совсем по-другому. Деревья были зелеными. И плод был чудесным. Он так пах! Его цвет все время менялся, он… сиял и переливался, как нефть на воде в лучах солнца. Отец велел мне, он был сердит, а я испугалась и съела… У него был вкус смерти, и вдруг все здесь сразу же стало таким, как сейчас.

– Это сделал отец?

– Он сказал, что это всегда входило в его планы. Я не поняла большую часть из того, что он говорил.

– Где он?

Я потянулся за мечом и крепко сжал его. Я был разъярен, но вместе с тем прекрасно понимал, насколько глупо и беспомощно я выгляжу. Теперь это был не отцовский, а моймеч, данный мне Сивиллой с конкретной целью…

– Не знаю. Наверное, где-то неподалеку.

Она взяла меня за руку. Ее прикосновение было холодным, как лед.

– Пойдем.

Не знаю, сколько времени мы шли по саду из пепла. Не было никакой возможности определить время, расстояние и направление. Но Хамакина, казалось, прекрасно знала, куда мы идем.

Неожиданно сад закончился, и мне показалось, что я вновь очутился в густой обволакивающей мгле жилища Сивиллы. Я замешкался, оглядываясь вокруг в поисках ее светящегося лица, но сестра без тени сомнения повела меня по веревочному мосту, висящему над пучиной; громадные левиафаны с лицами идиотов, взбивая бледную пену, подплывали к нам из моря грязных звезд, и каждое чудовище раскрывало рот, демонстрируя гнилые зубы с зажатым между ними зеркальным шариком. С опаской поглядывая на потрескивающие извивающиеся веревки, я видел под ними множество своих отражений в этих кривых зеркалах.

Каким– то образом Хамакина оказалась уже не рядом со мной, а далеко внизу, внутри каждой из зеркальных сфер, а потом я увидел ее далеко впереди -она убегала от меня по бесконечно однообразной песчаной равнине под окрашенным в цвет песка небом. Вдруг все монстры стали по очереди погружаться на дно, и она исчезала вместе с ними, но вот выныривало очередное чудовище, скаля в усмешке рот, и я снова видел ее.

В небе над Хамакиной зажглись черные звезды, и она бежала под ними по песку – серое пятнышко под мертвым небом, удалявшееся к черным пятнам, которые были звездами.

И снова каждый левиафан по очереди нырял и поднимался, демонстрируя мне ее отражение, а из пучины до меня донеслась песня – она пела на бегу. Это был ее голос, но он казался повзрослевшим, и в этом полном боли голосе звучала страсть:

Когда я уйду во Тьму,

А ты останешься в Свете,

Приди на могилу мою,

Ляг на нее на рассвете.

Ты мне подаришь плод,

Выросший в летних садах,

Я же могилы дар

Дам тебе – пепел и прах.

Вдруг, даже не почувствовав перемещения, я тоже очутился на бесконечной песчаной равнине под черными звездами и пошел на звук ее голоса, звучавшего над низкими дюнами – к линии горизонта, к черному пятну, которое там пряталось.

Вначале я принял его за одну из упавших с неба звезд, но по мере нашего приближения контуры предмета проступали все отчетливей и отчетливей, и я в ужасе замедлил шаг, едва различив резкие очертания крыши, похожие на глаза окна и знакомый причал, лежащий теперь на песке.

Дом моего отца – нет, мой собственныйдом – стоял там на своих сваях-опорах, как окоченевший гигантский паук. Здесь не было Реки, не было Страны Тростников, словно весь мир чисто вымели, оставив лишь эту кучу старых деревяшек.

Когда я подошел к причалу, Хамакина уже ждала меня у подножия лестницы. Она смотрела вверх.

– Он там.

– Почему он сделал это с тобой и с мамой? – спросил я. Одной рукой я вцепился в меч, а второй – в лестницу. Я дрожал с головы до ног больше от жалости, чем от страха и гнева.

Ее ответ озадачил меня гораздо больше, чем все сказанное Аукином. Снова ее голос стал взрослым, почти грубым.

– Почему он сделал это с тобой, Секенр?

Я покачал головой и начал подъем. Когда я взбирался по лестнице, она трепетала, словно была живой и чувствовала мои прикосновения.

Голос отца загремел из дома, как гром:

– Секенр, я снова тебя спрашиваю, ты все еще любишь меня?

Я ничего не ответил, продолжив взбираться по лестнице. Люк над ней оказался запертым изнутри.

– Я хочу, чтобы ты любил меня, как прежде, – сказал он. – Я всегда желал тебе лишь хорошего. А еще я хочу, чтобы ты вернулся. Даже после всего того, что ты сделал вопреки моей воле, это пока возможно. Возвращайся. Помни меня таким, каким я был. Живи своей жизнью. Вот и все.

Я забарабанил в люк рукоятью меча. Теперь задрожал весь дом, внезапно взорвавшийся белым пламенем. Охватив меня с головы до ног, оно ослепило меня, громом отозвавшись в ушах.

Завопив от ужаса, я прыгнул подальше от причала и упал лицом в песок.

Я сел, отплевываясь и по-прежнему крепко сжимая меч. Огонь не причинил дому никакого вреда, лишь лестница обуглилась и обвалилась прямо у меня на глазах.

Зажав меч под мышкой, я начал карабкаться по одной из деревянных опор, и снова меня охватили языки пламени, но колдовской огонь не обжигал, и я не обращал на него никакого внимания.

– Отец, – закричал я. – Я иду. Впусти меня.

Я добрался до балкона своей собственной комнаты и очутился напротив того самого окна, через которое унесло Хамакину.

Все окна и двери закрылись передо мной, запылав белым пламенем.

Я подумал, не позвать ли мне вновь Сивиллу. Для меня это будет третья, последняя возможность. А если я когда-нибудь снова сделаю это… И что тогда? Тогда она каким-то образом предъявит на меня свои права.

Нет, время для этого еще не пришло.

– Отец, – сказал я, – если ты любишь меня, как утверждаешь, открой дверь.

– Ты не послушал меня, сын.

– Тогда мне придется не слушать тебя и дальше.

Из моих глаз потекли слезы, и, не сходя с места, я принялся сводить и разводить ладони. Когда-то отец побил меня за подобную попытку. Тогдаона не увенчалась успехом. Теперь жевсе оказалось таким же легким и естественным, как дыхание.

Холодное синее пламя заплясало у меня на ладонях. Я развел свои пылающие руки, разделив огонь, как две половинки занавеса. Свои пылающие ладони я прижал к закрытому ставнями окну. Синее пламя струилось у меня между пальцев. Древесина задымилась, почернела и провалилась, так неожиданно освободив мне проход, что я качнулся вперед, едва не свалившись в комнату.

Взобравшись на подоконник, я остановился, пораженный до глубины души. Самым удивительным было то, что это действительно был дом, где я вырос, комната, которую мы делили с мамой и Хамакиной и в которой я провел последнюю ночь, безнадежно ожидая рассвета. Я увидел свои инициалы, когда-то вырезанные мной на спинке стула. Моя одежда лежала сложенной в раскрытом сундуке на самом верху. В дальнем углу на полке стояли мои книги, а листок папируса, на котором я учился рисовать, так и остался на столе вместе с перьями и кистями, пузырьком чернил и красками – все было так, как я оставил когда-то. На полу у кровати валялась кукла Хамакины. Один из маминых геватов, золотая птица, неподвижно свисал с потолка.

Больше всего на свете мне захотелось взять и улечься в эту кровать, чтобы встать с утра, одеться и вновь сесть за стол за свою работу, словно ничего и не произошло.

Я подумал, что отец использовал свой последний козырь. Он пытался смутить мои мысли.

Половые доски заскрипели, когда я выходил из комнаты. Я постучал в дверь его кабинета. Она тоже была заперта.

Он заговорил со мной из-за двери. Его голос звучал страшно устало:

– Секенр, чего ты хочешь?

Этого вопроса я не ожидал совсем. И смог ответить только:

– Я хочу войти.

– Нет, – произнес он после длительной паузы. – Чего ты больше всего хочешь для себя самого?

– Теперь уже не знаю.

Я снова вытащил меч и забарабанил в дверь.

– Мне кажется, ты знаешь. Ты хочешь вырасти и стать обычным человеком, жить в городе, иметь жену и детей, не иметь ничего общего с призраками, тенями и с самой магией – в этом мы с тобой солидарны. И я хочу для тебя того же. Это крайне важно.

– Отец, я больше ни в чем не уверен. Я не могу разобраться в своих мыслях и чувствах.

Я продолжал стучать в дверь.

– Почему ты все еще здесь? – спросил он.

– Потому что должен быть здесь.

– Страшная это вещь – стать чародеем, – пробормотал он. – Это хуже болезни, хуже самых страшных испытаний. Словно ты открыл дверь в царство ночных кошмаров и больше никогда не сможешь закрыть ее. Ты жадно стремишься к знаниям и все глубже и глубже погружаешься во Тьму. На первых порах еще существуют определенные соблазны, какими представляются абсолютная власть, затем – слава, затем – если ты окончательно губишь себя, – мудрость. Стать чародеем – означает узнать сокровенные тайны мира, тайны богов. Но черная магия сжигает. Она уродует, изменяет – и человек, ставший чародеем, уже никогда не будет таким, как прежде. Все ненавидят его и боятся. У него множество врагов.

– А ты, отец? Разве у тебя было столько врагов?

– Сын, в свое время я убил очень многих, не одну тысячу…

Его признание снова лишило меня дара речи, повергнув в беспомощное состояние. Я смог только пробормотать:

– Но почему?

– Чародей должен овладевать знанием не только для того, чтобы отражать удары врагов, но и чтобы просто выжить. Он постоянно стремится узнавать все новые и новые заклятья тьмы, чтобы увеличить свою власть. Но узнать их можно лишь из книг. Книги тебе просто необходимы. Для того чтобы стать настоящим чародеем, надо убить другого чародея, а потом еще и еще. И каждый раз красть принадлежащее другому чародею, тоже получившему свое могущество благодаря убийству. В мире осталось бы очень немного чародеев, если бы не искушение, привлекающее в их ряды все новых и новых. И таким образом черная магия существует, процветает… и поглощает.

– Но ведь с помощью белой магии, волшебства можно творить добро, отец.

Неожиданно я осекся. Я опустил взгляд на свои руки, которые были отмечены магией, на которых с такой легкостью возникал огонь.

– Черная магия, домен чародеев – это далеко не волшебство, не белая магия. Не стоит их путать. Волшебство проистекает от богов. Волшебники, белые маги, просто являются их инструментами. Волшебство течет через них, как воздух проходит через трубку из тростника. Волшебство исцеляет. Оно приносит удовлетворение. Оно подобно свече во тьме. Черная магия, колдовство, живет внутри чародея. Она напоминает огонь, выжигающий изнутри дотла.

– Я не хочу становиться чародеем, отец. По правде говоря, у меня… другие планы.

В его голосе, как мне показалось, прозвучала невыразимая грусть.

– О возлюбленный мой сын, Секенр, мой единственный сын, ты видел эватимов и был отмечен ими. Теперь всю свою жизнь ты будешь смертельно боятся их прикосновения. Ты разговаривал с Сивиллой и был отмечен ею. Ты путешествовал среди призраков, в обществе трупа по Царству Лешэ, стране снов. Ты выпил воду пророчеств и увидел всю Ташэ, страну смерти. И наконец, ты выжег себе дорогу в этот дом огнем, возникшим на твоих ладонях. Позволь теперь спросить тебя… как это соотносится с профессией каллиграфа!

– Нет, – едва слышно сказал я, всхлипывая. Вся моя решимость куда-то испарилась. Меч выпал из рук, а сам я, соскользнув спиной по двери, безвольно опустился на пол и так и остался сидеть там.

– Нет, – прошептал я. – Я лишь хотел вернуть Хамакину.

– Тогда ты разочаровал меня, сын. Да ты просто глупец, – неожиданно грубо заявил он. – Она не играет никакой роли.

– Но разве она тоже не твойребенок? Разве ты не любишь ее? Нет, ты никогда не любил ее. Почему? Ты должен ответить мне, отец. Ты просто обязан объяснить мне множество разных вещей.

Он в возбуждении заметался по комнате. Зазвенел металл. Но к двери он так и не подошел и даже не коснулся засова. Потом наступила тишина. Через раскрытую дверь моей комнаты был виден мамин геват, золотая птица, и я упорно, до боли в глазах, всматривался в него, словно в причудливых изломах игрушки надеялся найти ответы на все мучавшие меня вопросы.

Я замерз. Дрожа в ознобе, я энергично растер плечи. Раны, оставленные эватимами на боках и спине, вновь отозвались болью.

Через какое-то время отец вновь заговорил.

– Секенр, как ты думаешь, сколько мне было лет, когда я женился на твоей матери?

– Я… Я…

– Мне было триста сорок девять лет, сынок. К тому времени я уже много лет был чародеем. Охваченный лихорадкой черной магии, я побывал во многих странах, сея повсюду смерть, безжалостно уничтожая врагов, пестуя и лелея свою ненависть к богам, которых, в лучшем случае, считал себе равными. Но у меня случилось просветление. Я вспомнил, кем был прежде, очень давно. Я был… человеком. И я сделал вид, будто вновь стал им. Я женился на твоей матери. Я видел в тебе… все свои надежды на лучшее, себя, каким я был когда-то. В тебе вновь возродился обычный человек. Если бы я уцепился за эту надежду, возможно, и мне удалось бы сохранить в себе хоть что-то человеческое. Но с тобойвсе вышло по-другому. Я полюбилтебя.

– Но Хамакина

– Это просто сосуд, резервуар, и ничего больше. Когда я понял, что смерть моя близка, что не в силах больше сдерживать своих врагов, я заронил семя Хамакины в лоно твоей матери, и растил ее лишь для своей конкретной цели, как весьма специфическую плату, меру обмена, сосуд, в котором будет заключен мой дух после смерти. Я привел ее сюда, чтобы в ней хранилась моя смерть. Породившее ее семя было создано в моей лаборатории. Я ввел его твоей матери через трубку, одурманив ее наркотиками. Так что теперь ты видишь, что ее жизнь была порождена неРекой, неснами Сюрат-Кемада, а мной. Я предложил эту жизнь Всепоглощающему Богу в обмен на свою смерть. Она стала сосудом, резервуаром, в котором заключена моя смерть. Я остался чародеем и могущественным господином в Стране Мертвых, так как в действительностине принадлежу ни к живым, ни к мертвым. Я не раб Сюрат-Кемада, а его союзник. Вот так, сын мой, твоему отцу удалось перехитрить своих врагов и избежать неприятностей. Он один не был полностью поглощен черной магией. Он по-прежнему продолжает существовать. В этом есть своя прелесть, ты должен это признать…

Я поднялся на ноги, уже не испытывая ни малейших колебаний. Я снова взял меч в руки.

– Секенр, – сказал отец, – вот я и рассказал тебе обо всем – ты был прав: я был обязан предоставить тебе объяснения – и ты должен уйти. Спаси себя. Стань таким, каким хотел быть я. Ты хороший мальчик. В твоем возрасте я тоже был хорошим. Я мечтал творить добро. Но я изменился. Если ты сейчас уйдешь, ты можешь остаться таким же…

– Нет, отец. Я тоже слишком изменился.

Тогда он вскрикнул, не он страха, а от отчаяния. Я стоял перед дверью, зажав меч под мышкой, и сводил и разводил руки.

И снова это оказалось таким же простым и естественным, как дыхание.

Языки пламени взметнулись с моей ладони, на сей раз оранжево-красные. Коснувшись двери, они расползлись по ней. Я услышал, как металлический засов с той стороны падает на пол. Дверь распахнулась.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29