Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Маска чародея

ModernLib.Net / Фэнтези / Швайцер Дарелл / Маска чародея - Чтение (стр. 25)
Автор: Швайцер Дарелл
Жанр: Фэнтези

 

 


Но я по-прежнему шел рядом с ним, держа его за руку, слушал и делал все, что мог, чтобы не закричать, когда мертвая рука сжалась, как клещи. В ярости он сломал мне руку. Но я знал, что на кон поставлено гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. Если я закричу, то покажу ему свою слабость и фактически уподоблюсь ему самому. Кто-то привел его сюда, чтобы устроить мне западню. Я понял, что все это значит. Меня оценивали и проверяли – члены Невидимой Ложи решали мою судьбу, или, по крайне мере один из них, и далеко не обязательно человек в черном, который мог быть их марионеткой или просто иллюзией.

Хевадос сломал мне правую руку, ту, в которой я держал кисть. Кровь сочилась у меня из-под ногтей.

Боль открывает двери. Но она и закрывает их навечно.

Если я не смогу писать правой рукой, что же останется от Секенра Каллиграфа?

Но все, что я мог делать – это читать молитву об умершем, произнося слова напутствия уходящему из этой жизни, спокойно и доброжелательно убеждая Хевадоса продолжить свое путешествие к месту, уготованному для него Сюрат-Кемадом.

Мы шли между колонн в сгущавшемся сумраке, затем – в кромешной мгле, и я чувствовал запах ила и гниющей воды, влажный воздух становился все холоднее и холоднее, как на болотах Страны Тростников в самые суровые зимние дни. Но вскоре появился еще один запах, который могли различить лишь такие, как я, знавшие о нем из собственного опыта – далекий запах смерти и разложения, характерный для пограничных земель Лешэ.

Тогда Хевадос прервал свою гневную тираду, отпустил мою руку, ласково погладил меня по плечу и прошептал: «Спасибо!» не на языке мертвых, а на удивительно чистом и правильном языке Страны Тростников. Он оставил меня во тьме между колоннами на границе царства Сюрат-Кемада.

Но, когда я остановился, чтобы позаботиться о сломанной руке, послышался плеск шагов по воде у самого берега. Я поднял взгляд, и он в последний раз издали заговорил со мной.

– Берегись привратника, – сказал он.

Что еще можно рассказать о Школе Теней? Все и ничего. Она казалась бесконечной, как и мое пребывание в ней. Далеко не все можно изложить на бумаге, тем более, если писать на ней медленно заживающей рукой Секенра Каллиграфа.

Но все же я попытаюсь.

Ощущение времени утратилось полностью. Я провел недели, месяцы или даже годы, бродя по залам, комнатам и коридорам, кругами возвращаясь к кухне, когда в этом возникала необходимость, и высовываясь в окно за горстью снега, когда мне хотелось пить или помыться. Если какое-то место особенно интересовало меня, если в нем было что-то чудесное, я оставался там, пока не узнавал о нем все, что мог.

Я общался с каменными зверями с человеческими лицами, бродившими по каменным садам, с частицами света, блуждающими во мраке, с гигантскими левиафанами, плававшими под дворцом и под самим миром и шептавшими с такой глубины, что слова их доходили до меня лишь спустя полчаса, и им требовалось столько же времени, чтобы услышать мой ответ.

Мои коллеги-чародеи по большей части избегали меня, или же громадных залов и коридоров было так много, что я попросту не встречался с ними.

По– прежнему было страшно холодно, я коченел и мучился от жажды, постоянно пребывая на грани истощения. Раны заживали медленно. Я подозревал, что ногти Кареды-Разы были отравлены ядом. Она затаилась где-то глубоко-глубоко, на самом дне моего сознания, не желая открывать ничего. Но в конечном итоге я почти научился не обращать внимания на подобные вещи. Дворец Чародеев представлял собой самое непригодное место для жизни, настоящий памятник дискомфорту: бесконечные незавершенные залы, крохотные комнатки с громадными каминами, дымившими, как печи, грубыми скамейками, крутыми скользкими лестницами без перил.

Но я привык. Я выбрал себе залитую солнцем комнату в башне и, установив доску на две каменные урны, соорудил себе письменный стол. Я подолгу просиживал за ним и писал книгу своей жизни самыми маленькими буквами, какие только мог ухитриться вывести, экономя драгоценный запас чистых листов бумаги и поддерживая свои силы благодаря магии букв. Новых попыток исказить мой текст предпринято не было. Временами это ставило меня в тупик. Временами казалось логичным.

Но один раз во время лекции мне все же нанесли удар в спину. Изредка мы, студенты-чародеи, собирались в аудитории. Каким-то образом все мы знали время и место встречи, как птицы знают, когда и куда им улетать зимой. В одном из просторных залов, или в одной из тесных комнат, или даже на вершине горы могло собраться и с дюжину, и с сотню, и с тысячу чародеев, и даже две или три тысячи – численность населения Невидимой Ложи постоянно колебалась.

Мы собирались вместе, как собираются богатые юноши Дельты, приходящие послушать модного философа, и слушали посетившего Дворец мастера-чародея или даже демона, объяснявшего истинное значение Девяти Углов, или толковавшего сны мертвых, или учившего принципам расшифровки истинных имен.

Однако на этот раз в роли лектора выступала наша Пожирательница Птиц. Она демонстрировала кабинет чародея, открывая ящики столов и комодов, в которых каждый раз возникали новые вещи, грозившие смертью незваным гостям и непосвященным.

Кто– то ударил меня в спину длинным тонким кинжалом, каким солдаты-пехотинцы пробивают вражеские доспехи и ударом в брюхо выпускают кишки у лошадей кавалеристов.

Но я уже давно овладел искусством перемещения и маскировки в пространстве, так что нож прошел сквозь мое изображение, как сквозь дым, воткнувшись в стоявшего сразу за ним чародея, в то время как Секенр наблюдал все это с противоположного конца комнаты. Вместо Секенра на полу распластался необычайно высокий чернокожий мужчина в блестящей серебряной мантии – кинжал пропорол ему щеку, и из раны шел дым.

Убийца, ухмыляясь, стоял над телом. Я узнал его – бледнолицый рыжеволосый варвар с подпиленными зубами, в день моего прибытия назвавшийся моим другом.

Кто– то из чародеев задушил рыжего варвара проволокой, а другой мясницким ножом отсек ему голову и руки и тотчас выбежал из комнаты, унося эти ужасающие трофеи в окровавленном фартуке.

Остальные, потрясенные омерзительной жестокостью происходящего, с трудом скрывая брезгливость, отпрянули прочь.

– Продолжим, еслиможем… – раздраженно пробурчала Пожирательница Птиц.

Мы собрались вновь во время какого-то праздника, связанного со сменой времен года – какого, я не знал – чтобы принять участие в тайной церемонии поклонения Титанам Тени, которую даже мне, Секенру Каллиграфу, не дозволено описать в деталях.

В тени богов мы поклонялись им, так как магия – порождение тени, а не света, в котором живут боги.

В ночи, когда луна спрятала свой лик, и лишь звезды взирали на нас с небес, сотни чародеев собрались у подножия горной гряды. Летучие твари, настоящие порождения кошмаров, ужас в ночи, заполнили воздух, но в воцарившейся тишине не было слышно ни их криков, ни хлопанья крыльев.

Позади нас очень медленно расступилась земля, и долину заполнил черный океан ночного неба, пена из блуждающих звезд вздымалась у нас под ногами.

И появились Титаны, один за другим поднимавшиеся из невообразимых глубин, подобно гигантским морским чудовищам: Танильгетро, вызывающий землетрясения; Ишамандер, олицетворяющий Ярость; Седенгул – Сеятель Хаоса, Отец Штормов; Арвадас – Повелитель Похоти; госпожа Жадельмар, знающая вещи, забытые богами; Тиа-Медак, пеленающий украденные мертвые тела; Геглиэль, вырезавший глаза у Сюрат-Кемада и носивший их у себя на шее; Кимос Мастер, завершающий то, что боги решили оставить недоделанным, и, наконец, самый свирепый и жестокий из всех них – Ведатис, Титан Снов, вторгающийся в сны Девяти Праведных Богов и смущающий их умы.

Ведатис поднялся во весь рост. Его лицо закрыло небо.

Обращаясь ко мне, он произнес одно единственное слово:

– Ваштэм.

Горы содрогнулись. Его громоподобный голос расколол небо. Вихрь поднялся вокруг меня, и я упал без чувств. Когда я пришел в себя, оказалось, что я лежу на полу в своей комнате в башне, холодный ветер дует мне в лицо, а глаза слепит яркий солнечный свет. Отец уже не контролировал мое тело – я вновь стал самим собой. Усевшись на полу, я обнаружил, что мои руки покрыты коркой крови и пепла. Он так никогда и не рассказал мне, что делал тогда…

В конце концов я полностью убедился, что лишь мои книги, мой труд, отличают Секенра Каллиграфа от других: та бесконечная забота, с которой я выписываю каждую безупречную буковку, крохотные изображения птиц, рыб и змей на полях, точность и безупречность, которые приводят к единству цвета, формы и содержания.

Таково мое место в общем узоре бытия. Я завладевалокружающими меня людьми и предметами, получая над ними власть лишь благодаря тому, что описывал их в своем повествовании. Назвавтайное имя, можно моментально ненадолго получить над кем-то власть, но создавего имя, его образ, строчка за строчкой, в которых изогнутые линии переплетаются между собой, можно навсегдаподчинить его своей воле.

По этой самой причине я написал:

Таннивар Отцеубийца.

Орканр.

Лекканут– На.

Тально.

Бальредон.

Декак– Натаэ-Цах, прозванный Луна.

Кареда– Раза, Гредама, чародейка, владеющая магией увечий и боли.

И особенно тщательно я выписал имя Ваштэм, который был моим отцом, Ваштэм, который убил мою мать, Ваштэм, который зачал мою сестру лишь для того, чтобы сделать ее сосудом для своего духа, использовать ее тело для будущих авантюр, Ваштэм, который прячется внутри меня, скрываясь от своих собратьев-чародеев и по-прежнему вынашивая собственные планы.

Я написал их, и именно моя рука вывела их на бумаге, и таким образом я подчинил их себе, научился управлять ими.

Вот так в Школе Теней мы овладеваем магией, когда учимся управлять собой.

И еще более тщательно и аккуратно, по сравнению со всеми остальными, я выписал на бумаге имя Секенр.

Пожирательница Птиц стала чаще заглядывать ко мне. Я продолжал свой труд, зачастую часами не произнося ни единого слова, а она просто стояла и смотрела. Она безмолвно стояла рядом, ее перья шевелились под порывами влетавшего через открытое окно ветра, наблюдая, как я выписываю буквы и заполняю ими страницы.

– О чем твоя книга? – спросила она меня однажды.

Потрясенный до глубины души, я поднял на нее взгляд. Мне и в голову не приходило, что она может не понимать написанного, так как она говорила на языке Страны Тростников и совсем не напоминала невежественную злобную тупицу, какой была Кареда-Раза. Как странно, что две столь разные чародейки имели одно и то же уязвимое место. Мне даже стало неприятно от того, что у них могло быть что-то общее.

Я тщательно продумал свой ответ.

– Тут одна история, – сказал я. – Я не могу рас сказать ее тебе, пока она не завершена. Это составная часть моей магии.

Она кивнула.

– Да, чародей обязан хранить свои тайны, не так ли?

В другой раз, тоже после долгих размышлений, я попросил ее написать что-нибудь на бумаге. Она взяла у меня ручку, замерла, кусая губы, а затем нарисовала там, где я показал, крошечную птичку в окружении венка из букв и эффектных росчерков. Она с улыбкой вернула мне ручку. Я улыбнулся в ответ.

Чуть позже она спросила:

– Секенр, чего тебе больше всего недостает?

– Больше всего недостает?

– Из прошлых времен. Когда ты не был чародеем.

Слова застряли у меня в горле. Я проглотил слюну, пытаясь отдышаться. Да, она ранила меня сильнее, чем могла бы ранить ножом, и я молча сидел, вцепившись руками в край своего самодельного стола, колени у меня дрожали, а по щекам ручьем текли слезы.

Еще долго я не мог заставить себя ответить ей, а лишь нарисовал на странице десятки крошечных птичек, летящих позади большой грубой птицы, которую изобразила она. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы заставить руку не дрожать.

Не думаю, чтобы она поняла, что сделала, каковы были мои чувства. Не услышав от меня ответа, она просто пожала плечами и отошла к окну, шелестя своей накидкой из перьев, словно громадными темными крыльями.

– У нас с тобой много общего, Секенр, – тихо сказала она, устремив взгляд на небо. – Я… я была… нет, я по-прежнему остаюсь человеком. Я скучаю по подругам, которые вместе со мной выросли, растили собственных детей и любили своих мужей. Я помню… многое… песни, игры, прогулки по улицам с другими девчонками во время праздников, когда мужчины сгоняли стада коз в город на бойню, женщины постарше пекли хлеб, а мальчишки развешивали яркие знамена. Но девочки были свободны… какое-то время. Таков был обычай. Интересно, Секенр, а чародей может хоть какое-то время быть свободным?

– Не знаю.

– Возможно, мы вместе сумеем это выяснить.

Она еще долго рассказывала, вспоминая свою жизнь в городе Кадисфоне высоко в горах, на юге, где среди бурлящих в ущельях ключей рождается Великая Река, где каменные дома громоздятся на утесах, где жрецы в зловещих масках приносят жертвы, в том числе и человеческие, богам и их воплощениям, спускающимся на землю ночью.

Она называла богов так, как принято в ее стране, и рассказывала о Регун– Темаде, чернокрылом вестнике Смерти.

В селениях на горных перевалах тоже немало чародеев. Еще до того, как стать Пожирательницей Птиц, она убила колдуна, чтобы отомстить за смерть любовника.

Она предложила себя черному магу, но, когда легла с ним в постель, выплюнула ему в рот яд во время поцелуя. Она выжила, приняв противоядие, а чародей в это время катался по полу, судорожно хватая ртом воздух. Она стояла над ним, едва сдерживая тошноту, но торжествовала всего лишь миг, пока не почувствовала, как душа умершего вселяется в нее – убитый и убийца слились воедино. Это, конечно же, было лишь началом.

– Мне тяжело, Секенр, – сказала она, – так же, как и тебе.

Я отметил, что она не назвала никакой конкретной области магии и не упомянула никаких имен. Я продолжал вырисовывать крохотных птичек золотыми чернилами.

– Что ты собираешься делать в будущем? – спросила она у меня через какое-то время.

– Когда?

– Когда покинешь Школу Теней.

– Осторожно! Берегись, идиот!– зашипел отец внутри меня. Но предупреждать меня было уже не надо. Случайно или нет, но Пожирательница поняла, в чем заключается моя слабость: не в том, что я не был крепок здоровьем и часто болел, не в том, что я был мал рос том, хил и тщедушен, а в том, что я изголодался по человеческому обществу, что мне ужасно хотелось поверить ей, облегчить душу, рассказать ей все.

– Когда я покину ее, – медленно выговорил я, – я больше всего хочу закончить одно дело…

Пожирательница решительно подалась вперед. Больше я ничего не сказал.

– Какое дело, Секенр? – нарочито спокойно и ласково спросила она, как делала моя мать, когда я был совсем маленьким и нуждался в утешении.

Я посмотрел ей в глаза. В них я увидел хищный огонь, но страха не почувствовал – лишь сожаление, что она никогда не будет моим другом, что я по-прежнему одинок.

– Мне кажется, я это узнаю, когда придет время.

Слабая вспышка гнева мелькнула в ее глазах, но она тут же отвернулась к окну и встала неподвижно, глядя в даль, а ее бледное лицо сияло, как мраморное, в ярком солнечном свете.

Я вернулся к своему занятию, заполнив всю страницу именем «Пожирательница Птиц» буквами, связанными между собой росчерками и тенями, состоящими из крошечных птичек. Временами казалось, что они ожили, яркой пестрой лентой кружат над страницей, и я вот-вот услышу их пение.

– Что ты делаешь?– встревожено спросил отец.

– Разве ты не догадываешься? Разве ты не можешь читать все мои мысли, отец?

– Я тебя спрашиваю…

– Тебе придется довериться мне. Ты сделал меня чародеем. Так позволь же быть им.

– Никогда не доверяй чародею, Секенр.

– Тогда не доверяй мне. Оставь меня в покое.

Когда я прервал работу, чтобы немного отдохнуть, Пожирательница Птиц повела меня играть в мадрокаю, настольную игру, в которой фишки со звериными головами передвигались вверх-вниз по наклонной плоскости, то попадая в домики и пещеры, то выбираясь из них. В нее играли у нее на родине, а не в Стране Тростников, поэтому она каждый раз выигрывала, но это была лишь игра, и она не получила надо мной власти. Это было просто человеческимразвлечением, не имевшим никакого отношения к магии.

Мы настороженно изучали друг друга, делая вид, что вполне удовлетворены Происходящим. Как мне ни было больно, но это превратилось в своеобразную дуэль, я пока что не понял, насколько серьезную, но тем не менее дуэль, состязание в тщательно продуманном лицемерии. Скорее всего, проиграет тот, кто забудет об этом.

Мы прошли по длинному коридору, затем – по галерее с громадными фигурами людей и зверей, выступавшими из стены, и через дверь вышли на голый горный утес под безоблачное лазурное небо. Там мы остановились и с восхищением рассматривали девственно белый мир, сверкавший в лучах солнца. Воздух, как ни странно, был совсем не холодным.

– Твои слова тронули меня, Секенр, – сказала она. – Мне тоже хотелось бы покончить с магией и просто жить.

Вполне возможно, она говорила правду. В магии даже правда может стать оружием. И его можно использовать наравне с любым другим.

– Мм-да? И давно ты пытаешься это сделать?

– Очень давно. Но я не потеряла надежды. А ты?

– Я тоже.

Она нагнулась, захватила пригоршню снега и скатала снежок.

– А тебе никогда не хотелось просто бросить, – она неожиданно швырнула снежок в пространство, – все это?

– Хотелось.

– Так почему же ты не сделаешь это?

– А ты? – ответил я вопросом на вопрос.

– Я боюсь, Секенр. Все мы боимся, и ты, конечно же, знаешь об этом. Зачем же ты спрашиваешь?

Я взял ее за руку. Она привлекла меня к себе. Мы стояли, прижавшись друг к другу, как любовники.

Она прошептала:

– Кто ты на самом деле, Секенр?

– Что ты имеешь в виду? Я Секенр, сын… – Она замерла, как каменная. У меня внутри встревожено закричал отец. Ей едва не удалось провести меня. – Сын многих, – сказал я. – Я содержу в себе превеликое множество душ. А кто ты на самом деле?

Она отпустила мою руку и обняла себя за плечи, словно замерзла. Меня же впервые за все пребывание здесь согрели солнечные лучи.

– Я поглотиланесметное количество душ. Я дочь тайны.

– А я сын.

Она рассмеялась:

– Ах так! А мы, случайно, не брат с сестрой?

Я пожал плечами:

– Не знаю.

Она бросила второй снежок и долго провожала его взглядом, пока он падал в сугроб далеко внизу.

– Давай бросим все это, Секенр.

– Давай.

Мы бросали снежки, пока оба не упали, задыхаясь и смеясь, как дети в конце изнурительной, но страшно веселой игры. Она взяла в руки последний снежок и, откусив от него, предложила мне.

Я покачал головой, и она запустила его вслед за остальными.

– И что теперь? – спросила она. Солнце низко склонилось к западу.

Она обвила меня рукой и притянула к себе.

– Ты гениальный ребенок, Секенр. Пришло время тебе стать мужчиной…

Она распахнула накидку, обнажив нормальное женское тело без каких-либо признаков деформации: изъянов, уродств и даже шрамов. Она стянула с меня одежду, и мы лежали рядом обнаженными на кровати из перьев, мужчина и женщина, покрытые потом и талым снегом, хотя тени уже удлинились и вечерний воздух стал заметно холоднее.

Какая– то часть меня недоумевала, что значит эта новая игра. Но другая часть знала. Потом ее лицо лежало в нескольких сантиметрах от моего, она нежно улыбалась, теребя мне волосы и гладя щеку.

– Этого мне недоставало больше всего, – сказала она.

– Секенр, – строго произнес отец внутри моего сознания.

– Тебе понравилось, отец? Это не напомнило тебе о маме?

– Секенр!…

– Доверься мне, отец. Я знаю, что делаю. – Но он не доверял мне, так что попытался захватить тело. Я воспротивился, отправив его обратно, и он залег на дне моего сознания, рассерженный и удивленный.

– Ты просто последний дурак! Ты подумал о последствиях своих поступков?

– А ты думал о последствиях своих, отец?

Пожирательница Птиц поцеловала меня в лоб.

– О чем ты думаешь, Секенр? Мне показалось, что твои мысли блуждают где-то далеко-далеко отсюда. – Ее рука пробежала по моей груди, животу и дальше вниз. Я задрожал.

Теперь мне все стало ясно. Все фрагменты мозаики-головоломки легли на свои места.

Я резко сел и взял в руки сумку с рукописью, лежавшую на моей одежде. Я никогда не рисковал оставлять ее вне зоны видимости.

– Что ты делаешь? – спросила она с искренним удивлением и беспокойством.

– Вот. Посмотри. – Я вынул листок с нарисованными птицами и поднял его так, чтобы его осветили лучи заходящего солнца. Краски запылали багрянцем, золотом, серебром. – Разве это не прекрасно? Это тебе. Подарок.

– Не надо, – сказала она, снова обняла меня и притянула к себе, заключив в кольцо ног.

Я действительно стал чародеем. Мысль о том, что я собираюсь сделать, не вызвала у меня слез, я не выдал себя ни звуком, ни выражением лица, ни взглядом, ни сменой ритма работы тела.

Я пожелал, чтобы крошечные птицы ожили и полетели по странице, лежавшей прямо на снегу. Я повелел им поглотить солнечный свет. Один раз я повернулся и мельком увидел пестрые фигурки, светящиеся, как угли, раздутые мехами. Пожирательница снова требовательно повернула мою голову к себе, подарив мне долгий страстный поцелуй.

Наконец я освободился из ее объятий. Сидя на ней сверху, я приподнялся на руках, глядя в ее непроницаемые глаза.

Я вспомнил, о чем говорил мертвец-библиотекарь перед тем, как покинуть этот мир. И прямо спросил Пожирательницу Птиц об этом. Вплоть до этого самого дня я не понимал, почему она правдиво отвечает на мои вопросы. Она задрожала, с силой вцепившись в мои плечи.

– Да, я привратница, – ответила она.

Меня сразу же зазнобило, но ветер, обдувавший мою голую спину, был тут совершенно не при чем.

– Мне пора, – сказал я. – Мне надо пройти через Ворота.

– Секенр, тебе известно, что это значит.

– Да. И мне очень жаль, что это ты.

– И мне тоже очень жаль тебя, Секенр. Ты заставил меня вспомнить вещи, о которых, мне казалось, я давно забыла. Я благодарна тебе за это. Действительно благодарна.

– При других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями, – заметил я.

– А разве мы не можем оставаться ими какое-то время? Разве наша дружба должна прерваться именно теперь?

– Думаю, да.

– Глупости, Секенр. – Она притянула меня к себе, обхватила одной рукой за спину, а другой залезла мне между ног и прошептала на ухо:

– Мне придется бросить тебе вызов, Секенр.

– А мне – тебе. И я делаю это прямо сейчас. Я уверен, все остальные нас слышат.

С силой стиснув мои гениталии, она вцепилась мне в ухо зубами. Я сопротивлялся, пытаясь вырваться. Локтем я заехал ей в лицо. Она перекатилась, оказавшись сверху, и начала вдавливать меня в свою накидку из перьев, которая неожиданно сомкнулась надо мной, как вода, и я полетел во тьму между миллионами темных птиц, пронзительно кричавших человеческими голосами и кружившихся вокруг яростно бушующей массой из когтей и перьев.

Свернувшись клубком, я катался из стороны в сторону, пытаясь защитить лицо и промежность, а они выдирали мне волосы, царапая и расклевывая мне бока, спину, ягодицы, ноги.

Открыв глаза, я увидел Пожирательницу, стоявшую надо мной с распростертыми в воздухе руками, ее тело светилось колдовским светом, она произносила слова, которых я не мог понять.

Тут она обратилась ко мне, использовав внутренний голос:

– Прощай, Секенр. А может быть, здравствуй. Вскоре мы с тобой будем гораздо ближе, чем когда-либо прежде.

– Да, ты права! – прокричал я в ответ.

Наши разумы раскрылись навстречу друг другу. Она открылась мне, жадно устремившись к моей умирающей душе, чтобы вобрать ее в себя. Я уже чувствовал ее триумф, сменившийся беспокойством и наконец тревогой, когда в моем и в ее сознании последовательно возникли образы: другой свет, нарисованные на странице птицы, переполненные солнечным светом, поднимающийся с листа бумаги дым…

Она поняла. Но было слишком поздно. Как только пергамент загорелся, она дико закричала.

Мне не надо было узнавать ее истинное имя, я захватил ее сущность, когда создал имя «Пожирательница» с помощью кисти и ручки на бумаге, сымитировав одно-единственное изображение птички, которое она беззаботно нарисовала собственной рукой, не задумавшись о последствиях. Этого оказалось вполне достаточно.

Ее бледное тело горело, закипая, покрываясь пузырями, кожа лопалась и сползала, а она вцепилась в меня, снова сомкнув вокруг меня кольцо рук, и мы вдвоем покатились по снегу в окружении вьющихся над землей птиц – мы оба горели и кричали, она ругалась, бесконечно повторяя мое имя, а в самом конце начала просить меня, умоляя то ли о прощении, то ли о милосердии – не могу сказать.

Наконец я освободился из ее объятий и лежал один, замерзший, промокший и обожженный с головы до ног.

Я молча сел, открыв глаза. Пепел и перья посыпались вниз. Я сидел совершенно голым на снегу, черным от трупиков обгоревших мертвых птиц.

Левое ухо болело сильнее всего. Я потрогал его – пальцы окрасились кровью. Она откусила мне часть уха.

И вновь первым делом я вспомнил о своей рукописи. Я принялся неловко шарить вокруг, роясь в обгоревших лохмотьях, оставшихся от моей одежды, отбрасывая птичьи трупики в сторону и, найдя сумку, вцепился в нее обеими руками.

Я долго сидел, дрожа, откашливаясь и отплевываясь от забивших мне нос и горло пепла и перьев. Прошло еще много времени, прежде чем я решился повернуться в ту сторону, где лежала Пожирательница Птиц – ее тело обгорело и невероятным образом съежилось. Протянув руку, я тронул ее за плечо, и кожа сползла, обнажив мерзкое красноватое месиво.

– С-секенр… – с присвистом прошипела она изменившимся до неузнаваемости голосом. Кожа на ее лице потрескалась, местами обнажив череп. – Я счастлива… что буду с тобой… мы ведь оба хотели этого, да?

– Я надеюсь, ты освободишься от страха, – ответил я.

Из ее провалившегося рта поднимался дым. В горле что-то захрипело и забулькало.

Она умерла и стала частью меня, присоединившись к обществу Ваштэма, Тально, Бальредона и Лекканут-На, и тогда я понял и вспомнил– она видела мир глазами миллионов птиц, и душа ее парила в небе; я вспомнили времена до того, как ее поразила бацилла магии, когда ей было сорок три года, ее звали Джульна Тармина и она жила в Кадисфоне высоко в горах неподалеку от истоков Великой Реки. Муж ее умер, дети выросли и ушли из дома, и она начала заводить себе любовников из самых смазливых мальчиков. Я напомнил ей последнего из них. Того самого, которого захотел чародей. Но у чародея была привычка съедать своих любовников – и мужчин и женщин – после того, как он получал от них все, что хотел; так он поступил и на этот раз.

О том, что произошло потом, я уже слышал, но теперь я делил с ней эти воспоминания, переживая все заново.

Чародея звали Регнато Барат, и его воспоминания тоже стали моими, так как он жил в сознании Джульны. Регнато Барат довел насилие и каннибализм до уровня истинной магии и стал в ней признанным мастером – он был очень силен. Теперь же он атаковал меня бесконечной чередой подробных до малейших деталей воспоминаний о своих любовных похождениях.

Я призвал всех остальных помочь мне запереть его в той же ментальной темнице, где уже пребывала Кареда-Раза, чародейка увечий и боли. Ну и превосходная парочка получилась из них! Надолго замолчав, они продолжили свое существование где-то глубоко внутри меня, и я сморщился от брезгливости, словно меня пачкало их присутствие.

Тут отец решил воспользоваться моим голосом и заговорил вслух:

– Должен признать, проделано мастерски.

И снова я был изувечен, обожжен, с головы до ног вымазан собственной кровью и с трудом держался на ногах. Руки и ноги сплошь покрылись ожогами, большая часть волос была выдрана. Вдобавок я потерял и часть уха.

– Правда?

– Я же сказал, мастерски.

С трудом заставив себя встать на четвереньки, я пополз по снегу в поисках одежды, а потом вновь сел, пытаясь втиснуться в то, что осталось от моих штанов, единственного сапога и, тяжелой шубы. Ни малейших следов рубашки я так и не нашел. Одетый таким образом, с плотно зажатой под мышкой сумкой я вцепился в скалу, чтобы встать на ноги, и поплелся обратно во Дворец Чародеев.

Я позволил отцу вести меня. На время он завладел телом, но лишь для того, чтобы пройти по многочисленным залам и коридорам. Я бы вернулся в свою комнату в башне, чтобы забрать остатки своего багажа – вторую сумку с запасной одеждой, но он, не задерживаясь, направился прямо в просторный зал с магическими зеркалами.

Я получил право покинуть Школу Теней, но был настолько измотан, что попросту забыл, где находится выход. Отец прекратил контролировать тело, и я проходил одно зеркало за другим, отражаясь вновь и вновь. Впервые за долгое время я вспомнил о Тике, вечно дразнившей меня из-за моего внешнего вида, и мне стало интересно, что бы она теперь обо мне сказала. С удивившей даже меня самого отстраненностью я обнаружил, что у меня практически не осталось ресниц. Что ж, возможно, они снова отрастут – а может быть, и нет. Таков путь чародея – путь к шрамам, увечьям, к изуродованному, искалеченному телу, да и духу тоже.

Отец шел рядом со мной – в зеркалах – а с ним были Тально, Бальредон и все остальные. Фигура Лекканут-На, тащившейся за нами подобно грозовой туче, заполнила одно из зеркал целиком.

Там отразились и многие другие, которых я не знал в лицо, даже гнусный Регнато Барат, коренастый бледный мужчина с буйно вьющимися волосами и спутанной бородой. Он смотрел на меня из мрака, словно с другого конца длиннющего туннеля. Через несколько мгновений рядом с ним появилась и Кареда-Раза.

Я подошел к тому месту, где зеркала образовывали полукруг. Прямо передо мной, отразившись в них, застыли в ожидании все мои вторые «я», и на миг, где-то вдали у них за спиной возникло еще бесчисленное множество фигур чародеев и чародеек, воздевших руки, чтобы поприветствовать и попрощаться со своим собратом, сдавшим выпускной экзамен в Школе Теней.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29