Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Муж и жена

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Парсонс Тони / Муж и жена - Чтение (стр. 11)
Автор: Парсонс Тони
Жанры: Современные любовные романы,
Современная проза

 

 


В семнадцать лет мой отец уже имел три года рабочего стажа. Он был задиристым и буйным, его гордыня прекрасно дополнялась взрывным темпераментом. Когда одна из многочисленных двоюродных сестер обругала его, он привязал ее к фонарному столбу и намылил ей мылом рот. В нем бурлила ярость, и он был готов драться с кем угодно. Ему это даже нравилось. Потом он увидел мою мать, которой исполнилось всего шестнадцать лет и которая была принцессой улицы-банджо. И в тот момент у него появилось желание перестать драться и начать жить по-другому.

Она научила его быть нежным. Он научил ее быть сильной. А может, это все уже в них имелось: буйный мальчишка оказался более чувствительным, чем хотел показать. И она тоже, наверное, была тверже, чем казалась. Скромная шестнадцатилетняя девочка закалилась в бедности, в жизни на улице-банджо и в обществе своих многочисленных братьев.

***

Их брак стал необычайно счастливым. До последнего дня жизни отца они были без ума друг от друга. На протяжении всей жизни они никогда не переставали друг за другом ухаживать.

Он посылал ей красные розы, она приносила ему завтрак в постель. Он, бывало, смотрел на нее, не в силах поверить своему счастью. Она писала для него стихи и клала в коробку с обедом, которую он забирал с собой на работу. Я видел его открытки, отправленные ей, — на день рождения, на Рождество, на День всех мам. Он называл ее своим ангелом, любовью всей жизни. Внешне он совсем не походил на романтического героя, но она вдохновляла его на написание сонетов.

Оба они, выросшие в окружении множества людей, вполне были счастливы в обществе друг друга. Единственное, что омрачало их союз, так это первые годы, когда у них никак не получалось родить ребенка. И после того как я родился, у мамы произошло несколько выкидышей. Одним из четких воспоминаний детства было то, как мама сидит на полу в нашей съемной квартире, расположенной над лавкой зеленщика, и горюет об еще одном потерянном ребенке, а мой отец пытается утешить ее — своего ангела с разбитым сердцем, свою единственную любовь.

Таким был мой первый взгляд на семейную жизнь.

Когда я сам стал отцом, то обнаружил, что подражаю им, стараясь точно так же сохранить равновесие между строгостью и мягкостью. Они для меня казались самыми лучшими родителями. Любящими и строгими одновременно.

Мой отец никогда и пальцем нас не тронул, проявляя свой вспыльчивый характер на тех, кто по своей глупости сердил его. Моей маме было не чуждо иногда сделать вид, что она собирается запустить в меня чем-нибудь, когда я доводил ее до белого каления своей рассеянностью и уединенными играми. Но моя мама слишком долго ждала своего единственного сына, чтобы долго на меня сердиться.

— Ну, подожди, придет отец домой! — обычно говорила она. И это была самая страшная угроза.

Но я никогда его не боялся. Потому что знал: мои родители любят меня. Любят бескорыстной всеобъемлющей любовью, которая не закончится и после их смерти.

Единственное, чего я боялся, когда был ребенком, так это потерять маму. Маленькая, с кудряшками на голове, ростом чуть больше метра пятидесяти, она в один из темных, ненастных зимних вечеров (которых теперь почему-то уже не бывает) могла исчезнуть в направлении магазинчиков, находящихся недалеко от нашего дома, чтебы купить нам что-нибудь на ужин. То было время, когда зимой шел снег и, насколько я помню, улицы окутывал туман из клубящегося из труб дыма от горящих каминов. Она отправлялась покупать фарш, свиные отбивные или отварную фасоль. А по пятницам — рыбу с жареной картошкой, которую всегда заворачивали в газету. Таким было меню моего детства.

А я ужасно волновался, чуть ли не до потери чувств, ожидая возвращения мамы, которая всего лишь решила пройтись по магазинам с определенной целью. Я стоял у окна на спинке дивана, прислонив лицо к запотевшему стеклу. На мне все еще была школьная форма: серые фланелевые брюки, серая рубашка и полосатый галстук — эта тусклая стариковская одежда, которую нас заставляли носить. Я пристально вглядывался в темные пустые улицы и ждал ту, которую никто не может заменить. И мучился от мысли, что она никогда больше не придет домой.

***

Мы с Сид повели маму на представление.

Мой отец всегда водил ее на всякие шоу. Раз в полгода родители облачались в выходные костюмы и устремлялись навстречу огням центрального Лондона, Для людей, которые в основном проводили вечера перед телевизором, они являлись прямо-таки знатоками музыкального театра.

После появиления телевизионных версий «Оклахомы», «Вестсайдской истории» и «Моей прекрасной леди» мои родители очень точно подпевали исполнителям, когда смотрели эти фильмы. Мама еще любила и танцевать. Она очень хорошо изображала разные танцы из «Вестсайдской истории». Для нее мюзикл являлся не простым созерцанием. В течение пятидесяти лет она ездила в Вест-Энд, а там на Шафтсбери-авеню, на Стрэнде и Хеймаркете каждый вечер звучали определенные мелодии. Так что она знала их не хуже самих исполнителей.

Сейчас ей захотелось еще раз посмотреть «Отверженных».

— Мне так нравится этот спектакль, — сообщила она Сид. — Особенно маленькая девочка и проститутки, а еше расстрел студентов. Очень грустные сцены и очень красивые мелодии.

В театр она надела белый костюм-двойку из дорогого магазина, который я привез ей из Нью-Йорка и выглядела чудесно. Но в то же время она смотрелась очень хрупкой и пожилой, старше, чем обычно. Гораздо старше, чем я когда-либо мог себе представить.

Когда мы заехали за мамой, Сид взяла ее за руку и уже не выпускала всю дорогу до театра и потом, пока мы пробирались сквозь толпу, мама выглядела слишком хрупкой для окружающего транспорта, сутолоки и шума.

Состав публики в зале был обычным: смесь иностранных туристов, экскурсантов, приехавших на автобусах из пригорода, и местных жителей, вышедших вечером в театр. Прямо перед нами сидел молодой человек в полосатом костюме, один из лощеных выскочек Сити. С одной стороны от него расположилась женщина, выглядевшая его матерью, а по другую сторону — особа, больше похожая на его бабушку. Мне он сразу почему-то не понравился.

Он возмущение обернулся и покачал головой, когда мама, снимая пальто, случайно задела его полой по уху. Потом он несколько раз шикнул, когда во время увертюры она начала подсвистывать. Bo время представления он громко покашливал, когда мама подпевала «Мне снился сон» в сцене с умирающей Фантиной. В конце концов, когда она присоединилась к хору, поющему «Слышишь, как поет народ?», он сердито обернулся.

— Замолчите, пожалуйста, — прошипел он.

— Оставь ее в покое, приятель, — ответила ему Сид, и за это я почувствовал к ней огромный прилив любви. — Мы тоже заплатили за свои билеты.

— Мы не можем получать удовольствия от представления, если она будет вести себя так, как будто она участница хора!

— Кто это она? — подключился я.

Сзади на нас стали шикать. Впереди в нашу сторону начали поворачиваться головы — лысые и с химической завивкой. Откормленные лица, искаженные гримасой раздражения.

— Слышишь, как народ поет песнь разгневанных людей? —пела моя мама в счастливом неведении, — Это песнь народа, что перестал сам быть рабом!

Расфуфыренная бабушка молодого «костюма» вставила свое слово:

— Да будет вам известно, что мы тоже оплатили наши места.

— Мы не можем сконцентрироваться на представлении, — заскулила ее старомодная дочь.

Вам нет необходимости концентрироваться, дама, — сообщила ей Сид. — Просто расслабьтесь и получайте удовольствие. Ведь вы знаете, как это делается, не так ли?

— Ну, надо же!

— Я иду за помощью, — сказал ее сын и отправился искать девушку-капельдинера.

Потом нас выставили из зала.

Надо отдать им должное, они были очень вежливы. Сказали, что если мы не можем заставить маму замолчать, то администрация оставляет за собой право удалить нас из зала, а уговорить маму замолчать было совершенно невозможно, потому что еще должна была последовать сцена смерти Вальжана, Жавера, Эпонин и всех тех замечательных студентов, которых должны расстрелять.

Итак, мы ушли со спектакля. Моя жена, моя мать и я. Мы ужасно смеялись над этим, как будто быть удаленными со спектакля гораздо более забавно, чем смотреть его. Мы шли в разодетой толпе, направляясь в бар «Италия». Мы пообещали маме, что она выпьет там чашечку удивительного чаю.

Мы втроем шли под руку по улицам Сохо.

Распевая при этом во все горло «Пустые стулья за пустыми столами».

17

Я встречал своего сына в аэропорту.

Он появился из зала прибытия самолетов, держась за руку бортпроводницы «Бритиш Эрвейз». На шее у него висело что-то вроде опознавательной бирки. Похожие бывают у детей, эвакуированных с территории военных действий, которых показывают в черно-белых документальных лентах.

Господи, пожалуйста, позаботься об этом ребенке.

— Пэт! Я здесь! Пэт!

Стюардесса заметила меня раньше, чем Пэт. Он что-то серьезно ей говорил. Его лицо было бледным и напряженным, но тут он увидел меня. Вырвавшись от девушки, он бросился ко мне в объятия.

Я стал на колени, крепко прижал его к себе и поцеловал в светлую макушку:

— Дай мне взглянуть на тебя, дорогой. Он улыбнулся и зевнул, и я увидел, что его щербатая улыбка изменилась. Вместо беззубого пространства спереди появились два неровных, вылезающих из десен зуба. Зубы, которые прослужатему всю оставшуюся жизнь.

Имелись в нем и другие изменения. Он подрос, и его волосы немного потемнели. И еще я не узнал ничего из его одежды.

— Ты в порядке? Как прошел полет? Я так рад опять тебя видеть, дорогой!

— В самолете совсем невозможно спать, потому что все время тебя будят и заставляют что-нибудь съесть, — ответил он, жмуря свои уставшие голубые глаза. — Надо было выбирать между рыбой и курицей.

— Он еще не освоился с разницей во времени, да, Пэт? — ослепительно улыбнулась мне девушка-стюардесса. — Он такой чудесный мальчик!

Это было правдой. Он был замечательным мальчиком. Умным, веселым и красивым. А еще независимым и смелым: совершил перелет через весь Атлантический океан в одиночку. Потрясающий ребенок.

Мой сын. В семь лет.

Мы поблагодарили стюардессу, поймали такси и поехали в город. На сердце у меня стало легко и радостно впервые за несколько месяцев.

— В Коннектикуте все в порядке?

— Все хорошо.

— Тебе нравится новая школа? Ты завел там друзей?

— Все нормально.

— А как мама?

— Она в порядке. — Он помолчал, хмуро разглядывая в окно медленно движущиеся по направлению к шоссе машины. — Только она все время ругается с Ричардом. У них был небольшой скандал по поводу Бритни.

Всегда с Джиной так. На секунду я подумал о том, кто такая эта Бритни? Новая сексапильная няня? Или какая-нибудь секретарша, ищущая любви? Нет, секретаршей она быть не может, потому что у Ричарда нет работы. У него все прогорело с «Брайдл-Уортингтоном». И кто же эта таинственная женщина?

— Бритни стошнило в гостиной, — сказал Пэт. — Ричард ужасно рассердился. Потом Бритни сделала лужу на ковре, на который нельзя писать, потом Бритни сделали операцию, и Ричард сказал, что это отвратительно, когда кто-то кусает себя за швы.

Я в это время думал о том, что эта Бритни — та еще няня.

И вдруг я вспомнил. Ну, конечно же! Это собака моего сына. У него теперь есть собака.

По лицу Пэта расплылась улыбка.

— Догадайся, что он делает? Во время ужина он садится прямо рядом со столом и лижет, сам знаешь что. Свой петушок.

Я поднял брови.

— Ричард или Бритни?

Мой сын задумался на минуту:

— Ты, наверное, шутишь?

— Иди ко мне.

Он сполз с сиденья и взобрался ко мне на колени. Я почувствовал привычный запах Пэта — смесь сахара и пыли, понял, насколько он устал. Через несколько минут он уже крепко спал.

У водителя такси на приборной доске виднелась фотография трех маленьких детей. Он взглянул на нас в зеркало заднего вида и улыбнулся.

— Вы, ребята, приехали издалека? — спросил он. Я прижал сына к себе:

— О да, мы действительно проделали очень долгий путь.

***

Сид украсила входную дверь разноцветными воздушными шарами, и я почувствовал, как меня наполняют благодарность и любовь.

Она, улыбаясь, стояла в дверях, пока я расплачивался с шофером. А после того, как я подтащил чемодан Пэта к лестнице, она присела на корточки и обняла моего сына. Тут я почувствовал, что мы наконец стали одной семьей.

Пегги сидела в гостиной и смотрела видео о кукле Люси. Это был мультфильм, который мы вместе с Пегги смотрели раньше — о Люси-певице рок-н-ролла и ее группе с тупыми лицами, которые затерялись во времени и попали в пятидесятые годы.

— Кукла Люси-певица и ее друзья не могут дождаться, когда они наконец присоединятся к компании подростков в кафе, где будут шикарно проводить время, — заявила Пегги. — Пристегните ремни, действие начинается, отсчет пошел!

Пэт смущенно улыбнулся своей давнишней подружке.

— Привет, Пэт, — сказала Пегги небрежно, как королевский отпрыск. — Ну, и как там Америка?

— Хорошо, — ответил он. — У меня есть собака. Его зовут Бритни. Ему не позволяют заходить в дом, потому что он прямо при всех лижет свой петушок.

— Не хочу разочаровывать тебя, Пэт, — фыркнула Пегги. — Но он не может быть собакой-мальчиком, если его зовут Бритни. Потому что Бритни — это имя девочки, глупый.

Пэт взглянул на меня за поддержкой.

— Бритни — это мальчик, правда?

Я представил себе Бритни, который вылизывает свой огромный пенис, сидя у стола.

— Думаю да, дорогой.

— Хочешь со мной посмотреть «Американские граффити куклы Люси»? — спросила Пегги. — Кукла Люси-певица волшебным образом возвращается к жизни в этой увлекательной версии популярной классической ленты.

Мы с Сид переглянулись, улыбнувшись друг другу. Она легонько сжала мою руку. Она понимала, как много это значит для меня.

Пэт задумчиво посмотрел на розовое изображение на телеэкране.

— Кукла Люси — ерунда, — буркнул он.

— Пэт, — укоризненно произнес я.

— Кукла Люси — жуткая ерунда!

— Пэт!

— Кукла Люси может поцеловать меня в мою королевскую задницу.

— Пэт, я предупреждаю тебя.

— Кукла Люси может идти ко всем чертям.

И с этого момента все покатилось в тартарары.

***

Я никогда в жизни не видел маму такой счастливой. Это было больше, чем счастье. Она снова увидела внука и впала в своего рода экстаз, в самую настоящую эйфорию. Моя мама словно растворилась душой в своем внуке.

Не успел я заглушить мотор машины, как она схватила его на руки и сильно сжала в объятиях, чуть не задушив при этом. Потом она отодвинула его от себя и с восторгом посмотрела на его чудесное личико. Затем покачала головой, не в силах поверить, что он опять здесь.

Даже если всего на одну неделю.

Мы вошли в дом. На журнальном столике валялись розовые и фиолетовые рекламные буклеты. Мама быстро собрала их, но я успел рассмотреть несколько заголовков.

«Как успешно жить со своим диагнозом». «Реконструктивная хирургия груди». «Кто сможет помочь вам при раке груди». «Отправляемся в больницу». «Золадекс». «Таксол». «Таксотер». «Аримидекс». «Химиотерапия». «Радиотерапия».

Я не понял даже половины этих названий, но знал, что все это означает.

— Мам, с тобой все в порядке? — задал я самый бесполезный вопрос на свете, но просто не мог удержаться. Потому что хотел услышать от нее, что все будет хорошо и что она будет в этом мире всегда.

— Ну, конечно, я в порядке. — Она не желала поднимать шумиху и стремилась любой ценой избежать проявления жалости и мелодрамы. — Мне прислали всю эту информацию, прямо и не знаю, как только мне удастся все это прочесть.

Она взяла все посвященные раку буклеты и засунула их в ящик стола. Потом задорно хлопнула в ладоши.

— А сейчас я заварю чудесный чай для моих мальчиков, — объявила она. — Как вам это?

— Мне нельзя употреблять кофеин, — сказал Пэт, берясь за пульт телевизора. — Так мама говорит.

— А я уже выпил несколько чашек капучино, — поддакнул я. — Мой доктор не рекомендует мне употреблять кофеин больше трех раз в день. Из-за высокого давления.

— А-а, — озадаченно протянула мама. — Ну, ладно. Тогда я сделаю чай только для себя. Хорошо?

Так что мы с Пэтом устроились на продавленном диване, который помнил каждый изгиб наших тел, а мама отправилась на кухню, напевая «Джолин», одну из песен Долли Партон, и размышляя о таком странном новом мире, в котором ее сыну и внуку запрещается выпить обычную чашечку чая.

***

Потом мы все пошли в парк. Мы с мамой стояли и наблюдали, как на спортивной площадке Пэт карабкается вверх по металлической решетке, кое-где покрытой ржавчиной. Он уже не был тем осторожным маленьким мальчиком, как два года назад. Теперь он был бесстрашен, как горный лев.

Два мальчугана постарше, подобно двум ловким обезьянкам уже сидели на самом верху решетки. То и дело Пэт останавливался и с восхищением смотрел на них. Ему все еще нравились мальчики старше него. Они же полностью его игнорировали.

— Как хорошо, что он приехал, — произнес я. — Снова мы как одна настоящая семья. Особенно это чувствуется, когда мы здесь, с тобой. Просто обыкновенная семья, в которой нет необходимости особо ни о чем задумываться. В которой все кажется нормальным. Как у вас с отцом.

Отец с удовольствием поспорил бы со мной насчет моих разглагольствований о нормальности. Он начал бы предсказывать вымирание семьи, рост показателя разводов, появление поколения детей, которые воспитываются только одним родителем. Он бы говорил все это, сворачивая себе папиросу.

Отец был целиком за нормальный образ жизни.

Но мама была сделана из другого теста.

— Что такое нормальность? — спросила она. — Мы с твоим отцом были женаты десять лет, прежде чем ты родился. Ты называешь нас нормальными? Тогда мы чувствовали себя кем угодно, но только не нормальными. Скорее, ошибкой природы.

Два старших мальчика спрыгнули с решетки и побежали к качелям. Пэт улыбнулся им с обожанием.

— У всех наших друзей были дети, — продолжала мама. — Они плодились, прямо как кролики. Всегда кто-нибудь находился в интересном положении. Раз-два — и готово. Только у нас никак не получалось. — Она улыбнулась. — И ты называешь нас нормальными, Гарри? Господь с тобой. Мы себя такими не чувствовали, могу тебя заверить.

Я наблюдал, как мой сын с серьезным, сосредоточенным лицом, которое зарумянилось от свежего воздуха, старательно забирался наверх.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Мы —ты, отец, я — были нормальными.

Я вспомнил, как мы отмечали Рождество вместе с моими тетушками и дядюшками. Вспомнил наши поездки в Корнуолл, как мы жили там в кемпинге. Запах готовящегося обеда, пока отец мыл машину в маленьком переулке перед домом. Вспомнил, как мы отправились в Саутенд, но не на пирс или пляж, а на собачьи бега. И как я лежал на заднем сиденье автомобиля, а над головой проносились желтые огни фонарей шоссе Эссекса, когда мы возвращались от бабушки или после спектакля в лондонском Палладиуме, куда мы ездили раз в год. Я тогда говорил маме, что не могу уснуть, потому что совсем не устал. «Просто закрой глаза, —обычно отвечала она. — Просто закрой глаза, и пусть они отдохнут». Было что-то простое и хорошее в моем детстве, то, что моему сыну иметь было уже слишком поздно.

— Трудно отыскать более нормальную семью, чем была наша, — высказался я.

— Значит, мы стали нормальными, когда родился ты. А если бы ты не родился, то мы так и остались бы ошибкой природы.

— Не знаю. Знаю только, что тогда все было просто. А сейчас все слишком сложно. Пэт с Пегги не разговаривают друг с другом. Сид сердится на меня, потому что считает, будто я слишком балую Пэта. А я зол на Сид из-за ее отношения к приезду Пэта всего лишь на какую-то несчастную неделю.

— Почему Пэт и Пегги не разговаривают?

— Они повздорили. Он назвал куклу Люси дешевой проституткой. А ты ведь знаешь отношение Пегги к кукле Люси?

— Братья с сестрами ссорятся вес время. Я чуть не зарезала одного из моих братьев.

— Да, но они ведь не брат и сестра, так ведь? В этом все дело. Поэтому никогда ничего не будет нормально. Если все распадется, что тогда будет? Мы никогда больше друг друга не увидим. Это ты называешь нормальным? Да брось, мам. Даже ты не можешь быть мыслящей настолько широко.

Мы наблюдали, как Пэт взобрался на самый верх решетки. Его силуэт вырисовывался на фоне огромного голубого неба, он стоял, одетый в теплую куртку, и улыбался нам. В воздухе, несмотря на промозглость, пахло весной. Пэт крепко держался обеими руками за перекладину. Золотистые пряди волос выбились из-под шапочки с.кисточкой, которую связала для него бабушка.

— Мне просто не нравится весь этот разговор о нормальности, — проговорила мама. — Многие годы я чувствовала себя кем угодно, только не нормальной. Десять лет мы пытались родить тебя. Каждый месяц — очередное расстройство, разбивающее сердце. Помножь это на десять, Гарри. Ты у нас самый умный. Уясни-ка это для себя.

Одна нога Пэта соскользнула, и я заметил, что выражение на его лице тотчас сменилось с гордого на встревоженное. Он немного пошатнулся. Но устоял, крепко уперся ногами в перекладину и крепче схватился за верхние прутья своими маленькими ручонками.

— Нормальных семей не бывает, — подытожила мама.

***

Позвонила Джина. Часы показывали около полуночи. Дети давно спали. Пегги в своей комнате, Пэт на стареньком матрасе в гостевой комнате. Сид дома не было, она обслуживала банкет, посвященный открытию одного из тех новомодных отелей, которые появлялись повсюду в нашем городе. После ссоры из-за куклы Люси мы вновь начали друг с другом разговаривать, хотя и с подчеркнутой вежливостью, которая иногда даже хуже, чем злобное молчание. Я обрадовался, что никого нет рядом, когда позвонила моя бывшая жена:

— С ним все в порядке, Гарри?

— Все хорошо.

— Надеюсь, ты не позволяешь ему есть сахар? И кофеин ему вреден, и британская говядина.

— С тех пор как он приехал, он еще не пробовал «Хэппи Мил».

— Я хочу, чтобы ты отвез его повидать моего отца.

— Твоего отца? Отвезти его к Гленну?

— Да, к дедушке Пэта.

Мне всегда трудно запомнить, что у Пэта два дедушки и две бабушки. Мать Джины умерла еше до рождения Пэта. И, хотя отец Джины был еще жив и Пэт иногда навещал его, Гленн не являлся дедушкой в традиционном понимании,

Гленн остался таким, каким был всегда. Лохматым музыкантом, который так никуда и не пробился. Один раз он случайно, на рубеже шестидесятых-семидесятых годов, появился в передаче «Любимые популярные певцы и музыканты», а вообще-то Гленн провел почти три десятка лет своей жизни, работая продавцом в магазине, торгующем гитарами, на Денмарк-стрит и играя для подростков «Лестницу в небо». Большую часть своей энергии каждые несколько лет он расходовал на создание очередной музыкальной группы, не говоря уже о создании новой семьи. Джину и ее мать он оставил много лет тому назад. Возможно, из-за разных взглядов на музыку.

— Я хочу, чтобы он повидал моего отца. Я хочу, чтобы он знал, что у него есть еше один дедушка. Не только твой отец, Гарри.

— Хорошо. Я отвезу Пэта к Гленну.

— Спасибо.

— Как там у вас? Все в порядке? Бритни по-прежнему расстраивает Ричарда? Пэт мне все рассказал. Он все еще вылизывает свой пенис рядом с обеденным столом? Я, конечно, имею в виду не Ричарда, а собаку.

— Вот как раз собака — самая меньшая наша проблема.

***

Мой сын среди ночи позвал меня. Я выскользнул из кровати, заметив, как рядом заворочалась Сид, и, сам наполовину сонный, пошел к нему, осторожно ступая босыми ногами.

И все было так, словно мы никогда не расставались.

Его длинные светлые волосы от пота прилипли ко лбу. Я усадил его прямо, дал ему воды и потер ему спинку, как делал, когда он был совсем малюткой и ему следовало после кормления отрыгнуть воздух.

— В самолете невозможно спать, — пробормотал он во сне. — Это очень трудно, потому что все время движешься, и еще эта еда, и маленький телевизор. Правда, трудно уснуть, папочка?

— Сейчас все в порядке. Все хорошо.

Я прижал к себе моего мальчика и стал его убаюкивать, ощушая тепло его тела сквозь фланелевую пижамку, чувствуя,, как с каждым вдохом и выдохом поднимается и опускается его грудь. Я ощущал, как всего меня заполняет всеобъемлющая любовь к нему.

Было четыре часа утра. Дом спал. Но я уже проснулся и вспомнил давнишние слова.

— Просто закрой глаза, и пусть они отдохнут, — сказал я моему мальчику.

18

Пегги оглядела толпу, окружавшую гигантское чертово колесо под названием «Лондонский глаз».

— Тут так много народу, — сказал она, беря меня за руку.

Я взглянул вверх на «Лондонский глаз», возвышавшийся над нами, а потом — вниз на ее встревоженное личико. Улыбнувшись, я сжал ее руку: — Скоро и мы будем там.

Она кивнула и еще крепче ухватилась за меня. Иногда Пегги вкладывала свою руку в мою, и тогда я начинал думать, что все образуется.

Она была такой маленькой, сообразительной, умудренной, доверчивой и такой красивой, что стоило ей взять меня за руку, как я был готов защищать ее до конца своих дней. Я держал эту теплую ладошку, и больше ничего вокруг не имело значения. Ни эпизодические посещения ее беспутного папаши. Ни непрекращающаяся война с Пэтом по поводу того, какой фильм смотреть вечером. И даже тот факт, что ее мама смотрит на нее так, как никогда не будет смотреть на моего сына. Пегги взяла меня за руку, и внутри меня произошла какая-то химическая реакция. Я почувствовал себя ее отцом.

Высоко над нами в ясном апрельском небе вращалось колесо. Оно вращалось так медленно, что с того места, где мы стояли, казалось, будто оно совсем не движется. Но поскольку все новые и новые пассажиры входили в кабинки, сделанные из стекла и стали, и выходили из них, становилось понятно, что там, наверху, все же что-то происходит.

Толпа подошла вплотную к барьерам перед входом на посадку. Пэт возбужденно носился вдоль очереди, проверяя, насколько мы продвинулись. Сид читала брошюру о «Лондонском глазе», иногда произнося: «Вот это интересно», прежде чем зачитать нам какой-нибудь факт об архитекторах, строительстве или размерах колеса. Но, пока Сид читала, а Пэт носился вокруг, Пегги просто держала меня за руку.

Она была более невозмутимой, чем Пэт, но не это стало причиной того, что сегодня она была такой притихшей. В то время как моего сына целиком захватила шумиха аттракционов, Пегги вся эта суета немного нервировала.

— Сверху мы сможем увидеть наш дом, Пег, — сказал я ей. — И еще мы увидим Парламент, и все парки, и лондонские доки.

— И Биг-Бен? — спросила она тихо.

— И Биг-Бен тоже. — Я крепче сжал ее руку. — Все будет хорошо, Пег.

Но по ее виду нельзя было сказать, что она мне поверила.

Пэт примчался назад, счастливый и запыхавшийся. Сид взяла буклет под мышку. Другой рукой она обняла меня за талию и положила мне голову на плечо. Когда она подняла ко мне лицо, мы улыбнулись друг другу так, как улыбаются люди, уже давно любящие друг друга. В этой улыбке читался и вопрос, и ответ на него: «Тебе хорошо?» — «Благодаря тебе».

Тут моя жена шлепнула меня брошюрой по руке:

— Эй, не забудь, что на следующей неделе у Пегги в школе состоится спектакль. Очень важно, чтобы вы, ребята, там были, Я вас отшлепаю, если не придете!

— Мы ни за что не пропустим!

И я был в этом уверен. Сегодня мы все чувствовали себя одной семьей. И мне очень хотелось продлить это ощущение.

Мы близко подошли к колесу, и, чтобы увидеть его верхушку, следовало сильно отклониться назад. Было видно: оно совершенно точно движется.

— Почти дошли! — воскликнул Пэт.

Я держал Пегги за руку, а огромное колесо все вращалось, и, куда бы она ни посмотрела, везде над ней возвышался мир взрослых.

***

— Привет, ребятки, — произнес отец Джины, — Клево. Отлично. Как насчет чашечки чая? Травяной вам подойдет?

Гленн. Еще один дед Пэта. Легче запомнить его как ничтожного мерзавца, отца моей бывшей жены. Жалкое подобие мужчины, который дает основание подозревать всех остальных мужчин в способности совершить жуткое предательство. А вот то, что он дед Пэта, запомнить было гораздо труднее.

Мои родители так долго занимали одно из главных мест в жизни Пэта, являлись для него источником стабильности и безусловной любви на всем протяжении его жизни, что мне трудно было относиться к этому своенравному старику так же, как к моим родителям. Гленн не казался мне способным быть дедом. Скорее он походил на стареющего хиппи, верящего в то, что его старый усохший член является центром Вселенной. Если Гленну безразлична его собственная дочь, то почему он будет что-то делать для внука?

Тем не менее мне трудно было ненавидеть его, несмотря на все горе, причиненное им в свое время Джине и ее матери. В те редкие случаи, когда мы встречались, этот престарелый неудавшийся музыкант в потрескавшихся кожаных штанах выглядел одиноким жалким человеком. После всех великих планов, задумок и многочисленных любовных связей, а также трагичных сцен разрыва он оказался в крохотной съемной квартире в районе Хэдли-Вуд. Потому что ошибочно принял гедонизм за счастье.

И, конечно же, было в нем неоспоримое очарование. Я знал, что он старый эгоист, который пожертвовал всеми, кого любил в своей жизни, ради своей гитары и своего члена. Я знал, что у Джины еще оставалась незаживающая рана после того, как он бросил их и завел роман на стороне. Но он всегда был искренне рад видеть Пэта и меня. И в том, как он смотрел на моего сына, несомненно, было что-то трогательное. Если бы им дали шанс, то они с Пэтом могли бы хорошо поладить. А может, мне просто хотелось в это верить, но, когда Гленн смотрел на Пэта, я верил, что видел в его взгляде любовь.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19