Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Падшие ангелы (№7) - Моя прелестная роза

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Патни Мэри Джо / Моя прелестная роза - Чтение (стр. 13)
Автор: Патни Мэри Джо
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Падшие ангелы

 

 


— Цветы необыкновенно хороши. Но они так недолговечны.

— Может быть, именно поэтому они так и хороши, — спокойно отозвался он.

На какой-то миг их взгляды встретились. Даже в эту их первую брачную ночь невозможно было уйти от мысли о бренности всего сущего. Но пока ее муж жив, решила Розалинда, они постараются насладиться каждым мигом радости, который подарит им быстролетящее время.

Глава 19

Стивен отхлебнул вина из кубка, не сводя глаз с Розалинды, которая сидела с противоположной стороны круглого столика. Она свободно распустила волосы, и теперь при каждом движении ее головы их пышная волна играла темно-золотыми и янтарными переливами. Ее предложение поужинать в спальне оказалось очень удачным: здесь царила интимная обстановка, которую никак не удалось бы создать в большой столовой.

Все с этой комнате с пылающим камином, казалось, дышало предвкушением. Сознание того, что их ожидает после ужина, придавало особый вкус каждому съеденному куску еды, выпитому глотку вина.

Стивен ощущал странное раздвоение. С одной стороны, он хотел Розалинду, хотел яростно, неистово. Мечтал ласкать ее до полного удовлетворения, проспать остаток ночи в ее объятиях, затем проснуться и начать все сызнова.

С другой стороны, он чувствовал себя как неопытный, совсем еще зеленый юнец. Перед первой своей женитьбой Стивен вел обычный для богатого молодого человека образ жизни, имел несколько легких связей с самыми красивыми лондонскими куртизанками.

С женитьбой все это прекратилось. Луиза вряд ли стала бы упрекать мужа, заведи он себе любовниц. Она была воспитана в убеждении, что жена не должна замечать любовных похождений своего мужа. Но гордость Луизы была бы уязвлена, а, пожалуй, единственное, что он мог для нес сделать, это хранить верность. К тому же его отвращал пример отца, который не таясь предавался распутству.

Сначала Стивену было трудно ограничиваться холодным, безрадостным супружеским ложем. По ночам, беспокойно ворочаясь, он страстно мечтал о том, чтобы зарыться в мягкую уступчивую женскую плоть. Но со временем смирился. Тем более что не отличался сверхстрастным темпераментом и знал, что идти по праведному пути часто бывает очень и очень нелегко.

Оказалось, однако, что он сильно недооценивает свой темперамент. То, что он испытал в объятиях Розалинды, перевернуло его мнение о себе. Никогда в жизни в его жилах не полыхал подобный огонь, никогда в жизни не ощущал он столь глубокого удовлетворения. Это было что-то вроде чувственной бури, очень, к сожалению, непродолжительной. А он хотел, чтобы и сегодня и во все последующие ночи эта буря длилась как можно дольше.

Но сумеет ли он полностью удовлетворить Розалинду? Она женщина горячая, бурно отзывающаяся на ласки. А ведь он, с тех пор как женился на Луизе, даже не видел обнаженного женского тела. Его жена питала глубокое отвращение к физической стороне брака, поэтому считала, что исполнять супружеские обязанности можно только во тьме, только под одеялами и в ночных рубашках. Луиза решительно отвергала всякие попытки выйти за пределы самого элементарного секса. Поэтому в тонкой науке любви Стивен был неопытным новичком. И для изучения этой науки у него оставалось не так уж много времени. Впервые в жизни ему представлялась возможность восполнить упущенное, но боль не позволяла забыть, что тело становится все слабее. Возможно, уже недалек тот день, когда он попросту не сможет быть хорошим мужем для Розалинды. Конечно, она слишком добра и отзывчива, чтобы упрекать его за это. Но Стивен всей душой хотел, чтобы у нее остались об их любви такие яркие воспоминания, которых впоследствии не смог бы затмить ни один другой мужчина. А это означало, что он должен хорошо научиться владеть собой, своим телом, не допуская той лихорадочной спешки, которая возникала как бы сама собой, вопреки его воле. При мысли о необходимости самообуздания он кисло усмехнулся: до того ли ему сейчас, когда его буквально сжигает желание.

Розалинда все еще была в костюме Офелии, и его бросало в жар всякий раз, когда он смотрел на ослепительно сверкающую грудь в глубоком вырезе платья. На сеновале он смог разглядеть ее лучше, чем Луизу за долгие годы супружеской жизни. Даже сейчас он видел больше, чем когда-либо позволяла ему видеть Луиза.

Розалинда была не только дивно хороша собой, она еще и умела развлекать собеседника. Весь ужин она рассказывала занимательные истории из театральной жизни. Наконец, положив пилку, закончила очередной рассказ:

— Сцена была в самом разгаре, когда кот, который, если верить театральному распорядителю, отличался необыкновенно смирным нравом, проснулся и высунул голову из корзины. Мама затолкала его обратно и твердым голосом сказала: «Если ты думаешь, что мы играем „Дика Уиттингтона“[6], ты сильно ошибаешься. Сиди тихо». Стивен рассмеялся:

— Жаль, что я этого не видел. А что, в самом деле есть пьеса о Дике Уиттингтоне и его коте?

— Да. — Ее глаза заискрились. — Пьеса довольно посредственная, но я с удовольствием вспоминаю, как совсем еще маленькая играла кота.

Он представил ее себе в виде усатого длиннохвостого кота и опять рассмеялся. Очаровательная, вероятно, была картинка. Отставив кубок с вином, он отрезал несколько небольших ломтиков сыра.

— Не хочешь ли попробовать этого превосходного чеширского сыра?

Розалинда взглянула на него из-под томно приспущенных век:

— С удовольствием.

Нагнувшись вперед, он протянул ей ломтик сыра. Она взяла сыр губами, прямо из его пальцев.

— Сыр просто прелесть, — пробормотала она. — А ты сам не хочешь съесть кусочек?

— Пожалуй, я не прочь.

Она взяла ломтик и поднесла к его губам. Пальцы у нее были тонкие и сильные. Он чувственно обласкал их языком.

Она медленно отняла руку.

— Тебе не кажется, что тут слишком жарко?

— Может быть, убавить пламя в камине?

— У меня есть идея получше. — Она встала и повернулась к нему спиной. — Рядом со мной нет Джессики, поэтому тебе придется самому расшнуровать мне платье.

Ощущая сильный прилив крови, он встал и развязал узел в самом верху сделанной крест-накрест шнуровки. Даже без туфель она доставала головой до его носа. Ему нравилось, что она такая высокая и полнотелая, не то что хрупкая Луиза.

Но к чему вспоминать Луизу? Сравнивать этих двух женщин — значит не отдавать должного ни одной из них. Вытаскивая шнурок из петельки, он сказал:

— Это самое красивое свадебное платье, которое мне доводилось видеть. Просто жаль, что оно предназначено для такой жалкой плаксы, как Офелия.

Она усмехнулась:

— Я всегда думала, что это платье предназначено для королевы. Или для герцогини.

Когда он кончил расшнуровывать платье, оно распалось сзади надвое, открыв изгиб спины Розалинды. Кожа у нее была атласно-гладкой и походила своим теплым цветом на сливки.

Ей еще раньше понравилось, когда он целовал ее плечо. Теперь, нагнувшись, он слегка ущипнул ее затылок через поблескивающие волосы. Тихо вздохнув, она выгнула шею.

В надежде еще раз услышать этот — бесконечно милый — вздох он стал целовать ее шею и ласкать языком краешек уха.

Все ее тело пронзила томная дрожь.

— Оказывается… так приятно обходиться без услуг служанки, даже если эта служанка — твоя сестра.

— Моя единственная цель — доставлять тебе удовольствие, дорогая герцогиня. — Окончательно вытащив шнурок, он стянул с нее платье. Помогая ему, она, словно танцуя какой-то живой танец, ловко вывернула тело. При этом лиф и рукава закруглились вокруг ее талии. Чувствуя, что у него пересохли губы, он стянул тяжелое шелковое платье через крутые бедра. Платье с волнующим шорохом упало на пол, и она осталась в сорочке, чулках и подбитом ватой корсете, который обычно надевали под облегающее платье. Он обнажил ее правое плечо, чтобы целовать безупречную плоть.

— Я почти разделась, но мне стало еще жарче, чем было, — заявила она с чуть заметной улыбкой.

— Значит, надо раздеться совсем. — Расшнуровать корсет оказалось еще легче, чем расшнуровать платье. Он снял нижнюю рубашку и обнял ее за гибкую талию.

— Так и в самом деле гораздо лучше.

Она откинулась к нему спиной. Чудесный аромат ее тела сливался с густым ароматом роз. Боже! О Боже! Он взял в руки ее теплые упругие груди. Как большие сочные плоды, лежали они на его ладонях. На эту его ласку она отозвалась трепетным вздохом.

— Не слишком ли долго длится предвкушение? — спросила она глубоким грудным голосом, упираясь в него своими круглыми ягодицами. Он почувствовал сильное напряжение в паху.

Нет. Им остается слишком мало таких ночей, как эта. Но она права: в комнате слишком жарко. Стивен скинул камзол и хотел уже снять свой вышитый жилет, когда Розалинда повернулась и стала расстегивать пуговицы.

— Теперь моя очередь, ваша светлость, — поддразнивая его, сказала она.

Расстегнув последнюю пуговицу, она бросила жилет через плечо на диван, который стоял под прямым углом к камину. И стала легкими скользящими движениями поглаживать его плечи и грудь.

Его сердце учащенно забилось, каждое ее прикосновение находило в нем волнующий отклик.

Развязывая галстук, она восхищенно оглядывала его.

— Тебе просто не повезло, что ты герцог. Ведь ты мог бы сделать головокружительную карьеру в театре, играя бесстрашных героев. Зрительницы просто обмирали бы от обожания. Откинув скомканный галстук, она прохладными пальцами погладила его шею.

Схватив ее руку, он поцеловал ладонь.

— У меня нет никакого желания очаровывать неких безымянных воображаемых зрительниц. Достаточно, если я нравлюсь тебе.

Подняв на него затуманенные желанием темные глаза, она сказала:

— Ты мне очень нравишься, Стивен. Больше, чем все мужчины, которых я когда-либо знала.

Ее губы были невероятно пышными, чувственно возбуждающими. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее. От нее пахло чудесным французским вином, которое она пила. Запах был сладковато-терпкий. Опьяняющий.

Завороженный ее бесконечно долгим поцелуем, он даже не заметил, как она раздвинула полы его рубашки и расстегнула бриджи. Затем через тонкую ткань белья погладила напрягшееся естество.

Он застыл в полной неподвижности, чувствуя, как стучит кровь в висках. Кровать была слишком далека, в противоположном конце комнаты. Он подхватил ее и отнес к стоявшему рядом, всего в двух шагах, дивану. Положив ее на потертую парчу, он лег рядом, охваченный безумием. Сколько еще раз они смогут быть вместе, вот так? Его жизнь и страсть подобны горящей во мраке свече. Вот-вот, ярко вспыхнув в последний раз, эта свеча погаснет. Сколько еще раз он будет гладить шелк ее золотисто-рыжих волос? Вдыхать таинственный, опьяняющий аромат ее тела? Чувствовать языком соль ее кожи? Сколько еще раз его кровь будет полыхать жарким огнем, который только она может погасить.

Он припал губами к ее левой груди. Приглушенный стон прозвучал, словно отголосок сладостной райской мелодии. Сосок, который он ласкал языком, напрягся, отвердел.

— Стивен. О Боже… Стивен. — Она теребила его волосы резкими движениями, странно перекликавшимися с ее прерывистым дыханием.

Он приподнял нижнюю кайму рубашки над коленями. Ее чулки оставались на подвязках, расшитых розовыми бутонами. Он отвязал зубами правую. Когда подвязка упала, он стал ласкать языком внутреннюю сторону ее бедра, чувствуя, как гладкая плоть пульсирует под его языком.

Мягкие волосы между ее бедрами были темнее, чем на голове: скромного каштанового цвета. Она слегка вскрикнула, когда он пошевелил нежные завитки своим теплым дыханием. В этом крике ощущалось удивление. Удивление и в то же время удовольствие. И еще — нетерпение.

С опьяняющим чувством власти над ее покорным телом он погрузил язык в глубокую влажную складку. Она вся изогнулась, содрогаясь от ритмических движений его языка.

Ее бедра содрогались все сильнее и сильнее. Он продолжал возбуждать ее языком, пока содрогание не ослабло и она не поникла, распластанная на подушках дивана.

Хотя и с трудом дыша, он все же не поднимал головы. Ее рука блуждала по волнам его волос.

— Как хорошо, — шепнула она. — Я даже не представляла себе, что может быть так хорошо.

Некоторое время они оба лежали недвижимо. Затем, весь дрожа от напряжения, Стивен раздвинул ее ноги своими бедрами. Когда он наконец погрузился в нее, то уже почти не мог сдерживать свое возбуждение. Его ласково обволакивало шелковистое тепло.

Она жадно глотнула воздух, ее глаза широко открылись. Затем она подняла правое колено к спинке дивана, одновременно опустив левую ногу на пол. Ее руки обвили его спину. Бедра начали двигаться в едином ритме с его телом. Вновь и вновь погружался он в нее, чувствуя, как его обдает жаром безумное наслаждение. Впечатление было такое, будто он возносится высоко в небо. Парит вровень с тучами.

Истаивая в экстатическом наслаждении, он прижался щекой к ее лицу. С его губ срывались беспомощные стоны. Кульминация наступила быстро, но затянулась надолго. Смерть и преображение.

Какое-то время, тяжело дыша, он, совершенно обессиленный, лежал на ней. Когда к нему вернулась наконец способность двигаться, он приподнялся на одном локте и посмотрел на ее раскрасневшееся лицо. На лоб ниспадали золотисто-рыжие колечки, глаза сияли в удовлетворенной истоме. И глядя на нее, он тоже испытывал удовлетворение. Хотя у него не такой уж и большой опыт физической любви, он все же сумел доставить ей большое наслаждение, да и сам тоже испытал ни с чем не сравнимое блаженство. Он поцеловал ее в висок.

— Просто не верится, что я вновь проявил недостаточную выдержку, — с сожалением сказал он. — А ведь у меня были такие благие намерения. Я хотел растянуть время подольше, хотел воздать должное каждому дюйму твоего тела.

— А то, что я воздала должное каждому дюйму твоего тела, не считается? — шутливо сказала она.

Рассмеявшись, он привстал и сел на краю дивана.

Скомканная рубашка скорее обнажала, чем скрывала ее прекрасное тело.

— Ты самая восхитительная плутовка, какую я когда-либо знал.

Ее лицо вдруг передернулось, и он понял, что совершил ошибку. Вероятно, она усмотрела в его словах намек на свое артистическое прошлое. Он коснулся ее лица, убрал влажные завитки со лба. — То, что я сказал, чистейший комплимент, и ничего больше. Мне самому очень часто приходится сдерживать свои чувства в угоду требованиям условностей, поэтому я особенно ценю твою открытость. Твою отзывчивость.

Черты ее лица разгладились, но чувство стыда возвратилось. Она оправила рубашку, прикрыла груди и колени.

Он задул свечи, погрузив комнату в полумрак, в котором лишь неярко мерцал камин, и предложил ей руку. Когда они подошли к кровати, он повернулся и положил руки ей на плечи. Хотя желание было полностью удовлетворено, ему все равно нравилось смотреть на нее. Это желание не только не проходило, но и усиливалось.

Истинный джентльмен обязан был бы уважать ее скромность, но человек, чьи дни сочтены, просто не может позволить себе такую роскошь. Он опустил руки к ее талии и взялся за рубашку.

— Разреши мне, пожалуйста, помочь.

Она в некотором смущении кивнула. Он стянул с нее рубашку через голову. Затем опустился на колени и отвязал вторую подвязку — на этот раз пальцами — и спустил вниз чулки. Он хорошо чувствовал ладонями, какие стройные у нее икры и лодыжки.

Это зрелище было настоящим пиршеством для глаз. Избавленная от тиранической власти одежды, она была великолепна. Казалась просто созданной для любви, чтобы дарить и получать наслаждение.

— Как ты красива, — хрипло сказал он. — Просто невероятно красива, неотразима. Ее гладкая шея дрогнула.

— Слушая тебя, я начинаю верить, что так оно и есть.

— Это несомненно, Розалинда. — Он помог ей взобраться на высокую, под балдахином кровать. Затем разделся и сам. Болезнь еще не оставила на нем никаких признаков, кроме, пожалуй, худобы. Оказывается, у него есть и еще один порок, о существовании которого он не подозревал, а именно тщеславие. Он влез на кровать. — Признаюсь, я устал, но мне не хочется, чтобы этот день закончился так быстро.

— Хороню тебя понимаю. — Она коснулась руки Стивена. Он лежал на боку, пристально за ней наблюдая. В комнате и в самом деле было очень тепло, но по взаимному согласию они не стали закрывать окно в изножье кровати и лежали, свободно раскинувшись, на прохладных простынях. Только руки их были соединены.

Она с удовольствием любовалась мужем. Любовалась изысканно-красивыми прядями его волос, ниспадавших на грудь и ниже. Любовалась ярко выраженной мужественностью, которая не нуждалась ни в каких подтверждениях, чтобы быть тем, чем была.

Для них обоих это был вечер неожиданностей. Прежде всего она обнаружила, что обладает очень страстным темпераментом. Между нею и Чарлзом были обычные здоровые семейные отношения. Физическая любовь у них длилась недолго и каждый раз заканчивалась тем, что Чарлз скатывался с нее и тут же засыпал. Не так уж часто обретала она удовлетворение, обычно подолгу лежала без сна, глядя в темноту и дожидаясь, пока ее разбудораженные чувства улягутся. Первая же брачная ночь показала ей, что Стивен куда более пылкий и куда более изобретательный любовник, чем ее прежний муж.

Лежать бок о бок нагишом казалось вполне естественным. И даже очень приятным.

— В старые времена о нагих говорили «облаченные в небеса». Не правда ли, красивый образ?

— «Облаченные в небеса»? — повторил он. — В самом деле красивый. Тебе очень идет нагота. Просто жаль, что ты не можешь все время разгуливать без одежды. В нашем английском климате это вряд ли возможно. — Тон его вдруг утратил шутливые нотки. — Хотя, честно сказать, я бы не хотел, чтобы кто-нибудь другой видел тебя неодетой.

Она вспомнила свое недавнее прошлое.

— А ведь я играла в бриджах по всему Уэст-Мидлендсу. Тебе это, наверное, не понравилось бы?

— Как я могу осуждать тебя за то, что ты делала еще до того, как мы познакомились?.. Хотя… — Он заколебался. — Это, конечно, не мое дело, но мне все же хотелось бы знать, был ли у тебя кто-нибудь, кроме Джордана?

— Ты хочешь знать, были ли у меня любовники? Никогда. — Она закатила глаза. — Конечно, в желающих переспать с актрисой, тем более такой пышнотелой, как я, никогда не было недостатка. Но когда после утомительного спектакля тебя пытается, прости за грубое выражение, облапить какой-нибудь невежа, это надолго отбивает всякое желание иметь дело с местными свиньями.

— Пышнотелая — неудачный эпитет по отношению к тебе. — Он вытащил из вазы, стоявшей на прикроватной тумбочке, розу с длинным стеблем и пощекотал цветком ее грудь. — Ты совершенна именно такая, как есть.

Она засмеялась, ощущая прохладное скользящее прикосновение лепестков к своей коже и какой-то тонкий аромат, отличный от густоты запаха, стоявшего в комнате.

— Конечно, я не лишена привлекательности, а это, несомненно, важно для актрисы, тем более если она не обладает особыми талантами. Но вряд ли можно назвать меня совершенной. — Воспользовавшись тем, что он заговорил о прошлом, она, отвернувшись, спросила: — А у тебя было много женщин?

Едва задав этот вопрос, она тут же пожалела о нем. Люди столь влиятельные и богатые, как Стивен, могли обладать самыми красивыми женщинами Англии, и не только куртизанками, но и распущенными женами подобных им аристократов. Она слышала, что многие аристократы пользуются любой возможностью увеличить счет своих побед, а Стивен, видимо, из тех людей, которые своего не упускают.

К ее удивлению, он ответил:

— Только до женитьбы. Меня никогда не прельщало распутство, и после смерти Луизы… у меня почему-то не было ни малейшего желания завести любовницу.

Стало быть, он все-таки любил свою первую жену. Розалинда вынуждена была нехотя признаться самой себе, что ей, возможно, было бы приятнее слышать о многочисленных любовных похождениях. «Господи, какая же я дура! — мысленно выругала она себя. — Сейчас он здесь, принадлежит мне, разве можно желать большего». Вслух она просто сказала:

— Я рада это слышать.

Стивен мягко провел розой от одной груди к другой.

— Вероятно, в глубине души я знал, что меня ожидает нечто много лучшее. Вернее, некто много лучший.

— У тебя какое-то особое пристрастие к романтике, — рассеянно сказала Розалинда, с приятным расслаблением чувствуя, как твердеет ее сосок под его пальцами.

Он усмехнулся:

— Боюсь, что ты путаешь романтику с искренностью. Роза спустилась к ее пупку, затем стала лениво выписывать узоры на животе. Убаюканная замшево-мягкими прикосновениями, она пробормотала:

— Странно, что мы никогда не поженились бы, если бы не твоя болезнь. — Она резко остановилась, спохватившись, что ее слова могут быть восприняты как совершенно неуместный намек на его состояние, но, подумав, сочла за лучшее продолжать: — Если бы ты просто видел меня на сцене, ты вряд ли хоть когда-нибудь вспомнил обо мне.

— Ты не права, — возразил он, водя цветком между животом и бедрами. — Я заметил тебя сразу же, как только ты сняла костюм Калибана. — Будь мы в Лондоне, я бы тоже отправился за кулисы, присоединившись к толпе пахнущих элем наглецов. И, — он запнулся, потом попробовал неуклюже вывернуться, — все было бы по-другому. Его слова повисли в воздухе, от них повеяло на обоих легким холодом. Розалинда хотела было переменить тему, но потом вдруг подумала, что им никуда не уйти от того, что так беспокоит обоих, и мягко сказала:

— Твоя болезнь похожа на слона, заполнившего собой нею эту комнату. Он такой чудовищно большой, что забыть о нем совершенно невозможно. Я не знаю, как говорить на эту тему. И по-моему, ты тоже не знаешь. — Она заглянула ему в глаза, пытаясь угадать, что он думает. — Может быть, ты хочешь, чтобы я обращалась с тобой, как с человеком совершенно здоровым? Или, может быть, я должна говорить о твоей болезни деловым тоном, как, скажем, о наступлении зимы или налогах. Как, мол, это ни прискорбно, но тут ничего не поделаешь.

Стивен долго молчал с совершенно неподвижным лицом. В тишине можно было даже слышать легкий шорох от прикосновения лепестков к ее коже.

— Слон в комнате? — наконец проронил он. — Оба мы стараемся как можно осторожнее ходить вокруг того факта, что мои дни сочтены. — Раздумывая, он продолжал гладить ее цветком. — Что до меня, то я предпочитаю полную искренность. И я хорошо знаю, что делаю. У нас нет ни одного лишнего мгновения, чтобы ходить вокруг да около.

При этих его словах она испытала сильнейшее облегчение. Тут ей стало понятно, в каком напряжении она была нее это время, боясь заговорить на волнующую обоих тему.

— Ты просто замечательный человек!

— Я? — с изумлением переспросил он. — Во мне нет ничего замечательного, кроме того, что я удачно выбрал себе предков.

Она рассмеялась:

— Ты в самом деле веришь в то, что говоришь. Знаешь ли, в своей жизни я встречала людей из самых разных слоев общества, и далеко не всегда они представали передо мной в лучшем виде. Так вот, я могу утверждать с полной уверенностью, что ты в самом деле замечательный человек, каких бы предков себе ни выбрал.

Улыбнувшись, он покачал головой.

— Мне приятно, что ты так думаешь.

Цветок с бархатной ласковостью достиг того места, где смыкались ее ноги. У нее перехватило дух, когда приятное ощущение переросло в нечто более сильное.

Он остановился.

— Прости. Я делаю тебе щекотно?

— Если и так, то ты только доставляешь мне удовольствие, — ответила она, почувствовав, что где-то в глубине начали вновь разгораться тлеющие там угольки. — Но я удивлена, что во мне так скоро возродилось желание. После всего того, что между нами было.

— Любопытно. То же самое чувствую и я, — пробормотал он. — Роза ткнулась головкой в мягкие завитки между ногами. Теплое тело ясно ощущало ее прохладу.

— Но ведь это какая-то несообразность. Я еще никогда не слышала, чтобы кого-то можно было соблазнить цветком, — сказала она со смехом, в котором скрывалось некоторое смущение.

— Я думаю, что наверняка есть какая-нибудь греческая легенда, повествующая о том, как Зевс перевоплотился в подсолнечник, чтобы соблазнить нимфу, — сказал Стивен с притворной серьезностью. — Или, может быть, то была репа?

— Царь богов — и репа? Никак не вяжется, — со смешком запротестовала она. Разбуженная чувственность истомно сомкнула ее веки. Ее ноги раздвинулись, и, будя волнующие ощущения, цветок коснулся заповедных тайн. Кровь быстрее запульсировала в ее теле. Бедра беспокойно двигались, ожидая тяжелого упругого давления, куда более ощутимого, чем слабое прикосновение цветка. В этот момент она перестала ощущать почти призрачное касание розы. Ее глаза широко раскрылись.

— О, злой человек! Или, может быть, я должна сказать: злой цветок. Ты не можешь остановиться.

— А я и не хочу останавливаться. Но на этот раз я надеюсь, что главную работу сделаешь ты сама.

Он подтянул ее ближе и усадил на себя. Нетерпение бурлило в нем так же сильно, как и в ней. Хотя Розалинда никогда не предавалась любви в такой позе, она хорошо представляла себе, что делать. Она присела на колени и обняла его. Затем, вся истаивая в блаженном удовольствии, села на напряженное древко. Мышцы ее напружинились.

Он жадно глотнул воздух и схватил ее за бедра.

— Так кто же из нас злой?

С громким смехом Розалинда положила голову ему на плечо, а ее бедра медленно сблизились с его бедрами. На этот раз все происходило не в такой отчаянной спешке, как прежде: чувственная истома как бы разливалась по всему ее телу, а не сосредоточивалась в каком-то определенном месте. Ей нравилось, что она может контролировать ритм. Она даже слышала, как учащается биение его сердца, когда вбирала в себя упругую плоть. Но больше всего ей нравилось, как хорошо они чувствуют друг друга. Их слияние на этот раз сильно отличалось от той страсти, которая еще недавно сотрясала их, однако чувства, которые они при этом испытывали, были не менее глубокими.

Истома постепенно превращалась в нетерпеливое желание, Розалинда крепко вцепилась в его плечи, оставляя многочисленные следы ногтей. На ее вскрик Стивен ответил каким-то гортанным звуком.

Покрытые легким потом, их тела мало-помалу расслабились. Он начал ласкать ее, теплой ладонью поглаживая спину. Никто не проявлял желания отодвинуться. Ей нравилось, что их тела близки, хотелось, чтобы они навсегда оставались сплетенными.

Погружаясь в сон, Розалинда почувствовала, что на глазах у нее выступают слезы: ей было жаль, что мучительно-сладостная красота их любви скоро увянет, как роза.

Глава 20

День пятьдесят четвертый

Стивен проснулся рано. Розалинда спала рядом, свернувшись клубочком, положив одну руку ему на грудь. В окно тихо постукивал дождь, перламутровый рассвет неярко озарял ее волосы, веером разметавшиеся по его плечу. Стивен ласково погладил их. Вздохнув, она теснее прижалась к нему.

Он с удовольствием вспоминал о вчерашнем дне, прошедшем почти идеально, если не считать легкого приступа боли. Брачная же ночь притупила все чувства. Теперь, поддавшись эгоизму, он мечтал еще об одном таком же дне. И таком же утре. Какое это счастье — просыпаться рядом с Розалиндой, в безмятежном покое! Почему бы нынешнему дню не быть таким же, как вчерашний? Даже лучше?

Чуть погодя, он задремал, а когда проснулся, увидел, что небо посветлело, а дождь прекратился. Розалинда продолжала спать. Признак спокойной совести, подумал он.

Однако в нем самом бурлила энергия, он больше не мог оставаться в постели. Он хотел было разбудить Розалинду, но тут же передумал. Заботливый муж должен предоставить жене возможность хорошенько выспаться и, стало быть, восстановить свои силы.

Решив прогуляться, он тихонько выскользнул из объятий Розалинды и стал одеваться. Она перекатилась на освободившееся место и обняла подушку, на которой совсем недавно покоилась его голова. Жена лежала как котенок, с той же непринужденной свободой, только была в десять раз очаровательнее.

Эта мысль напомнила ему о Порции, которая после вчерашнего ужина, свернувшись клубочком, сладко посапывала в своей корзинке. Подобрав маленькое пушистое тельце, он положил его рядом с Розалиндой. Котенок широко разинул свою розовую пасть и вновь погрузился в сон.

Накануне вечером он не принял лекарства. Не по рассеянности — просто побоялся, что опий может вызвать у него нежеланную сонливость. Отныне он перенесет прием пилюли с вечера на утро.

Проглотив пилюлю, он оделся, написал записку для Розалинды и положил на прикроватный столик. Спящее лицо и голые руки его жены были прелестны; он оборвал лепестки у розы и осыпал ими ее и котенка. Открыв глаза, Порция оттолкнула лепесток. Затем, повернувшись на спину, задрала лапки вверх.

Надев пальто, Стивен спустился вниз. Найленды еще не пришли, видимо, слишком рано. Воздух напоен осенней прохладой, небо пасмурное, чуть светлее чугунно-серого моря. Шел прилив, почти все песчаное устье было залито морской водой: он стоял на берегу, глядя на север, на Ирландское море. Забиваясь под одежду, ветер покалывал его тело, и он всем своим существом чувствовал, как в нем играет жизнь. Уж не оказывает ли страсть целительное действие на его болезнь? Он рассмеялся. Окажись так, это было бы большим потрясением для столь здравомыслящего Джордана Блэкмера.

В приподнятом настроении духа он прошел почти целую милю. Из-за пронизывающих морских ветров здесь, на берегу, не было почти никаких строений, кроме древней каменной часовни, где некогда молились рыбаки из давно уже исчезнувшей деревни. Одиночество доставляло ему большое удовольствие. Собственно, он впервые познал, что это такое, после того как покинул Ашбертонское аббатство с его армией слуг.

Он уже почти достиг часовни, когда боль стиснула ему горло, а затем разлилась по животу с такой внезапностью, что он пошатнулся. Он прижался к искривленному ветрами дереву, изрыгая скудное содержимое желудка. Затем упер лоб в грубую кору ствола, единственную реальную опору в мире невыносимой боли.

Постепенно боль снизилась до терпимого уровня, но он чувствовал себя слишком слабым, чтобы вернуться, весь дрожал от холода. Руки и ноги почти онемели, их только слегка покалывало. Неужели паралич может разбить его еще до смерти? Господи! Как мог он подумать, что надежда еще не окончательно для него потеряна?


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24