Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Враг мой (сборник)

ModernLib.Net / Лонгиер Барри / Враг мой (сборник) - Чтение (стр. 8)
Автор: Лонгиер Барри
Жанр:

 

 


      - Вот так полагается хранить Талман.
      С секунду я подержал книжечку, но тут же опомнился.
      - Не могу я ее принять, Джерри. Она явно дорога тебе до чрезвычайности. Вдруг потеряю?
      - Не потеряешь. Держи у себя, пока учишься. Ученику так положено.
      Я надел цепочку на шею.
      - Ты мне оказываешь немалую честь.
      Джерри слегка удивился.
      - Гораздо меньшую, чем оказываешь мне ты, заучивая родословную семейства Джерриба. В твоем изложении она звучит правильно и трогательно.
      Взяв в очаге уголек, Джерри подошел к стене. В тот вечер я выучил тридцать одну букву драконианского алфавита и дополнительно девять букв, употребляемых в литературных текстах.
      В конце концов дрова подошли к концу. Ближе к тому времени, как Заммису появиться на свет, Джерри здорово отяжелел и очень-очень недомогал, и под силу ему было разве что, опираясь на мою руку, выбираться из пещеры по нужде. Поэтому на мою долю приходился сбор дров (для чего я с помощью единственной уцелевшей палки сбивал наледь с промерзшего сухостоя), а также стряпня.
      Однажды вьюжным днем я заметил, что льда на деревьях вроде как поубавилось. По всей видимости, зима шла на убыль и дело повернуло к весне. Лед я сбивал в превосходном расположении духа, предвкушая приход весны и думая о том, что от такой новости Джерри приободрится. Зима страшно угнетала моего дракошу. Я как раз работал в лесу над пещерой (скидывал вниз охапки заготовленных дров), когда раздался вопль. Я так и застыл на месте, потом огляделся. Ничего не видно, кроме моря да льда вокруг. Тут вопль повторился:
      - Дэвидж!
      Джерри. Я выронил из рук очередную охапку дров и помчался к расселине в скале - по этой расселине пролегал кратчайший путь от пещеры к лесу. Джерри вновь завопил; тут я поскользнулся и дальше уж не бежал, а катился вниз до самого выступа, который располагался вровень со входом в пещеру. Я вихрем пронесся по проходу и наконец добрался до жилого грота. На постели, взрывая пальцами песок, корчился Джерри.
      Я упал на колени рядом с драконианином.
      - Я здесь, Джерри. Что с тобой? Что случилось?
      - Дэвидж! - Драконианин закатил невидящие глаза; некоторое время он беззвучно шевелил губами, потом испустил очередной вопль.
      - Джерри, вот я! - Я потряс драконианина за плечи. - Это же я, Джерри, Дэвидж!
      Джерри повернул ко мне искаженное лицо и с силой, какую придает нестерпимая боль, вцепился в мою руку.
      - Дэвидж! Заммис... что-то неладно!
      - Что? Чем тебе помочь?
      Джерри опять закричал, но тут же безвольно обмяк в полуобмороке. Неимоверным усилием драконианин заставил себя очнуться и притянул мою голову к своим губам.
      - Дэвидж, поклянись мне.
      - В чем, Джерри? В чем поклясться?
      - Заммиса... на Драко. Пусть предстанет перед фамильными архивами. Сделай это для меня.
      - Как тебя понять? Ты так говоришь, словно помирать собрался.
      - Собрался, Дэвидж. Заммис - двухсотое поколение... очень важно. Выведи мое дитя в жизнь на прямую дорогу, Дэвидж. Поклянись!
      Свободной рукой я утер взмокший лоб.
      - Ты не умрешь, Джерри. Крепись!
      - Полно! Взгляни правде в лицо, Дэвидж! Я умираю! Ты должен обучить Заммиса родословной Джерриба... и книге Талман, гавей?
      - Прекрати! - Осязаемой тяжестью на меня навалился панический страх. Прекрати такие разговоры! Ты ведь не умрешь, Джерри. Давай же, борись за жизнь, кизлодда ты, сукин сын...
      Джерри вскрикнул. Дышал он неглубоко, то погружался в забытье, то вновь приходил в сознание.
      - Дэвидж.
      - Что? - Я вдруг понял, что всхлипываю как маленький.
      - Дэвидж, помоги Заммису появиться на свет.
      - Что... как то есть? Ты о чем?
      Джерри отвернулся к пещерной стенке.
      - Подними мне куртку, Дэвидж. Скорее!
      Я задрал вверх куртку змеиной кожи; обнажился вздутый живот. Из ярко-красной складочки посреди живота сочилась прозрачная жидкость.
      - Что же... что я должен делать?
      Джерри учащенно задышал, потом затаил дыхание.
      - Раздвинь! Раздвинь пошире, Дэвидж!
      - Нет!
      - Сделай это! Прошу тебя; иначе Заммис погибнет!
      - Какое мне дело до твоего треклятого ребенка, Джерри? Ты лучше скажи, как спасти тебя?
      - Раздвинь пошире... - прошептал драконианин. - Позаботься о моем малыше, иркмаан. Пусть Заммис предстанет перед архивами рода Джерриба. Поклянись мне в этом.
      - Ох, Джерри...
      - Поклянись же!
      - Клянусь... - Жгучие слезы градом хлынули у меня по щекам. Джерри, закрыв глаза, ослабил хватку на моей кисти. Окаменев от горя, я опустился на колени возле драконианина. - Нет. Нет, нет, нет, нет.
      - Раздвинь! Раздвинь пошире, Дэвидж!
      Я нерешительно дотронулся до складки на животе у Джерри. Под моими пальцами пульсировала жизнь, пытаясь вырваться из безвоздушной темницы драконьего чрева. Эту новую жизнь я возненавидел, люто возненавидел треклятое отродье, как никогда ничего прежде не ненавидел. Меж тем пульсация у меня под пальцами слабела, а там и вовсе замерла.
      Пусть Заммис предстанет перед архивами рода Джерриба. Поклянись мне в этом...
      Клянусь...
      Собравшись с духом, я ввел свои большие пальцы в складку и тихонько потянул на себя. Постепенно я наращивал усилие и наконец исступленно рванул. Складка поддалась, при этом забрызгав мне куртку прозрачной жидкостью. Расширив отверстие, я увидел недвижного Заммиса, скорчившегося как бы в ванночке, наполненной жидкостью.
      Меня стошнило. Когда блевать стало нечем, я погрузил руки в жидкость и подвел их под младенца-драконианина. Приподнял его, вытер свои губы о верхнюю часть рукава, прижался губами к ротику Заммиса и раскрыл крохотные губенки. Трижды, четырежды вталкивал я воздух в легкие младенца, но вот он закашлялся, а там и закричал. Растительным волокном я перетянул две пуповины, затем перерезал их, отделив Джеррибу Заммиса от плоти бездыханного родителя.
      Занеся камень высоко над головой, я с размаху изо всех сил ударил по льду. Во все стороны брызнула ледяная крошка, обнажив темную зелень. Я опять поднял камень и опять с силой опустил, выбив изо льда другой камень. Я подобрал этот второй камень и отнес к наполовину засыпанному трупу дракошки. Дракошка, подумал я. Хорошо. Так и называй его в мыслях дракошка. Жабья рожа. Гермафродит паршивый. Враг. Как угодно называй, лишь бы заглушить боль утраты.
      Оглядев груду камней, я решил, что этого хватит для завершения похорон, и преклонил колени у могилы. Укладывая на пирамиду последние камни, не обращая внимания на мокрый снег, застывающий на змеиной коже моей одежды, я едва сдерживал слезы. Потер руки, чтоб согрелись. Весна не за горами, но слишком долгое пребывание на воздухе по-прежнему опасно. А ведь возиться с могилой драконианина пришлось порядочно. Подняв очередной камень, я уложил его на место. Он придавил кожаное покрывало, и тут я понял, что труп уже окоченел. Торопливо навалил сверху остаток камней и встал.
      Ветер едва не сбил меня с ног, я с трудом балансировал на льду возле могилы. Бросив взгляд на бурлящее море, я поплотнее запахнул на себе змеиные шкуры и глянул вниз, на каменную пирамидку. Хоть бы какие-нибудь слова высечь. Нельзя же просто предать прах земле и тут же как ни в чем не бывало сесть за обед. Нужны хоть какие-нибудь слова. Но какие именно? Я не религиозен, не был религиозным и драконианин. Что касается смерти, то его официальная философия относится к ней так же, как и моя неофициально-личная, отрицающая мусульманские услады, языческие валгаллы, христианское царствие небесное. Смерть есть смерть, конец, финал, прахом был и в прах обратишься... Но все равно нужны хоть какие-нибудь слова.
      Я сунул руку за пазуху и сомкнул ее на золотом кубике Талмана. Ощутив сквозь варежку острые углы, я с закрытыми глазами мысленно перебрал изречения выдающихся драконианских философов. Однако ничего подходящего к случаю не припомнил.
      Талман - книга о жизни. Слово талма означает "жизнь", ею-то и занимается философия дракониан. До смерти у этой философии не доходят руки. Смерть есть непреложный факт, конец жизни. В Талмане не нашлось нужных слов. Порывами налетал леденящий ветер, я зябко ежился. Мои пальцы уже успели онеметь, закоченевшие ноги пронизывала боль. Но все равно нужны слова. Однако на ум приходили только такие, о г которых откроется некий шлюз и меня всего затопит горе, горе осознанной утраты. Но все равно... все равно нужны слова.
      - Джерри, я... - Слов не было. Я отвернулся от могилы, и мои слезы смешались с мокрым снегом.
      Окутанный теплом и безмолвием пещеры, я сидел на тюфяке, привалясь к пещерной стенке. Все пытался развлечься игрой теней и бликов света, которые огонь отбрасывал на противоположную стенку. Причудливые фигуры формировались лишь наполовину и тотчас исчезали вприпляску, прежде чем я успевал сосредоточиться и толком их разглядеть. В детстве я любил всматриваться в облака, видел там всякие лица, крепости да замки, зверей, драконов, великанов. Это был мир ухода от действительности, ухода в фантазию, он как бы впрыскивал диво и приключение в скучные и размеренные будни мальчишки, родившегося в обеспеченной семье и ведущего обеспеченное существование. На пещерной же стенке мне удавалось разглядеть всего лишь некую проекцию ада: языки пламени словно лизали искаженное, гротесковое изображение осужденных грешников. При мысли об аде мне стало смешно. Ведь ад рисуется нам этаким пожаром под управлением зубоскала-садиста, облаченного в форму пожарника. На Файрине IV я твердо усвоил другое: ад это одиночество, голод и нескончаемые холода.
      До меня донеслось повизгивание, я бросил взгляд в полумрак - там в уголке пещеры был припасен тюфячок. Джерри собственноручно приготовил для Заммиса мешочек змеиной кожи и набил его шелухой от семян. Маленькое существо снова пискнуло, и я повернулся к нему, недоумевая, чего же ему надо. От страха я даже похолодел. Что едят драконьи дети? Дракониане ведь не млекопитающие. А нас на боевой подготовке всего-то и научили, что распознавать дракошек... да еще убивать их. Потом меня охватила сущая паника: что же я пущу в ход вместо пеленок?
      Дитя вновь заскулило. Я с усилием поднялся на ноги, подошел к крохе и опустился возле него на песок. Из свертка, когда-то служившего Джерри летной формой, мне замахали пухленькие трехпалые ручонки. Я поднял сверток, перенес поближе к огню и уселся на камень. Кое-как примостив сверток у себя на коленях, я осторожненько развернул его. Под желтыми, налитыми сном веками я приметил поблескивание желтых глазок Заммиса. Начиная от чуть ли не безносой мордочки и сплошных челюстей и кончая насыщенно-желтым цветом кожи, Заммис по всем статьям был миниатюрной копией Джерри, если не считать подкожного жирка. Младенец, можно сказать, оброс складочками жира. Я внимательно осмотрел его и обрадовался, увидев, что дитя нигде не напачкало.
      - Есть-то хочешь? - Я глянул Заммису в личико.
      - Гу.
      Челюсти у него были готовы к действию, и я решил, что дракониане скорее всего с первого же дня жуют твердую пищу. Я отщипнул кусочек сушеной змеятины и коснулся им губок младенца. Заммис отвернул головенку.
      - Ешь давай, ешь. Ничего лучше здесь не сыскать.
      Я опять прижал змеятину к его губам, и тогда Заммис оттолкнул ее пухлой ручонкой.
      - Ладно, проголодаешься - получишь, - уступил я.
      - Гу, ме! - Головенка покачивалась у меня на коленях, крохотная трехпалая ладошка сомкнулась вокруг моего пальца, и дитя вновь захныкало.
      - Есть ты не хочешь, пеленки менять не нужно, так чего ж тебе надо? Кос ва ну?
      Личико Заммиса сморщилось, одна ручонка потянула меня за палец, другая махнула в направлении моей груди. Я взял Заммиса на руки, чтобы завернуть, как раньше, в летную форму, а крохотные ручонки вцепились в змеиную кожу моей куртки, и дитя подтянулось ко мне вплотную. Я прижал его теснее - оно прильнуло щечкой к моей груди и тут же уснуло.
      - Вот оно что... Разрази меня гром!
      Пока Джерри-драконианин был жив-здоров, у меня и мысли не возникало о том, как я близок к сумасшествию. Мое теперешнее одиночество было сродни раку и, подобно злокачественной опухоли, питалось ненавистью: ненавистью к планете с ее нескончаемыми морозами, нескончаемыми ветрами и нескончаемой уединенностью; ненавистью к беспомощному желтокожему младенцу, который, цепляясь за меня, требовал заботы, еды и любви, хоть я и не мог дать ему ни того, ни другого, ни третьего; наконец, ненавистью к самому себе. Я ловил себя на том, что совершаю чудовищные и омерзительные поступки. Пытаясь пробить глухую стену одиночества, я, бывало, разговаривал сам с собой, кричал, распевал песни, ругался на чем свет стоит, городил вздор и вообще отводил душу как умел.
      Глаза малыша были раскрыты, он махал пухлыми ручками и гулил. Я подобрал с полу увесистый камень, проковылял в угол и занес каменную тяжесть над крохотным тельцем.
      - Мне ведь недолго и уронить эту штуковину, малыш. Что с тобой тогда станется? - К горлу подступил истерический смех. Я отшвырнул камень. - Но стоит ли пачкать пещеру? Наружу тебя! Вынесу на минутку, и тебе крышка! Слышишь меня? Крышка!
      Дитя покрутило трехпалыми лапками в воздухе, закрыло глазки и расплакалось.
      - Почему ты не ешь? Почему под себя не ходишь? Почему ничего не делаешь, что положено, только ревешь?
      Дитя заплакало еще пуще.
      - Ба! Надо было прикончить тебя тем камнем. Самое милое дело...
      Тут меня захлестнула волна отвращения к себе, я осекся, вернулся к своему тюфяку, взял шапку, варежки, шарф и полез вон из пещеры.
      Еще не дойдя до каменной загородки у входа, я съежился от колючего ветра. Выбравшись на воздух, остановился, обвел взглядом море и небо, увидел перед собой мутную панораму, выдержанную в восхитительных тонах черном и белом, сером и темно-сером. Очередной порыв ветра кинулся на меня, едва не загнав обратно в пещеру. Я все-таки удержался на ногах, подошел к кромке обрыва и погрозил морю кулаком.
      - Ну давай! Давай же, дуй, бушуй, сучье ты отродье, кизлодда! Меня ты пока не прикончило!
      Я покрепче зажмурил опаленные ветром веки, потом открыл глаза и посмотрел вниз. До ближайшего выступа - метров сорок, но, если разбежаться, это расстояние можно преодолеть. А там уж до скал, что в самом низу, останется каких-нибудь сто пятьдесят метров. Прыгай. Я попятился от обрыва. Прыгай! Конечно, прыгай! Я отрицательно мотнул головой, глядя на море: нет уж, я вместо тебя трудиться не стану! Желаешь мне погибели, так потрудись умертвить меня сам, своими силами!
      Я глянул назад и вверх - небо темнело на глазах, через час-другой весь пейзаж будет укрыт саваном ночи. Я обернулся к расселине - той, что ведет к приземистому лесу над пещерой.
      Присев на корточки у могилы драконианина, я обследовал груду камней: их уже скрепила пленочка льда. Джерри! Как же я теперь без тебя?
      Сидит, бывало, драконианин у огня, оба мы что-нибудь шьем. И беседуем.
      - А знаешь, Джерри, все это, - я приподнимаю повыше Талман, - все это я слыхал и прежде. Я-то ожидал чего-нибудь нового.
      Драконианин кладет рукоделие на колени и секунду испытующе смотрит на меня. Затем, качнув головой, вновь принимается за шитье.
      - Не слишком глубоко ты мыслишь, Дэвидж.
      - Это как же понимать?
      Джерри протягивает трехпалую ладонь.
      - Вселенная, Дэвидж, вокруг нас Вселенная - живые существа, неодушевленные предметы, всевозможные события. Не всё, конечно, одинаково, есть и различия, но Вселенная-то одна и та же, и все мы обязаны подчиняться одним и тем же законам природы. Ты об этом задумывался ?
      - Нет.
      - Вот так и надо понимать. Не слишком глубоко мыслишь.
      Я фыркаю.
      - Говорил же я тебе, что все эти мысли мне и раньше были знакомы. Стало быть, как я себе представляю, люди не менее глубоко мыслят, чем дракониане.
      Джерри смеется.
      - Из каждого моего слова ты упорно выводишь какие-то обобщения расового характера. Мое замечание относится к тебе лично, а не к человечеству в целом...
      Я сплюнул на мерзлую почву. Вы, дракошки, воображаете себя великими умниками. Ветер крепчал, в нем ощущался солоноватый привкус моря. Надвигался очередной штормяга. Небо приобретало своеобразную темную окраску, не раз вводившую меня в заблуждение: вопреки всему я воспринимал этот цвет не как черный, а как темно-синий. За воротник откуда-то скользнула сосулька.
      Что же тут дурного, если я просто-напросто я? Не всем же быть философами, жабья ты рожа! Ведь таких, как я, во Вселенной насчитываются миллионы и даже миллиарды. Если не больше. Кому какая разница, задумываюсь я над смыслом жизни или не задумываюсь? Живем - и все тут, больше мне и знать-то ничего не положено.
      - Дэвидж, ты и свою-то родословную выучил не дальше родителей, а теперь вдобавок отказываешься узнавать о своей Вселенной то, что доступно познанию. Каким же образом ты определишь свое место в жизни, Дэвидж? Где ты обретаешься? Кто ты есть?
      Качая головой, я воззрился на могилу, потом отвернулся к морю. Самое позднее через час стемнеет окончательно, и белые барашки пены станут невидимками во мгле. Я - это я, вот кто я есть. Но тот ли самый "я" занес недавно камень над Заммисом, желая смерти беспомощному младенцу? Мне прямо кишки скрутило - до того явственно почудилось, будто одиночество, отрастив клыки и когти, впилось в меня, вгрызлось и теперь высасывает жалкие остатки моего здравого рассудка. Я вновь повернулся к могиле, закрыл глаза, потом открыл. Я космоистребитель, Джерри. Разве этого мало?
      - Это твое занятие, Дэвидж, но отнюдь не ты и не то, что ты собой представляешь.
      Став на колени у могилы, я принялся было разгребать обледенелые камни.
      - Не надо, дракошка, не разговаривай со мной больше! Ты ведь мертв! Тут я умолк, сообразив, что слова, всплывшие в моем сознании и будто бы произнесенные Джерри, на самом деле почерпнуты из Талмана, но только видоизменены применительно к моим собственным обстоятельствам. Я рухнул на камни, дрожа от ветра, затем не без труда поднялся на ноги. Знаешь, Джерри, Заммис ведь ничего не ест. Вот уже трое суток подряд. Что делать? Ну почему ты ничегошеньки не рассказал мне о драконятах, перед тем как... Я закрыл лицо руками. Спокойно, парень. Не вешай носа, и тебя поместят в приличный дурдом. Ветер отчаянно давил мне в спину; я уронил руки и отошел от могилы.
      Я сидел у очага, глядя в огонь. Сквозь каменные своды пещеры вой ветра не проникал, дрова были сухие, пламя горело жарко и ровно. Я постучал пальцами по коленям, потом замурлыкал какую-то мелодию. Шум - любого происхождения - помогает отгонять гнетущее одиночество.
      - Сукин ты сын. - Рассмеявшись, я покивал головой. - Да-да, еще какой, и кизлодда ва ну, дутщаат, - Я хмыкнул, припоминая все драконианские проклятия и ругательства, которым выучился у Джерри. Их набралось порядком. Отбивая ногой такт по песку, я опять замурлыкал. Потом умолк и сосредоточенно нахмурился - стал восстанавливать в памяти слова.
      Левой, правой! Боже правый,
      Знай, кто мы такие!
      До-ре-ми, черт нас возьми,
      Космачи лихие.
      Прислонясь к стенке пещеры, я попытался вспомнить еще какую-нибудь военную песенку.
      Вы здесь в казарме, мистер Джон.
      Вы здесь солдат, а не пижон.
      Нынче война, и любовь не для вас.
      Разве что будет секретный приказ
      Ублажать подполковничьих жен.
      - О черт! - Я хлопнул себя по коленке, вообразив физиономии пилотов из нашей эскадрильи, какими они запомнились мне по казарменному уголку отдыха. До того явственно они мне представились, что прямо ноздри защекотало от перегара. Ваддик, Вустер, Арнолд, этот... как бишь его, с перебитым носом... Димирест, Кадиц. Схватив воображаемую кружку с воображаемым грогом, положенным нам по нормам довольствия, и помахивая ею в такт песне, я вновь замурлыкал:
      Мы пленного отправим в чем мама родила,
      А ежели представится нам случай,
      Врагу насыплем в задницу толченого стекла,
      Для верности заклеив-засургучив.
      Пещеру заполнило эхо разухабистой песни. Я встал, потянулся и гаркнул во всю глотку:
      - Йе-э-э-э-э-хо-о-о-о-о!
      Тут разревелся Заммис. Я подошел к тюфячку.
      - Ну что? Проголодался?
      - Анх, анх, веэ. - Дитя мотало головкой: туда-сюда, туда-сюда.
      Подойдя к очагу, я отщипнул волоконце змеятины и вернулся к малышу. Опустившись на колени рядом с Заммисом, я поднес волоконце к его губкам. Как и раньше, дитя оттолкнуло предложенную еду.
      - Это ты зря. Есть-то надо!
      Я предпринял еще одну попытку - с тем же результатом. Тогда я распеленал Заммиса и осмотрел крохотное тельце. Дитя ощутимо убавило в весе, хоть с виду и не ослабло. Что ж, я вновь запеленал младенца, встал и направился было к своему тюфяку.
      - Ту-у, веэ.
      - Чего? - Я обернулся.
      - А, гу, гу.
      Я опять подошел к тюфячку, нагнулся и поднял младенца на руки. Глазки его были открыты, он заглянул мне в лицо и расплылся в улыбке.
      - Ну что ты надо мной-то смеешься, уродец? Лучше бы на себя на самого в зеркало полюбовался.
      Заммис разразился отрывистым смехом, а после загукал от удовольствия. Я уселся на тюфяк и пристроил Заммиса у себя на коленях.
      - Гумма, бух, бух. - Ручонка ухватилась за клочок змеиной кожи, служивший клапаном на моей рубашке, и потянула его на себя.
      - Сам ты гумма-бух-бух. Так-так, а теперь мы чем займемся? Хочешь, начну преподавать тебе родословную семейства Джерриба? Все равно ты никуда от нее не денешься, рано или поздно придется зубрить, а потому можно спокойно начать хоть сегодня.
      Родословная семейства Джерриба... Единственное, за что когда-либо до небес превозносил меня Джерри, - это за добросовестное ее воспроизведение. Я посмотрел в глазенки Заммиса.
      - Настанет день, подведу тебя к архивам рода Джерриба, и ты скажешь: "Вот я стою пред вами - я, Заммис из рода Джерриба, рожденный от Шигена, космоистребителя..."
      Я улыбнулся при мысли о том, сколько желтых броней поползет кверху, если Заммис продолжит так: "И дьявольски толковым истребителем был этот Шиген, доложу я вам. Чего уж больше, мне рассказывали, как он однажды, получив серьезнейшие повреждения, успел катапультироваться, да еще перед этим сбил одного сукина сына, кизлодда, всем и каждому известного под именем Уиллис Дэвидж..."
      Я сокрушенно покачал головой.
      - Если будешь излагать свою родословную по-английски, тебя за это по головке не погладят, Заммис.
      И начал снова:
      - Наата ну энта ва, Заммис зеа доэз Джерриба, эстай ва Шиген, асаам наа денвадар...
      Восемь долгих дней и ночей я изнывал от страха, что дитя не выживет. Перепробовал решительно все подручные средства: коренья, сушеные ягоды, сушеные фрукты, вяленую змеятину - все в вареном, пережеванном и перемолотом виде. Заммис упорно воротил мордашку. Я его частенько распеленывал, но всякий раз пеленки оказывались такими же чистенькими, как и когда я впервые завернул в них младенца. Заммис убавлял в весе, зато, по-видимому, день ото дня набирался силенок. На девятый день дитя вовсю ползало по полу пещеры. А пещера, даже при горящем очаге, никогда толком не прогревалась. Я боялся, как бы младенец не простыл, разгуливая голышом, а потому облачил его в крохотные костюмчик и шапочку из змеиной кожи, собственноручно сшитые Джерри. Надев все это на Заммиса, я поставил его на пол и окинул взглядом. У малыша уже выработалась непередаваемо озорная улыбка; в сочетании с плутоватыми искрами в желтых глазенках, с костюмчиком и шапочкой она придавала Заммису сходство с эльфом. Поначалу я руками удерживал Заммиса в стоячем положении. Но малыш, похоже, вполне твердо держался на ногах, и я убрал руки. Заммис улыбнулся, взмахнул исхудалыми ручонками, потом, рассмеявшись, сделал неуверенный шажок ко мне. Я перехватил малыша, не дав ему упасть, и маленький драконианин взвизгнул.
      Спустя еще двое суток Заммис бодро ходил и совался повсюду, куда только можно. Возвращаясь в пещеру после недолгого отсутствия, я каждый раз проводил немало тревожных минут, обшаривая в поисках малыша глубинные закоулки пещеры. В один прекрасный день, перехватив Заммиса у самого выхода (малыш на всех парах мчался наружу), я решил, что с меня довольно. Смастерил из змеиной кожи шлейку, снабдил ее длинным поводком из той же змеиной кожи, а свободный конец поводка прикрепил к выступу скалы над своим тюфяком. Заммис по-прежнему совался повсюду, но теперь его по крайней мере можно было без труда разыскать.
      Минуло четыре дня с тех пор, как дитя выучилось ходить, и вот теперь оно попросило еды. Пожалуй, во всей Вселенной не найдешь детишек удобнее и практичнее драконианских. В течение трех или четырех земных недель драконята существуют за счет подкожных жировых отложений, и все это время у них отсутствуют естественные потребности. А вот научившись ходить и, стало быть, обретя возможность добраться до какого-либо обусловленного, взаимоприемлемого местечка, они начинают испытывать голод и жажду, а также выводить из организма отходы жизнедеятельности. Один-единственный раз показал я малышу, как надо пользоваться мусорным ящичком, который я специально на такой предмет изготовил, и второго раза уже не понадобилось. После пяти-шести уроков Заммис самостоятельно снимал и надевал штанишки. Следя за тем, как растет и обучается маленький драконианин, я понемногу начал понимать тех ребят из нашей эскадрильи, которые изводили друг друга да и всех окружающих - бесчисленными фотокарточками омерзительных малюток, причем каждый снимок сопровождался тридцатиминутными россказнями-пояснениями. Еще до того, как начал таять лед, Заммис заговорил. Я приучил его звать меня дядей.
      Тот сезон, когда тает лед, я за неимением лучшего термина окрестил весной. Много воды утечет, прежде чем зазеленеет низкорослый лес и змеи рискнут высунуться из ледовых нор. Небо по-прежнему было затянуто вековечной пеленой злых студеных туч, по-прежнему мела снежная крупка, решительно все обволакивая скользкой твердой глазурью. Однако на другой же день глазурь таяла, а теплый воздух пробивался в глубь почвы еще на один миллиметр.
      Я понял, что теперь самое время заготовлять дрова. В канун зимы мы с Джерри не сумели заготовить впрок достаточное их количество. Быстротечное лето придется посвятить сбору и заготовке продуктов на следующую зиму. Я надеялся соорудить более прочную дверь у входа в пещеру и поклялся себе, что изобрету какую-никакую домашнюю сантехнику. Как ни говори, а снимать штаны на морозе в разгар зимы - удовольствие ниже среднего, да вдобавок опасное. Вот чем была у меня забита голова, когда я, развалясь на тюфяке, глядел, как сквозь щель в кровле улетает дым очага. Заммис в каком-то из закоулков играл в камешки, которых я ему насобирал специально для забав, а сам я, должно быть, задремал. Проснулся я оттого, что малыш тряс меня за руку.
      - Дядя!
      - А? Что, Заммис?
      Я повернулся на бок - лицом к маленькому драконианину.
      Заммис поднял свою ладошку, растопырив пальчики.
      - В чем дело, Заммис?
      - Смотри. - Дитя показало мне все три пальчика поочередно. - Один, два, три.
      - Ну и что?
      - Смотри. - Схватив мою ладонь, Заммис оттопырил мне пальцы. - Один, два, три, четыре, пять!
      - Значит, ты научился считать, - кивнул я. Драконианин нетерпеливо отмахнулся кулачком.
      - Смотри. - Дитя схватило мою вытянутую руку, а свою положило поверх. Другой ручонкой Заммис показал сперва на свой палец, потом на один из моих: - Один, один.
      Желтые глазенки воззрились на меня вопрошающе, стремясь убедиться, все ли я понимаю.
      - Так.
      - Два, два, - вновь показало дитя, подняло на меня глазенки, затем перевело взгляд мне на руку и опять показало: - Три, три. - Потом малыш схватил два моих лишних пальца. - Четыре, пять! - Он выпустил мою руку, затем ткнул себя в ладошку - Четыре, пять - где?
      Я тряхнул головой. Заммис, которому и четырех земных месяцев не сравнялось, частично уловил разницу между драконианами и людьми. Человеческий детеныш начинает задавать подобные вопросы лет... ну, не знаю, лет в пять, шесть, семь. Я вздохнул.
      - Заммис!
      - Да, дядя?
      - Заммис, ты драконианин. У всех дракониан на руке только три пальца. - Я поднял правую руку и пошевелил пальцами. - А я человек. У меня их пять.
      Я мог бы поклясться, что глаза ребенка наполнились слезами. Заммис вытянул свои ручонки, поглядел на них, качнул головой.
      - Вырасти четыре, пять?
      Я сел лицом к малышу. Заммис не мог взять в толк, почему у него отсутствуют целых четыре пальца.
      - Слушай-ка, Заммис. Мы с тобой разные... разные существа, понимаешь?
      Заммис затряс головой.
      - Вырасти четыре, пять?
      - Нет, не вырастут. Ты ведь драконианин. - Я стукнул себя по груди. А я человек. - Впрочем, такое объяснение ни к чему не приведет. - Твой родитель, тот, что дал тебе жизнь, был драконианин. Понял?
      - Драконианин. Что это - драконианин? - нахмурился Заммис.
      Меня так и подмывало прибегнуть к старому доброму спасительному приему "вырастешь - узнаешь". Однако я не пошел по пути наименьшего сопротивления.
      - У дракониан на каждой руке по три пальца. У твоего родителя было на руках по три пальца. - Я поскреб бороду. - Мой родитель был человеком и имел на каждой руке по пять пальцев. Вот почему у меня на руках тоже по пять пальцев.
      Опустившись коленями на песок, Заммис принялся изучать собственные пальцы. Посмотрел на меня, на свои ладошки, опять на меня.
      - Как это - родитель?
      Тут уж я принялся изучать малыша. У него не иначе как кризис становления личности. Единственное разумное существо, им когда-либо виденное, - это я, а у меня на каждой руке по пять пальцев.
      - Родитель - это... такая штука... - Я опять поскреб бороду. - Вот смотри сам: все мы откуда-то беремся. У меня были мать и отец - два разных человека, они и подарили мне жизнь; так получился я, понял?
      Заммис окинул меня взглядом, в котором ясно читалось: что-то ты больно много о себе разболтался.
      - Это трудно объяснить, - вздохнул я. Заммис ткнул себя в грудь.
      - А моя мать? Мой отец?
      Я развел руками, уронил их на колени, поджал губы, почесал бороду - в общем, тянул время как мог. А Заммис ни на миг не отводил от меня немигающих глаз.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40