Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Муж и жена

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Парсонс Тони / Муж и жена - Чтение (стр. 10)
Автор: Парсонс Тони
Жанры: Современные любовные романы,
Современная проза

 

 


— Неужели ты не видишь? Это что-то вроде шантажа. Пегги делает это специально, чтобы ты прибежала домой. Ешь свою утку, Сид.

— Я не хочу. А тебе, Гарри, следует знать, что она чувствует. Уж кто-кто, а ты должен это знать лучше других. Ты ведь знаешь, каково быть отцом-одиночкой.

— Ты действительно так думаешь? Ты считаешь себя матерью-одиночкой? —Я покачал головой. — Ты замужем, Сид. Ты перестала быть матерью-одиночкой в день нашей свадьбы.

— Тогда почему я до сих пор это чувствую? Почему я до сих пор чувствую себя одинокой?

— Не потому, что с Пегги что-то не в порядке… Официант подал нам счет и поставил перед нами тарелку с разрезанным на четыре части апельсином.

— А потому, что тут что-то не в порядке с нами самими.

***

Вечер был испорчен. На улице оказалось еще хуже, чем в ресторане.

Приветливая, медленно гуляющая публика сменилась группами шумных пьяниц. После окончания спектаклей «Мама Миа» и «Отверженные» зрители выходили из театров и тщетно пытались поймать такси, которые все уже были заняты. Улицы заполнялись праздношатающейся молодежью из пригорода и приехавшими издалека нищими. Напротив переполненного народом паба начиналась ленивая драка. Послышались звуки разбитого стекла и вой сирены.

И тут я увидел ее.

Казуми.

Она стояла в очереди напротив церкви на Шафтсбери-авеню, которую лет двадцать назад переоборудовали в клуб «Лаймлайт». Мыс Джиной бывали там пару раз. Я и не подозревал, что «Лаймлайт» все еще работает.

Казуми стояла с группой мужчин и женщин, которые выглядели немного моложе ее и по виду были из местных. Она находилась в центре толпы. Молодые люди старались произвести на нее впечатление, а девушки пытались с ней пообщаться. Она терпеливо улыбалась, потом увидела меня и отвернулась, будто и не заметив мужчину своей бывшей подруги, а может, просто не обратила на меня внимания. Казуми собиралась пойти на танцы.

Я шел домой, а она — развлекаться.

Это были не способы провести вечер.

Это были разные жизни.

15

Из Америки пришла еше одна открытка. На ней под словами «Коннектикут — штат мускатных орехов — Новая Англия» было изображение сельской местности с буйной растительностью ярких осенних красок. На обратной стороне открытки — написанное прописью послание от моего сына:

«Дорогой папочка. У нас есть собака. Его зовут Бритни. Мы его любим. До свидания».

— Бритни — это забавное старое имя для собаки, — сказала моя мама. — Наверное, это была идея Джины.

Когда-то моя мама любила Джину. Я всегда говорил, что, когда они познакомились, моя мама считала Джину этаким домашним вариантом Грейс Келли, великолепно сочетающей в себе голубоглазую красотку, старомодную порядочность и знатное происхождение. После нашего развода мама постепенно пересмотрела свое мнение. Сейчас Джина уже меньше всего походит на принцессу государства Монако и все больше напоминает вавилонскую блудницу.

— Мама, может, Бритни сука, а не кобель?

— Нет необходимости так выражаться, — произнесла мама.

Мы находились на кладбище, у могилы отца. Я был здесь впервые после Рождества, когда заезжал за мамой, чтобы отвезти ее к нам домой на праздники. С тех пор прошло уже три месяца. Это было на удивление хорошее Рождество. Мама и Сид с удовольствисм фаршировали гигантскую индейку, Пегги целый час висела на телефоне, разговаривая с Пэтом. Они сравнивали свои подарки. Я до сих пор помню выражение лица Пегги, когда она открыла свой подарок и нашла там не только куклу Брюси — диск-жокея на Ибице, но и мелкие кукольные принадлежности к нему, включая крохотные проигрыватели для дисков.

После отъезда Пэта я думал, что Рождество пройдет грустно, с ощущением потери, а на самом деле все оказалось наоборот. Рождество стало приятной передышкой от моей тоски. Время неумолимо шло, и я заметил, что надгробный камень уже не такой безукоризненно белый, как несколько месяцев назад. Он немного покосился от времени, и на нем появились пятна от зимней сырости. Все постепенно меняется, а я и не замечаю этого.

— С Пэтом все в порядке? — спросила мама. — Ему нравится школа? Он завел там друзей? Здесь у него были проблемы, а как там? Я помню, что вы с Джиной ходили к его учительнице. А сейчас у него все наладилось?

С ним все в порядке, мам, — произнес я, хотя, по правде говоря, не имел ни малейшего представления, стал ли Пэт круглым отличником или все так же бродит по новому классу, как и раньше. У меня было ощущение, что мой сын находится не за тысячи миль от меня, а на расстоянии нескольких световых лет.

— Знаешь, я по нему скучаю.

— Знаю, мам. Я тоже скучаю.

— Он приедет на каникулы?

— На летние. Он приедет на летние каникулы.

— Это долго. До лета еще долго ждать. А как насчет пасхальных каникул? Может, он приедет на Пасху?

— Я поговорю об этом с Джиной.

— Надеюсь, что он приедет на Пасху.

— Я постараюсь это устроить, мам.

— Потому что, знаешь, ведь всякое может случиться. Никогда не известно, чего ждать.

— Мам, ничего с ним не случится, — сказал я, стараясь сдержать раздражение. — С Пэтом все хорошо.

Она взглянула на меня, потерла ладони, смахивая с них землю с могилы своего мужа.

— Я не имею в виду Пэта, Гарри. Я говорю о себе. Я уставился на нее в изумлении, почувствовав, что мир перевернулся.

Мой отец всегда в моем представлении был самым сильным, Мама никогда не водила машину, не отпирала дверь после наступления темноты и терпеть не могла любые конфликты. И только потому, что у нее не было водительских прав, что она всегда вежлива с грубыми официантами и спит с зажженным светом, я решил, что она робкая женщина. Сейчас я готов признать, что у моей матери имелось достаточное количество мужества.

— Мама, что случилось? Она вздохнула:

— Обнаружила опухоль, Гарри. Когда была в душе. В груди.

У меня похолодело сердце.

— О Господи, мам.

— Она маленькая и очень твердая, Я ходила к врачу. Ты ведь знаешь, как я не люблю ходить к врачам. Прямо как твой отец. Сейчас мне нужно сдать анализы. Грэм отвезет меня на своей машине.

«Вот так всегда и случается, — подумал я. — Сначала теряешь одного родителя, потом другого». Как настоящий эгоист, я подумал, что, пройдя через все это с отцом, я не уверен, что смогу пережить то же самое опять. Хотя знал, что все равно придется. Это самое естественное событие в жизни.

Я представил себе ее в душе. Как она намыливала себя кусочком мыла в форме дельфина, которое подарил ей на Рождество ее внук. Я представил себе выражение ее доброго, неповторимого лица, когда она обнаружила что-то, чего никогда раньше

не было.

Маленькую твердую опухоль. Опухоль размером с планету.

***

Вернувшись домой, я застал Пегги, сидящей на ковре скрестив ноги и изучающей книжку про куклу Люси.

— Посмотри, Гарри, что у меня есть.

Я уселся на пол рядом с ней и посмотрел в книгу

«Я люблю куклу Люси — самую популярную куклу в мире». Это было серьезное журнальное издание, содержащее социологический анализ и исследования противоречий в различных мировых культурах. Первая статья называлась «Откуда появилась кукла Люси». Я пробежал ее глазами, потому что мне самому стало интересно. Оказалось, что кукла Люси родилась в Париже от матери, которая была наполовину таитянка, наполовину бразильянка, и от отца англо-зулусского происхождения. В книге также сообщалось, что кукла Брюси родом с Ибицы. Были там и более научные статьи. «Кукла Люси как современная модель». «Роль куклы Люси в феминизации общества». «Кукла Люси как кладезь традиционных ценностей». «Кукла Люси как корень сексуальной революции». «Кукла Люси— совершенная кукла. Ее можно сделать всем, чем хочешь».

— Откуда у тебя это, дорогая?

— Это дал мне дядя Люк.

— Дядя Люк?

— Он приехал к нам вместе с мамой на своей гоночной машине.

— Дядя Люк заходил к нам домой?

— Нет. Он дал маме эту книгу для меня. Она для больших девочек.

И почему все эти уроды дарят маленькой девочке совсем не те подарки? Ее отец со своими огромными бесполезными плюшевыми животными. А теперь еще и эта книжка-журнал от дяди Люка. Пегги еще лет десять расти до такого издания. Но я-то что понимаю? Она любит разглядывать картинки, а тут был о огромное количество страниц с изображением куклы Люси разных годов выпуска.

— Так много всяких кукол Люси, — проговорила Пегги.

Итак, куклы Люси во всей своей красе: кукла Люси —деловая женщина (когда кукла Люси работала в офисе гигантской японской корпорации до финансового краха), Люси — танцовщица из Рио (наряд танцовщицы с плюмажем и шлейфом), работница Люси (блондинка, перекрашенная в брюнетку, чтобы подчеркнуть серьезность Люси, делающей карьеру; у нее были очки, правда, без диоптрий, и портфель).

Тут была и кукла Люси — космонавт, кукла Люси — эстрадная дива, Люси — банкирша, Люси — хиппи, Люси — прыгающая на тарзанке, Люси — певица-шансонье, Люси —пилот истребителя.

А еще Люси — домохозяйка, повариха, туристка, продавщица. Карьера и дом, любовь и секс, популярность и скромность, работа и развлечения.

— Какая кукла тебе больше всего нравится, Гарри?

Я взглянул на куклу Люси «Спокойной ночи, крошка», на которой была надета прозрачная белая рубашечка, достающая только до пупка.

— Мне больше всего нравится Люси — работающая девушка, — ответил я.

— Почему?

— Она напоминает мне твою маму.

— Мне тоже.

Сид наверху переодевалась. Она сидела за туалетным столиком в лифчике и трусиках, глядя в зеркало. Она бросила на меня взгляд, уже настроившись защищаться и ожидая, что я начну высказываться по поводу книги дяди Люка,

Я тряхнул головой и закусил губу.

— Моя мама… — начал я.

— Что случилось?

— Она обнаружила опухоль у себя в груди. — Я произносил слова медленно, с расстановкой.

Тут же моя жена бросилась ко мне и обняла. Она прижала меня к себе так, как делала всего дважды: когда мы узнали, что мой отец умирает. И когда мой сын переехал жить к своей матери.

В самые тяжелые для меня моменты.

Она обнимала меня. Моя жена прижимала меня к себе. Она обхватила меня руками и крепко сжала в объятиях так, как будто не хотела меня никогда отпускать. Гладила меня по волосам, шепча на ухо тихие слова, которые звучали как молитва. Раскачиваясь и убаюкивая меня.

А я в это время плакал и плакал, не в силах остановиться.

***

Мой врач рекомедовала мне плавать. По утрам, сразу после открытия, я шел в местный бассейн и присоединялся к офисным служащим, которые уже. тренировались там перед работой, нарезая круг за кругом.

Я проплывал из одного конца бассейна в другой, нараспев повторяя свою мантру; «Мое сердце — маленькое чудо, мое сердце — маленькое чудо». Я плавал до изнеможения. Это новое выражение, которое я выучил недавно. Оно означало делать что-то до тех пор, пока уже не остается сил продолжать. До изнеможения.

Когда я вышел из бассейна, то час пик был в самом разгаре. Народ со стоянки устремился к станции метро.

Кроме нее.

Казуми сидела на траве на корточках и наводила объектив своего фотоаппарата, пока офисные служащие торопились на работу.

Я застыл на месте и долго смотрел на нее, как маленький любопытный зверек.

На ней была черная куртка, сапоги и короткая бежевая юбочка-килт. Даже я смог определить, что килт у нее от Бэрберри. Черные колготки, отличные ноги. Волосы, упавшие налицо. Вот сейчас она опять отбросит их назад. Она слишком хорошо выглядела для часа пик.

— Что вы фотографируете?

Она взглянула на меня и на этот раз узнала.

Улыбнулась:

— Листья. Распускающиеся листья. Они прекрасны, но всего лишь мгновение. Я люблю японскую сакуру. Вы знаете, что такое сакура?

Я кивнул:

— Цветущая вишня. Да? Японцы ходят в парк смотреть на цветущую вишню каждый год. Она цветет всего несколько дней. Школьники, служащие, рабочие, старики — все ходят смотреть на цветы вишни, пока они не опали.

Она поднялась на ноги, одернула юбочку от Бэрберри и отбросила с глаз прядь волос:

— Вы знаете о сакуре от Джины?

— Да,от Джины.

За все годы, проведенные с моей первой женой, я получил краткий вводный курс по культуре Японии. Я знал о традиции сакуры.

— Не уверен, что листочки северного Лондона подпадают под ту же категорию.

Она рассмеялась:

— Замечательные краски. Разные оттенки зеленого. Очень размытая граница между ними. Нужно только посмотреть на это другими глазами. Вы интересуетесь фотографией?

— Я? Очень даже.

— Правда?

— Конечно. Для меня это не просто снимки во время отпуска, которые за тебя проявляют в фотолаборатории. Знаете ли, фотография — это один из видов искусства двадцатого века. Э-э-э… Исключительно современное направление, которое до конца еще не исследовано.

Что это я несу? Какая чепуха! Она, наверное, подумала, что я полный идиот.

— Остановись, мгновенье, ты прекрасно, — произнесла она.

Я, должно быть, выглядел озадаченно.

— Эти слова поэта очень подходят к фотографии. Это — как смотреть на сакуру. Момент интересен тем, что длится только мгновение. Остановись, мгновенье, ты прекрасно, — она улыбнулась. — Люблю эти слова. Они так красивы.

«Остановись, мгновенье, ты прекрасно», — подумал я.

— Мне тоже нравится. — Я произнес это вполне серьезно.

Она надела крышку на объектив фотоаппарата и опять одернула юбку. Она собиралась уходить. Я попытался возобновить иссякшую беседу:

— У вас все в порядке, Казуми? Вы работаете?

— Пытаюсь. Ищу.

— Вы нашли себе жилье? Она кивнула.

— Там же, на Примроуз-Хилл. Через несколько домов от бывшего жилища Джины.

— Замечательно. Примроуз-Хилл — отличное место.

— В магазине видела Джуда Лоу с малышом.

— Повезло вам, — сказал я, хотя на самом деле подумал, что повезло Джуду Лоу. — Давно хотел спросить вас, могу ли я заказать вам сделать еще фотографии Пэта? Если вы не очень заняты. Я отметил кадры на негативах. Я точно знаю, какие снимки хотел бы.

Она кивнула головой. Эти быстрые, обнадеживающие движения.

— Я перешлю их вам.

— Или я смогу зайти к вам и забрать их.

— Или я пошлю их по почте.

— Мне не трудно. Правда.

Она смотрела на меня какое-то время, раздумывая.

— Хотите чашку чая, Казуми? За теннисным кортом есть кафе.

— Конечно. Британцы всегда хотят чаю.

— Как и японцы.

Мы пошли в сторону маленького кафе у теннисных кортов, двигаясь против потока спешащих офисных служащих. Когда мы заказали напитки, я представил себя в ее квартире на Примроуз-Хилл, увидел, как она снимает свои сапоги, а потом освобождается от юбки. Я видел это совершенно отчетливо. И мне казалось, что лучше этого нет ничего на свете. То старое ощущение, которое появлялось у меня всегда, когда что-то должно вот-вот начаться.

— Как Пэт? — спросила она.

И я за это обожал ее. Я мог обожать каждого, кто проявит заботу о моем мальчике.

— Думаю, хорошо, —ответил я. — Начал учиться в школе. Завел собаку. Ее зовут Бритни. Он приедет сюда на каникулы. Надеюсь, скоро. Мы должны это обговорить. А как вы? Нравится в Лондоне?

— Лучше, чем в Токио. Лучше, чем тогда, когда я была замужем.

Я подумал о плакавшем парне в саду у дома Джины. Какая-то часть меня не хотела об этом слышать. Терпеть не могу, когда начинают вспоминать о прошлом. Это все портит. Но Казуми хотела, чтобы я ее выслушал. А я был слишком любопытен, чтобы прерывать ее.

— Он фотограф. Достаточно известный. По крайней мере, в Токио. Он знал многих европейских фотографов: Хорста, Роберта Дуано, Алана Брукинга. Фотографов из «Магнума». Вы знаете? «Агентство Магнум»? Он был великолепен. Я работала у него помощником. Моя первая работа после колледжа. Я — как это сказать? — буквально божила его.

— Боготворила его.

— Он очень меня хвалил. Потом мы поженились, и он изменился. Хотел, чтобы я сидела дома и завела ребенка.

— Что за мужчина? Как он мог так поступить?

— Не хотел, чтобы я работала. — Она отпила чай. — Как вы и Джина.

Я не мог оставить это без ответа:

— Совсем не как мы с Джиной. Она сама захотела остаться дома и воспитывать сына. По крайней мере, сначала.

— Женатые мужчины, — произнесла она, как будто этим объяснялось все. Она встала, вынула маленький кошелечек от Прада.

— Уберите деньги. Я заплачу. Вы расплатитесь в следующий раз.

— Нет, — сказала она. — Следующего раза не будет. Я перешлю вам фотографии Пэта по почте.

***

Казуми направилась к выходу, а я смотрел ей вслед, пока она не смешалась с потоком офисных служащих. Девушка-азиатка в килте от Бэрберри.

Я крикнул ей вслед:

— Когда я вас снова увижу?!

Не оборачиваясь, она подняла вверх левую руку:

— Когда ваш палец излечится.

Я взглянул на свою руку. На безымянном пальце поблескивало золотое кольцо. Я чувствовал, что сегодня с ним что-то не так. Оно просто врезалось в кожу.

***

Я был уверен, что у Джины, глубоко внутри, осталась еще ко мне слабость. .

— Ты, чертов кретин! — набросилась она на меня, когда я позвонил. — Идиотская твоя башка. Круглый дурак. Ты хоть имеешь представление, который здесь час? Уже за полночь. Пэт давным-давно спит. Ну, ты и болван, Гарри.

— Я не с Пэтом хотел поговорить, а с тобой.

— Давай, только быстро. Я уже собиралась чистить зубы и идти спать.

— Я хочу, чтобы Пэт приехал сюда. Примерно на неделю. Дней на семь. На Пасху. Как насчет пасхальных каникул?

Я услышал, как она, закрыв ладонью трубку, сообщила Ричарду, что это звоню я. А он вздохнул, хлопнул дверью и надулся (последнее я себе представил).

— Это невозможно, Гарри.

— Почему нет?

— Потому что очень накладно для нас отправлять его туда-сюда через Атлантический океан. К тому же это нарушит его режим. И он еще слишком маленький. Кто он, по-твоему? Тони Блэр? Ему всего семь лет.

— Он будет в порядке. Для него это будет приключением. Я должен его увидеть, я не могу ждать до лета. А деньги — не проблема.

— Неужели? — Она могла быть ужасно язвительной. — Для тебя, может быть и не проблема. Но работа Ричарда в компании «Брайдл-Уортингтон» не сложилась. — Пауза. — Он уволился.

— Господи, не может же он без конца менять работу! Ему придется просто взять себя в руки и вспомнить о своих обязанностях!

Ответом мне было долгое молчание. И я догадался, что моя бывшая жена уже раньше высказала Ричарду все, что она думала, почти такими же словами.

— Значит, он сейчас безработный?

— Нет, он сейчас осматривается. Но денег на поездку у нас нет.

— Я оплачу билет. Не беспокойся об этом, Джина. Я просто хочу увидеть моего сына. Хочу, чтобы он знал, что здесь у него тоже есть какая-то жизнь. У него ведь бывают каникулы? Отправь его сюда на Пасху. В любой день.

— Я об этом подумаю.

— Пожалуйста. — Приходилось умолять ее, чтобы я мог увидеть собственного сына. Но я почему-то совершеннона нее не злился. По неясной мне самому причине я скорее испытывал чувство, похожее на жалость. — Как там у вас жизнь?

— Побережье в Нью-Ингланд очаровательно. Много исторических мест. Всякие антикварные магазинчики и рыбацкие деревушки. Все эти названия, которые напоминают детство в Англии, — Ярмут, Портсмут. Здесь, кажется, есть даже маленький Хэмптон. Все эти английские названия, Гарри.

— Звучит заманчиво. Я рад за тебя, Джина.

— Но…

— Что?

Она перешла почти на шепот, как будто разговаривала не со мной, а сама с собой:

— Здесь, где мы живем, все не совсем так. В Хартфорде не так уж замечательно. Видишь ли, это большой, уродливый город. Тут высокая преступность. И мне немного — не знаю, как лучше сказать, — наверное, одиноко. Ричард каждый день отправляется в город искать работу. Пэт в школе.

— Учится хорошо?

— Очень хорошо. Он больше не слоняется по классу во время урока.

— Это отлично, Джина.

— Но я никого здесь не знаю. Днем все расходятся, вечером сидят дома. Все не совсем так, как я ожидала.

Тут, как мне показалось, она встрепенулась, вспомнив, с кем разговаривает:

— Но мы справимся. Привыкнем, и тогда все будет хорошо.

— Послушай, отправь Пэта сюда на неделю. Он побудет с моей мамой. Ему понравится. И она будет рада.

Я ничего не сказал Джине о маме, об опухоли размером с целую планету. Те времена прошли.

— Потому что ведь никогда не знаешь, что может случиться в жизни, правда?

— Это верно, — согласилась моя бывшая жена. — Никогда не знаешь, что может произойти с жизни.

16

Если бы вы увидели, как моя мама идет по улице, то могли бы принять ее за маленькую старушку, которая отправилась покупать еду для своей кошки. И очень бы ошиблись.

Начать с того, что она терпеть не может кошек, потому что считает, будто от них происходит жуткий беспорядок (хотя, как ни странно, она всегда наклонится погладить даже самую паршивую, блохастую кошку, встретившуюся у нее на пути).

Когда вы посмотрите на мою маму, вам может показаться, что вы очень хорошо ее знаете. Но вы опять ошибетесь, потому что совершенно не представляете, что она за человек.

Я знаю о ней только кое-что.

Она считает Долли Партон величайшей певицей и убеждена, что никто не смеет смеяться над ее фигурой. Мама может смотреть любые спортивные передачи по телевизору, но предпочтение отдает более жестким видам спорта: боксу, регби, традиционному футболу. Она не сомневается в том, что ее внук является самым красивым ребенком на свете, и это мнение она считает совершенно объективным и непредвзятым.

Еще кое-что о моей маме. С тех пор как умер мой отец, она временами чувствует себя невероятно одинокой. И не имеет никакого значения количество людей вокруг нее. Она боготворила моего отца и всегда, когда думает, что ее никто не слышит, разговаривает с его фотографиями. Для нее самым замечательным способом провести день является поход на кладбище, на его могилу.

Я знаю, что своей семье и друзьям она внушает невероятное чувство любви. Ее молодые соседи, например, с удовольствием чинят ей краны, а потом долго пьют вместе с ней чай. Целая армия ее седовласых подружек постоянно приглашает ее с собой за покупками в новые магазины, а ее братья звонят ей каждый день.

Моя мама добрая, приветливая и мужественная женщина. Очень мужественная. И хотя после наступления темноты закрывает на замок входную дверь, она всегда готова дать отпор любому хулигану. Когда Пэт был совсем еще маленьким, она пригрозила надрать уши шайке подростков, которые, по ее выражению, вконец разбушевались в местном пабе, носящем название «Вкусная кухня генерала Ли».

Я тогда очень на нее рассердился. Я боялся, что они могут пырнуть ее ножом, потому что в нашем жестоком современном мире даже маленькие старушки не могут чувствовать себя в безопасности. Но сейчас я был даже рад, что она так поступила. В этом ее суть. Такова она, моя мама. И я очень горжусь ею.

Она никогда не срывалась, как мой отец. Она была терпима ко всем жизненным проявлениям и верила в доброе начало в каждом человеке. Но когда она выходит из себя, то может и сама… разбушеваться, как она выражается.

Ее любимый брат, тот, который был ближе всего к ней по возрасту, любит напоминать ей об отметине, оставшейся на пианино в доме в Ист-Энде, где они выросли. Моя разъяренная мама, когда брат довел ее до белого каления своими поддразниваниями, метнула ему в голову нож, промахнувшись всего на несколько сантиметров. Нож вонзился в пианино и завибрировал так, как это бывает только в мультфильмах. Попытка убийства собственного брата — поступок, нехарактерный для нее. Она росла тихой, застенчивой девочкой, которую в школе дразнили за небольшой дефект речи. Причем дразнили не одноклассники, а учителя. В школе Ист-Энда царили порядки, как в работном доме у Диккенса. Мама всегда утверждала, что нож просто выскользнул из ее рук, а ее брат настаивал на том, что прицел был очень точным.

В доме, наполненном мальчишками, она находилась на положении королевы. Родители в ней души не чаяли и всячески способствовали тому, чтобы она считала себя особенной и неповторимой. Ее избаловали так, как балуют единственного ребенка.

Я знаю, что маму всегда любили. Она была единственной девочкой в большой семье, а потом единственной женщиной в нашей маленькой семье, в которой воспитывался я. Именно поэтому, я уверен, ей так хорошо удавалось дарить свою любовь. Я знаю наверняка, что и Пэт, и я сам пропали бы без нее. Мне даже трудно представить, каким будет мир, если в нем не будет больше моей мамы.

Она всегда полна жизни. Больше, чем кто-либо другой из всех известных мне людей. Она любит петь и танцевать. Любит посмеяться в самые трудные моменты, причем именно в самые трудные. Мы до сих пор улыбаемся, вспоминая, как она во время похорон моего отца стукнулась головой о гроб.

Только человек, который любит людей так, как моя мама, может стать таким одиноким, как она. По вечерам она тщательно планирует, какие передачи будет смотреть. Она любит новости, документальные передачи о реальных людях, но удивленно поднимает бровь, когда показывают проколотые языки и соски в программе «Шесть пьяных студентов в одной квартире». Я знаю, что она презирает мыльные оперы, хотя в прошлом, в восьмидесятых годах, она с удовольствием смотрела сериал «Даллас». Мультипликационные злодейства тоже ее развлекают.

Ну, что еще? Ах, да.

Я знаю, что моя мама терпеть не может ходить по врачам.

***

В конце концов, Текс не повез маму в больницу. Кажется, у него что-то случилось с машиной, хотя на самом деле, я подозреваю, у него просто сдали нервы.

Мама сообщила мне, что поедет на автобусе. Я предложил отвезти ее в больницу и пойти с ней. Но она ответила, что вполне доедет и автобусом. Она не хотела устраивать шумиху. Вот так с ней всегда. Если бы Четыре Всадника Апокалипсиса ворвались к ней в сад, продираясь сквозь кусты роз, мама все равно постаралась бы не устраивать шумихи даже из такого события.

Это являлось ее особенностью — посмеяться и не устраивать шумиху. Такова была ее жизненная философия. Что-то вроде легкого стоицизма, который так трогал меня, что всякий раз хотелось обнять ее покрепче и прижать к себе.

Но сегодня не хотелось смеяться. Даже улыбаться было трудно в такие дни.

Я все-таки отвез ее в больницу. Когда она вышла от врача, я по ее виду понял, что новости плохие.

Она никак не могла понять диагноз, медицинскую терминологию и то, что какой-то твердый кусочек плоти может до неузнаваемости изменить всю ее жизнь.

Она не хотела обсуждать это в переполненной людьми приемной врача. Она ничего не сказала, пока мы не сели с ней в машину.

Мы сидели на территории бесконечной больничной автостоянки. Вокруг, как акулы, кружили машины, выискивая драгоценное место, чтобы припарковаться. Очевидно, это был день сплошных посещений.

— Посмотри, я записала это на бумажке. — Она протянула мне листок бумаги. Там было дрожащей рукой накарябано invasive carcinoma.

Что это значит? — спросил я, догадываясь о значении фразы, но с трудом веря в это.

— Рак груди, — сказала мама.

Ну, конечно. Сначала один пациент, потом другой. Самое естественное на свете, такое же, как рождение ребенка. Но почему же я чувствую, как будто мир разваливается на куски?

— Врач центра сказал, что они пока не знают, что будут делать, какое применят лечение. Очень симпатичный человек. Похож то ли на испанца, то ли на итальянца. Говорит по-английски лучше меня. Они все так, правда? Прямо сказал мне обо всем. Упомянул какие-то стадии. Это значит, что они должны посмотреть, есть ли риск распространения и насколько все поражено сейчас. Ну, ты понимаешь. У меня не было слов.

— Я говорила с медсестрой, которая занимается такими пациентами, как я. Очень приятная, чудная девушка. У нее еще нос проколотый — как это называется? — пирсинг. Она специально обучалась для того, чтобы иметь дело с больными вроде меня. Пора возвращаться, Гарри. Пойду на автобус. Не беспокойся. Я знаю, что ты занят.

Я внимательно смотрел на ее профиль, пока она разглядывала больничное здание. Это мягкое, доброе лицо, которое я знал всю мою жизнь. На нем отражались все эмоции, которые она испытывала.

Шок. Страх. Замешательство. Гнев. И даже некая мрачная веселость.

— Грэм недолго крутился вокруг. Старина Текс. Ковбой Джо из Рио-Саутэнда. Исчез быстренько, как только смолкла музыка. Вот твой отец был бы здесь, со мной. Он бы вошел ради меня и в огонь, если бы только это потребовалось. Таким уж был наш брак. Таким он и должен быть.

— Ведь есть много способов лечения, да?

Она молчала, погрузившись в собственные мысли.

— Мам? — окликнул я. — Есть много способов лечения этого, правда?

— Ах да, конечно. Очень много. Я не собираюсь сдаваться, Гарри. Многие живут с раком груди. Это не то, что с твоим отцом. С раком легких долго не протянешь. Чертов рак легких. Забрал твоего отца, но меня ему не одолеть! Чертов, чертов рак. Это просто… гадость. Извини за резкость.

— Мам?

— Что, родной?

— Я очень горжусь, что ты моя мама.

Она кивнула, взяла мою руку и сжала ее в своих ладонях. И стиснула так крепко, что я почувствовал, как ее кольцо впилось в мою кожу. Эта тоненькая полоска золота, отполированная временем.

Обручальное кольцо моей мамы.

Оно подходило ей идеально.

***

Мои родители познакомились через ее брата, того самого, в которого она со злости метнула нож, пытаясь наказать его. Он всегда был ее любимым братом.

Мамин брат и мой отец, будучи подростками, ходили в один и тот же боксерский клуб. Это происходило в то время, когда бокс был так же популярен среди мальчишек, как и футбол. Сейчас, конечно, все изменилось. Все мои коллеги по телевидению, кто когда-то занимался боксом в школе, посещали Итон.

В те времена бокс считался просто полезным-видом спорта. И после одного спарринга — дядя и отец были одинакового возраста и в одном весе, а еще они оба на год старше моей мамы — мамин брат привел моего будущего отца к себе домой в Ист-Энде, на маленькую тупиковую улицу, напоминающую по форме банджо. На этой-то улице-банджо и стоял дом, полный мальчишек, в котором жила одна девочка.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19