Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ключ дома твоего

ModernLib.Net / Отечественная проза / Гусейнов Рагим / Ключ дома твоего - Чтение (стр. 17)
Автор: Гусейнов Рагим
Жанр: Отечественная проза

 

 


На этот раз в действиях Шахсуварова была какая-то скованность. Как посторонний наблюдатель, с удивлением наблюдал он за происходящим, слушал показания свидетелей, разглядывал место происшествия, но ни одного вопроса не задал, чем удивил не только Гейдарова, но и многих своих коллег, посчитавших это за потрясение испытанное им, ведь убитый был как-никак сотрудником его отдела.
      Отдельная группа подняла все дела, какие он вел за последние несколько лет, надеясь хотя бы там отыскать какой-то след, который помог бы приоткрыть завесу этого убийства.
      - О чем так задумались, товарищ майор? - спросил Гейдаров Щахсуварова, когда они вышли у здания управления.
      - Да так, о своем. А что, так заметно?
      - Очень, товарищ майор.
      - О жизни думаю, Али, о жизни.
      - А что о ней думать. Пока она есть, надо жить, а когда ее нет, то ничего нет, и не может быть. И не надо об этом думать.
      - Может, ты и прав. Не дано человеку судить о жизни. Она сама решает, кому куда идти.
      - Значит, нам не дано право выбора?
      - Нет, выбор всегда за нами.
      - Как это?
      - Жить по совести, - вот наш выбор.
      И Шахсуваров оставив лейтенанта в дежурной части, повернул налево в коридор, что упирался в лестницу по которой попасть в его кабинет на втором этаже было намного ближе.
      ...
      Через два часа полковник Багдасарян, на несколько минут заскочивший к себе домой, переодевшись в свежую рубашку, тоже прибыл в управлении. Ему уже доложили, что вчера капитан Саркисян, неожиданно прервав свой отпуск, вдруг появился в управлении, ходил по этажам и был в весьма хорошем настроении.
      - Кто был вчера дежурным в приемной? - хмуро спросил он. Смерть Гургена выбила его из колеи, значительно ослабив его позиции. Он был фактически его глазами и ушами в этом здании, еженедельно докладывая все обо всех.
      - Сейчас выясню.
      Через несколько минут дежурный доложил:
      - Лейтенант Гейдаров, стажер.
      - Вызовите.
      Вошедший молодой человек, был ростом высок и, хотя Багдасарян всегда своим ростом гордился, был с ним вровень. И от этого настроение у него еще больше испортилось, с завистью глядя на статную фигуру вошедшего, он сравнил ее со своей, с выступающим брюшком, и сравнение это было не в его пользу.
      - Вы вчера были в приемной?
      - Так точно.
      - Капитан Саркисян не заходил?
      - Заходил, товарищ полковник. Вас спрашивал.
      - И что?
      - Обещал снова зайти в понедельник.
      При этих словах полковник вздрогнул и зло посмотрел на Гейдарова, который стоял прямо, не шелохнувшись. "Издевается, что ли ?", подумал Багдасарян и хотел его отдернуть, но потом, немного подумав, передумал и спросил:
      - Мне ничего он не передавал? - черные зрачки из под густых бровей прямо впились в глаза Гейдарова.
      - Никак нет, - четко отрапортовал лейтенант, не отводя взгляда.
      И тогда Багдасарян опустив голову, отвернулся.
      Не мог он знать, что два часа назад, расставшись с Шахсуваровым, лейтенант Гейдаров быстро поднялся в комнату для стажеров и, вытащил из кипы бумаг, что лежали в папке у него на столике, запечатанный конверт, который ему вчера передал капитан Саркисян. По дороге, он несколько раз хотел сказать майору Шахсуварову о нем, но что-то останавливало его. Он чувствовал, что разгадка смерти капитана может быть в этом письме и по молодости, чувство азарта взяло вверх. Самому захотелось распутать загадочное убийство. Сегодня, в воскресенье, в помещение стажеров, кроме него никого не было. Тщательно закрыв изнутри дверь на ключ, он надорвал конверт и начал читать.
      Столько злобы, ненависти, подозрения ему еще видеть не приходилось. Письмо, казалось, было пропитано ядом, каждое слово, каждая буква его буквально изливала поток грязи, всячески порочила Шахсуварова, его семью. " А может это он и убил Гургена?" - промелькнула у него в голове. Али встал и зашагал из угла в угол, анализируя факты. Да, Шахсуваров сегодня был сам не свой, смотрел, слушал, но вопросов не задавал, и вообще, в поведении его многое было странным. Но тут же Али отогнал эту мысль, не вязался образ Шямсяддина с обликом убийцы из-за угла, " Шахсуваров застрелил бы его открыто", сказал себе Гейдаров. "А насколько факты, изложенные в письме, правдивы?", и сам же себе ответил, " может, на все сто". В порыве, он вышел в коридор, спустился по лестнице на второй этаж и тут, словно нарочно, столкнулся лицом к лицу с Шамсяддином, который закрывал дверь своего кабинета на ключ.
      - Вы ко мне? Что это у вас? - кивнул он на письмо, что держал Али в руке.
      - Нет, - замешкался Али, быстро пряча письмо в карман. - Это не вам.
      Он сам не знал, почему спустился сюда, что хотел спросить, просто ему надо было видеть Шямсяддина. Мысли путались, ему хотелось письмо не прятать, а наоборот, показать его и посмотреть на реакцию майора. Тогда Али все было бы ясно, но, увидев ясные глаза Шамсяддина, он отказался от своего намерения.
      ...
      "Если Шахсуваров не убивал, хотя мотивы для этого у него имеются, тогда кто? Другой, у которого не менее веские причины? А верю ли я в то, что Шахсуваров не виновен, или все таки это он?" в сотый раз задавал себе вопрос Гейдаров. "Тогда что, случайное совпадение? То, что случается один раз в жизни?" Много раз слышал Гейдаров в прошлом от разных людей рассказы и воспоминания о случаях, когда не силы людские, добрые ли или наоборот, а сама судьба выносит свое заключение и реальным становится то, о чем и не мог помыслить человек мгновение назад. В эти мгновения многие поворачиваются к Богу, ибо ничем иным не могут объяснить происходящее. Все это промелькнуло у него в голове, и вместе с этим прозвучал вопрос и о его роли в этой истории. Ведь не случайно он, молодой стажер, оказался в эпицентре этих событий, и хотя суть их ему известна не была, он явственно понял: от его решения зависит многое, если не все. Казалось, сама судьба поставила его перед выбором, и от этого выбора будет зависеть вся его дальнейшая жизнь. И вспомнилось ему тогда последние слова майора Шахсуварова сказанные им час назад : "Жить по совести, - вот наш выбор".
      ...Мелко разорванные листки сгорали быстро, обугливаясь и сгибаясь. И вскоре в пепельнице остался небольшой бугорок бурого пепла. Вымыв пепельницу, он насухо вытер и положил ее обратно на место. Только после этого Гейдаров долго и тщательно вымыл руки, дважды намылив их, словно коснулся ими чего-то грязного.
      Глава четырнадцатая
      Мы не вправе оценивать прошлое, если сами были его участниками, потому что не гарантированы от проявления субъективизма. Все наши действия оцениваются через призму личных воспоминаний, чувств, слов и действий. Мы видим события с той точки, где находились в тот момент, и как бы трагично или героически все не сложилось, это будет страх, поражение или победа одного и никогда оно не станет историей. Редко кому удается приподняться над всей исторической панорамой, и тогда он, забывая о себе, видит, как творится История, и действия, муки, радости и даже сама смерть каждого из его участников складываются в его разноцветную мозаику. И восторгаются все, глядя на них, но только не сами участники, ибо для них каждое сражение остается в памяти лишь тяжелой работой, ранениями и смертью товарищей, криками ужаса перед занесенным над ними штыком, который каким-то чудесным образом проскальзывает мимо, а ты, к счастью, не промахиваешься и бежишь дальше, еще не понимая, что остался жив, и на этот раз он, а не ты остается лежать там, в овраге. Но если вначале ты радуешься лишь тому, что остался жив, постепенно, осознавая, что тебе пришлось заплатить за эту победу, ты замыкаешься и уже подругому светит для тебя солнце и другими красками окрашиваются дни.
      ...
      Когда до Фархада Велиева дошло, что руки у него больше нет, он вначале не поверил. Как то нереально это казалось. Как это нет, ведь он ее чувствует. И правда, первое время, ощущения наличия руки были столь живыми, что несколько раз, особенно спросонья, хотел он протянув руку, взять со стула часы, и потянувшись, вдруг словно проваливался в пустоту. Он просыпался, и охватывало его в этот миг отчаяние от того, что это был лишь только сон, в котором он, высоко подняв на руках Иду, кружил с ней по комнате. А она, испуганно крича и смеясь одновременно, крепко прижималась в нему, обхватив обеими руками за шею. В эти мгновения отчаяние охватывало его, и только отсутствие под рукой оружия, которое Габриэлла заблаговременно надежно спрятала, не давали ему возможности осуществить задуманное. Лечение его шло успешно, видимо молодой организм, победив смерть, теперь добивал остатки. Линия среза на руке затянулась мягкой розовой тканью, и уже не кровило. Деревня, в которую привез их старик, была столь маленькой и так высоко в горах, что несмотря на близость города, власти здесь никакой не было. Всем, как всегда, управлял Дон Села, местный помещик, чьи родственники правили этим селом уже триста лет и никто, не знакомый с местными порядками, не смог бы упрекнуть его в чем то неблагородном. И одевался он как все, ничем не выделяясь. В первый же день, как только старый Хосе вернулся, Дон Села пришел в его дом. За ним пришли еще несколько мужчин. Сели они во дворе, под маслиной. Хосе рассказал им все, и как нашел могилу сына, как встретил Габриэллу и что на самом деле происходит вокруг. Рассказал так, как все сам понимал и поняли все, что война это зло. А потом женщины, подавив в себе горе, что вошло в их дом, принесли и положили на стол кувшин вина, свежеиспеченный хлеб, большую головку овечьего сыра и зелень. Молча пили мужчины, все больше и больше замыкаясь в себе, ибо у каждого был кто-то, о котором не было вестей.
      ...Говорят, человек привыкает к своему увечью и забывает о нем, и забыв начинает жить полной жизнью, может быть это и так, но для Фархада это успокоение не наступало долго. Он уже несколько раз один, без помощи кого-либо, выходил из дома, шел по единственной улочке села к центру, где на небольшой площади располагались старая церквушка с колокольней, а напротив нее таверна, в которой помимо четырех столов, стоявших внутри, еще три были выставлены на улице. Вскоре Фархад уже знал многих завсегдатаев этой таверны и часто во время своей прогулки присаживался за один из столиков рядом с кем-нибудь и просто слушал их неторопливое повествование. Слушать он умел и переживал искренне, и это очень скоро отметили многие, с удовольствием приглашая его к себе за столик. Но не пил с ними Фархад, не любил он этого, просто ставил рядом с собой кружку светлого, легкого вина, и поднимал вместе со всеми, но лишь почувствовав на губах кислый, пьянящий запах, ставил его обратно на стол. В деревне такие таверны - это больше, чем место, куда люди приходят поесть; сюда собираются, чтобы обсудить многие важные события, услышать что-нибудь, поделиться своими думали, радостью и горем. Здесь все делится поровну и каждый уносит с собой его частичку, и оттого горе становится не столь тяжелым, а счастье, наоборот, наполняется до краев любовью окружающих.
      В ту ночь, когда Фархад снова захотел жить, на небе ярко сияло луна. Вокруг было столь светло, что Хуанито, хозяин таверны, выставив на улицу еще два дополнительных столика, ни на одном из них не зажег фонаря. Все столики были полны, за каждым шла тихая беседа, Хуанито и его младший сын обходили всех, постоянно наполняя опустевшие кружки. Но вскоре замолкли все, слушая тишину, нарушаемую лишь звуками, которые днем не слышны. Вот хлопнула крыльями ночная птица, застрекотала вдруг что-то в траве и так же внезапно замолкла, а за соседним столиком кто-то переставил стул, и когда садился, он заскрипел под его тяжестью, и все повернули головы в его сторону, и от этого человек тот, засмущавшись, еще больше заерзал и еще более жалобно заскрипел под ним злополучный стул.
      И тогда старый Сантьяго потянулся за гитарой, и в звуки ночной тишины ворвались чарующие аккорды музыки. Просто странно, как эти узловатые, грубые пальцы, притронувшись к струнам, могли извлекать из них эти звуки. Они летели по ним едва касаясь, не видно было ни струн, ни пальцев а испод них на слушателей, с каждой минутой усиливаясь, мощным потоком изливалась музыка, и вот она закружилась между столиками и связала всех в один волшебный клубок. А потом, когда музыка на мгновенье замолкла, в ее стройные ряды ворвался перестук каблучков. И все с удивлением увидели женщину, закружившуюся в танце, в такт отстукивая ногами по каменным плитам, все ускоряя и ускоряя темп, так, что Сантьяго теперь едва поспевал за ней. И когда, казалось уже, этому танцу не будет конца, и все затаив дыхания, зачарованно глядели на это чудо, они оба остановились. И словно по договоренности с трех сторон одновременно зажглись фонари и ярко осветили Габриэллу, стоявшую посредине, словно птица, подстреленная на взлете. Пораженный стоял Фархад, глядя на эту красоту, словно впервые увидел ее. И она увидела эти глаза. И тогда голова ее опустилась, чтобы никто не видел ее слез.
      Когда за столиками снова разгорелся очередной спор, Фархад ушел. В последнее время, по вечерам, он часто уходил за деревню, и там, сидя на большом валуне, под криво растущем деревом, долго смотрел вдаль и курил. И сейчас он пришел сюда. Никто его не тревожил и поэтому голос Габриэллы, застал его врасплох:
      - Эрик, о чем ты думаешь?
      - Габриэлла? Я не слышал, как ты подошла.
      - Почему ты ушел? Тебе не понравился мой танец?
      - Это было дивно. Я такого никогда не видел.
      - Тебе правда, понравилось?
      - Да, очень. А ты, давно здесь стоишь?
      - Нет, но давно слежу за тобой. Знаю, что часто ты приходишь сюда и куришь, о чем-то постоянно думая.
      - Зачем?
      - Что зачем ?
      - Зачем следишь за мной?
      - Мне больно смотреть на тебя. Зачем ты себя так казнишь?
      Не знал Фархад, что сказать ей, а Габриэлла продолжала.
      - Ты думаешь, ты один такой, посмотри, сколько вокруг таких как ты. Это война, будь она проклята, и не надо роптать на судьбу. Еще не известно, что тебя ждет впереди, может перед тем, что тебя ждет в будущем, день этот покажется счастьем. Поэтому, пока не накликал беды, принимай все как дар небес и благодари день сегодняшний.
      - О чем ты говоришь, Габриэлла? Ну кому я сейчас нужен такой? Зачем мне жить после этого?
      - У тебя бог отнял руку, но сохранил разум, а это важнее. И ты мужчина, не забывай об этом. Ты в ответе перед своей женщиной, и не подобает тебе сомневаться. Мы, женщины, сразу чувствуем нерешительных, и поверь мне, им это не прибавляет уважения.
      - Тяжело мне, Габриэлла, - наконец, после долгого молчания, промолвил Фархад, не глядя на Габриэллу.
      - Всем тяжело, но ты командир, и не подобает тебе говорить об этом.
      - Какой я командир? Только двое нас и осталось, а где остальные? Плохой я командир, если не уберег их.
      - Тебе не в чем упрекать себя Эрик, это судьба. И не тебе, судить о ней. Мы не правим судьбой, мы ее фигуры, и она нас переставляет.
      - Ты говоришь, как колдунья.
      - А я и есть колдунья, у меня мать была цыганкой. Разве не видел, как я вас всех околдовала в танце?
      - Точно, околдовала, - улыбнулся Фархад припоминая, как зачарованно, разинув рты, взирали на нее мужчины. - И гадать умеешь?
      - Умею. Только тебе гадать не буду, - ответила она серьезно.
      - Почему?
      - Не надо тебе это. Я и так знаю о тебе все.
      - Что ты знаешь?
      - Что любишь ты ее. И она тебя любит. Боишься теперь к ней вернуться таким, без руки. Но напрасно. Не заметит она этого. Поверь мне.
      - Откуда ты знаешь?
      - Я знаю. Ты сильный, и одной рукой ты обнимешь так, как не обнимет ее никто другой. Для женщины главное полюбить мужчину, и тогда каждое его прикосновение для нее радость, и не думает она ни о чем другом.
      И пока Фархад думал над этими словами, Габриэлла вдруг прильнула к нему и, обняв, крепко поцеловала его в губы. Это было неожиданно, и Фархад от неожиданности опешил. Долгим был этот поцелуй, горячим, сладким, каким могут целовать женщины, познавшие любовь. Зря мужчина думает, что он в любви что-то решает, - миром правит женщина. И понимает он ее настолько, насколько она позволяет ему это. Даже отдаваясь ему, она остается неразгаданной тайной. Напрягшееся вначале тело Фархада постепенно стала расслабляться, и внезапно горячая волна желания охватила его. Крепко прижал он Габриэллу к себе и покрывал поцелуями ее прекрасное лицо, глаза, шею. Утонул он в ее волосах, и она, счастливая, смеялась, громко, открыто, обнажая жемчужины зубов, сверкавших под лунным светом, но предательские слезы текли из ее глаз по щекам к подбородку, и Фархад чувствовал их солоноватый привкус у себя на губах. И когда в сердцах у них, казалось, снова начала играть музыка, что недавно уже звучала в таверне, Габриэлла внезапно отстранилась от опьяневшего Фархада.
      - Все, хватит, перестань, - оттолкнула она его, и видя, что он снова потянулся к ней, добавила, - я свое получила сполна. Теперь ты свободен и... возвращайся.
      - Куда?
      - Туда, к ней. К той, которая ждет тебя.
      - А ты?
      - А я останусь. Здесь.
      Ошалело смотрел Фархад на Габриэллу и молчал. Ни одна мысль не промелькнула у него в голове, ни о чем он не думал, стоял и смотрел, как она, отвернувшись приводила себя в порядок и ничего не понимал. А Габриэлла повернулась и встретившись с его взглядом, виновата улыбнулась.
      - Почему ты это сделала? -одними губами спросил Фархад.
      - Я люблю тебя. - И видя, что Фархад покачал головой, отрицая это, повторила, - правда люблю. А теперь я знаю, и ты мог бы полюбить меня.
      Фархад молчал, не зная, как назвать то, что бушевало сейчас в его душе. Любовь это или страсть одинокого мужчины? И кто отличит их? А разве то, что на время, на час или мгновение охватывает мужчину и женщину по отношению друг к другу, не достойно человека? Разве не прекрасны они оба, плененные огнем страсти, когда забывают они о войне, страданиях и разлуках, о своих увечьях и потерях, когда снова в их сердцах поет весна? И судить их никто не вправе, ибо правда сама на их стороне.
      - Ты никогда меня не забудешь. Я знаю.
      Фархад молчал, еще не осознавая, что случилось, но уже знал знал, что и на этот раз Габриэлла была права, это то, что навсегда теперь останется с ним. Отныне это его история. Бывают моменты, события, которые человек может прожить и в один день, и в несколько часов, но жить в них он потом будет вечно, время от времени возвращаясь к ним, думая о них, споря и оценивая свои в тот день поступки и слова.
      - Так будет лучше, поверь мне.
      И в следующий миг Габриэлла, повернувшись, так же быстро исчезла, как и появилась. Больше ни разу они не говорили на эту тему, а через два месяца, наладив через знакомых крестьян связь с республиканскими войсками, Фархада решили переправить в город.
      Прощаться с ним пришли почти все жители села, а старый Хосе, в чей дом они приходили, принимал гостей так, словно это его сын уходил снова на фронт. Последней к Фархаду подошла Габриэлла и слегка коснулась его щеки губами, но обжег его этот поцелуй, и еще долго чувствовал он ее огонь.
      ... А еще через месяц он отплывал вместе с несколькими сотнями испанских детей, многие из которых лишились в этой мясорубке родителей на пароходе в Одессу. И когда Испания - его боль и страдания, его любовь и радость, осталась за горизонтом, Фархад заплакал.
      Глава пятнадцатая
      Когда поезд остановился на станции Хачмаз и Фархад понял, что до Баку осталось всего несколько часов, слабость охватила все его тело. Страх сковал его мышцы и хотелось ему выскочить тут, на незнакомом перроне, тут, где его никто не знает и не ждет, только бы отдалить тот миг, когда ему предстоит увидеть глаза матери, глаза Иды. Нет, он не сомневался, что они будут счастливы увидеть его живым, и его увечье они просто не будут замечать, всячески подбадривая его. Но этого он и боялся больше всего, что они будут относиться к нему как к больному, улыбаться в глаза и тихо вздыхать за спиною. Поэтому и телеграммы он им не послал о своем возвращении, чтобы они, чего доброго, не вздумали вдруг его встречать. А так у него всегда будет свободное время, чтобы все снова передумать, все взвесить и рассудить. Но он еще раз ошибся. На вокзале его ждали. Он их сразу узнал, еще издали. Шамсяддин Шахсуваров, начальник его отдела и два молодых офицера из их управления стояли в стороне от толпы встречавших прибывший состав, как раз там, где в соответствии с правилами и должен был остановиться восьмой вагон, в котором ехал Фархад. Рядом с ними он увидел свою мать и сердце его больно кольнуло, и если бы не окно, он бы сейчас, не дожидаясь остановки, выпрыгнул. В этот момент он забыл, что одной рукой сохранять равновесие было бы тяжело и он наверное упал бы, но какое это имеет значение, когда ты видишь мать, о которой не думаешь живя рядом и о которой не забываешь вдали. Наконец, поезд остановился, наполнив вокзал клубами пара, и пока он не рассеялся, Фархад был уже на перроне. Вещи ему мешали, и он побросал их там же, у вагона, и побежал к матери. Потом сквозь слезы он мутно различал лица друзей. Они что-то говорили ему, обнимали, стараясь осторожно касаться пустого рукава, заправленного за ремень и... плакали. Иногда он оглядывался, словно ища кого-то глазами, но вокруг он видел лишь незнакомые лица, с любопытством разглядывающие молодого, но почти седого, однорукого капитана.
      По дороге домой, Фархад несколько раз пытался, спросить об Иде, но что-то удерживало его. Но чтобы как-то начать разговор, он спросил Шямсяддина:
      - Как дома, все в порядке?
      - Да, спасибо. Лейли вышла замуж.
      - За Гудрята?
      - Да, неделю назад.
      - Ну, отлично! Поздравляю! Счастья им! Свадьба здесь была?
      - Нет, в Вейсяли.
      - Ну, как прошло?
      - Не знаю. Меня не было.
      - Что так?
      - Дела, сам понимаешь.
      - Молодожены уже вернулись?
      - Нет, еще. Завтра вернется Айша. А дети и молодые пока в деревне.
      Машина повернула на набережную. Проезжая мимо здания Управления, она остановилась Шямсяддин и молодые офицеры вышли, оставив в машине Фархада и его мать.
      - Вы езжайте домой, Коля сегодня в твоем распоряжении, - кивнул он в сторону шофера, - куда надо отвезет.
      - Куда вы? Прошу, поехали все вместе, - горячо попросил Фархад.
      - Мы зайдем позже, вечером, - как-то робко ответил Шямсяддин. "Что-то не так, - подумал Фархад,- почему он сказал зайдем, а не отпразднуем?", и тоже вышел из машины.
      - Мама, ты поезжай домой одна, я приду скоро.
      - Но, сынок, отец болен, ждет тебя.
      - Успокой его, я приду с ребятами.
      ...
      В Управлении его узнавали все, по одному подходили, жали руку, обнимали, говорили нужные в этом случае слова, и у многих в глазах были слезы. Мужские слезы бывают не от боли и страха, а часто от вида незащищенной красоты, хрупкости и слабости. Глаза их, сухие в минуты опасности, наполняются влагой при виде младенца, уснувшего на груди матери и тихо посапывая сосущего палец вместо соски.
      Они все вместе шли к парадной лестнице, и проходя мимо доски объявления Фархад внезапно остановился. Справа от нее в углу стояла тумбочка, задрапированная черным бархатом. На ней, в траурном обрамлении стояла чья-то увеличенная фотография, а рядом в вазе, стоявшей на полу, красные гвоздики. Фархад вначале не узнал его и только подойдя с удивлением прочел : " ... в неравной борьбе с врагами Советской власти, пал славный защитник его идеалов, наш боевой друг Гурген Левонович Саркисян...". На фотографии, которую скорее всего взяли из личного дела, Гурген выглядел значительно моложе, но страх, который всегда был в его глазах, читался и на этой фотографии.
      - Когда его, - спросил Фархад, кивая на фотографию. В сердце у него ничего не шелохнулось, с Гургеном он никогда близок не был.
      - Дней десять назад. Нашли у дома.
      - Застрелили?
      - Нет, два ножевых ранения и оба в сердце. Работали профессионалы.
      - А мотив?
      - Глухо, никаких концов.
      Все молча двинулись дальше, и когда поднялись на второй этаж, Фархад, повернувшись к Шямсяддину вдруг сказал:
      - Я его видел в последний раз, как раз перед отъездом. Мы тогда были с Идой ...- но не договорил, увидев как Шямсяддин остановился. Он тоже остановился.
      - Что встали, пошли, - позвали их сверху.
      - Вы идите, мы сейчас, - сказал им Шямсяддин и когда они остались одни тихо сказал:
      - Ида погибла, - и потом, глядя прямо в глаза окаменевшего Фархада добавил: - год назад.
      ...
      По-разному люди воспринимают печальное известие. У Фархада на лице не дрогнул ни один мускул. И сердце не затрепетало. Просто он поежился, словно северный ветер ворвался в него и пронесся по артериям, остужая кровь. Ни слова больше не спросил он, постоял, потом спустился и вышел, забыв закрыть за собой входную дверь. Шямсяддин не пошел за ним, не мог, не знал он, что говорить, да и нужны ли в этом случае какие-то слова, как успокоить, и возможно ли тут какое успокоение.
      В тот же день он пришел в дом Исаака Самуиловича и, звоня в дверь, все еще надеялся на чудо. Ждал, что Ида сама откроет дверь, и все, как кошмарный сон улетучится, но дверь открыла Инесса Львовна, и застыла на пороге. Она не кричала, из открытого рта ее вырывались хриплые гортанные звуки, но это было страшнее, чем, если бы она зарыдала. И понял Фархад, что чуда не случится. Потом они долго сидели и говорили, точнее, говорила Инесса Львовна, а Фархад только слушал и курил...
      ...Теперь он стал часто приходить в этот дом. Для Инессы Львовны он теперь стал единственным успокоением, человеком с которым она могла без устали говорить о дочери. Лишь однажды, он удивился, когда услышал, что Ида узнавала о нем через какого-то человека из их управления.
      - Ида узнавала обо мне?
      - Да, я не помню подробности, Ида особо не рассказывала. Она сказала, только, что с этим человеком ее познакомил ты.
      - Она виделась с этим человеком?
      - Кажется, да. Точно, один раз точно помню, виделась. Я даже спросила ее об этом.
      - Кто это был? - медленно спросил Фархад.
      - Если не ошибаюсь, его звали Гурген. Ты его знаешь? - и видя как побледнел Фархад, добавила: - Он с вами работает?
      - Его убили месяца два назад.
      - О, Боже, - в ужасе отшатнулась Инесса Львовна, а Иссак Самуилович, неизменно участвующий на этих встречах, но большей частью молчавший и тихо, украдкой вытиравший большим батистовым платком с глаз набежавшие слезы, при этих словах встал, и тяжело опираясь на костыль, медленно вышел из гостиной в свой кабинет.
      Глава шеснадцатая
      Весь год, что прошел после смерти Иды, Исаак Самуилович в эту комнату не входил. Нет, комната в которой жила Ида не была заперта, просто ни он, ни супруга его Инесса Львовна не могли туда заходить. И тема дочери стала запретной. Они жили, стараясь не травмировать друг друга, избегая произносить ее имя, а если случайно это происходило, быстро меняли тему разговора и старались скорее уйти, она на кухню или в спальню, а Иссак Самуилович к себе в кабинет, и тут, запершись, давали волю слезам, которые столь долго хранили в себе. В эти дни они больше старались не встречаться, и вот так, в одиночестве, коротали вечера. Инесса Львовна теперь часто, по нескольку раз в неделю, приходила на кладбище, где рядом с могилами ее родителей, теперь покоилась Идочка, и каждый раз не могла удержаться от слез, хотя сильно крепилась вначале. За это время она резко подурнела, она больше не была той яркой, элегантной дамой с очаровательными формами, чуть полноватой, но именно такой, которая запоминалась мужчинам с первого раза.
      За все годы их совместной жизни в глазах Исаака Самуиловича она не менялась, глядя на нее, он всегда видел лишь ту черноглазую девчонку, которая потупив взор входила в комнату после своей матери, неся на подносе чашки со свежезаваренным чаем. Он, Иссак, сидел тогда между своим отцом и свахой, по настоянию которых он и пришел тогда в дом почтенного Льва Абрамовича. Дочь ее Инессу он до того не видел, но родственники посчитали, что они подходят друг другу и вот теперь он сидел, обливаясь потом от напряжения и смущения, под пристальным взглядом своего будущего, если все сложиться удачно, тестя. Сваха что-то говорила, не давая молчанию, которое в таких случаях бывает тягостным, затянуться, когда Инесса, положив перед ним чашку чая, вдруг подняла глаза и заглянула прямо ему в душу. И еще она не сказала ни слова, не успела отвернуться, чтобы уйти, как Исаак стал лихорадочно кидать в стакан куски сахара, одновременно запихивая с рот шоколадную конфету, в знак своего полного согласия, чем значительно осложнил дело своим родственникам, так как родители Инессы, видя полную капитуляцию жениха, запросили от них значительно больше того, что собирались просить вначале. Но со всем согласился не споря старый Самуил Натанович, мудро решив не портить отношения с родителями своей будущей невестки, ибо если она одним взглядом сбила Исаака с ног, то что будет, если она ему ночью на ухо что-то проворкует? За все это время Исаак в Инессе ни разу не разочаровался, с каждым годом все сильнее и сильнее привязываясь к ней. Две дочки, что подарила ему Инесса были для него подарком небес и он каждый раз благодарил Бога за ниспосланную ему радость. Старшая, Сара, очень скоро вышла замуж и вскоре сделала еще совсем не старого Исаака дедушкой, чему он очень был рад и всегда, при каждом удобном случае это подчеркивал, получая удовольствие от удивленных взглядов окружающих: "Как, вы дедушка? Никогда бы не подумала". А сколько надежд было у него связано с Идой, его любимицей, надеждой и гордостью. Здесь, в ее комнате, ничего не изменилось. Все оставалось на своих местах, словно хозяйка ушла ненадолго и вот-вот вернется. Пыль здесь постоянно, дважды в неделю, вытирала Катя, приходящая прислуга, вытирала, и тихонько прикрыв, на цыпочках уходила, словно боялась нарушить царивший здесь покой. Исаак Самуилович постоял у двери, не решаясь пройти, затем, пересилив себя, переступил порог. Впервые за столько лет он зашел в комнату дочери не постучав, и сам же это сразу же отметил, и еще больше огорчился.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18