Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Одлян, или Воздух свободы

ModernLib.Net / Отечественная проза / Габышев Леонид / Одлян, или Воздух свободы - Чтение (стр. 9)
Автор: Габышев Леонид
Жанр: Отечественная проза

 

 


Лицо у Амебы было бледное, пухлое и всегда неумытое. Ему просто не было времени умываться. Он не слезал с полов. Только и можно было увидеть Амебу, как он сновал с тазиком по коридору. Он мыл полы то в спальне, то в коридоре, то в ленинской комнате. Руки у него были грязные, за два года грязь так въелась, что и за месяц ему бы не отпарить рук. Его лицо не выражало ни боли, ни страдания, а глаза бесцветные, на мир смотрели без надежды, без злобы, без тоски - они ничего не выражали. Одно ухо у Амебы было отбито и походило на большой неуклюжий вареник. Грудная клетка у него давно была отбита, и любой, даже слабый удар в грудь доставлял ему адскую боль. Но его давно уже не били ни роги, ни воры, ни бугры. Теперь они его жалели, потому что после любого удара, не важно куда - в висок, грудянку или печень,- он с ходу отрубался. Бить Амебу вору или рогу было западло. И его теперь долбили парни, кто стоял чуть повыше его. Они, чтоб показать, что они еще не Амебы, клевали его на каждом шагу, и он, бедный, не знал, куда деться. Когда бугры замечали, что почти такая же мареха долбит Амебу, они кшикали на такого парня, и он тут же испарялся. У Амебы были отбиты почки и печень, и ночью он мочился под себя.
      Амебу не однажды обманывали. Подойдет какой-нибудь парень и скажет, что он его земляк. Разговорятся. А потом парень стукнет Амебу в грудянку и захохочет: "Таких земляков западло иметь".
      Хитрый Глаз, узнав, что Амеба его земляк, пытался с ним заговорить, но Амеба разговаривать не стал - подумал, что его разыгрывают.
      В другой раз Хитрый Глаз догнал Амебу на улице,
      - Амеба, что же ты не хошь со мной поговорить, ведь я твой земляк.
      - А ты правда из Тюмени?- остановился Амеба.
      И хотя Хитрый Глаз в Тюмени никогда не жил, он сказал:
      - Правда, Амеба. А ты где в Тюмени жил?
      Амеба объяснил. Хитрый Глаз такого места в Тюмени не знал, но с уверенностью сказал:
      - Да-да, я бывал там.
      - Бывал? - тихонько повторил Амеба и краешком губ улыбнулся.- Наш дом стоит по той стороне, где магазин, третий с краю. У него зеленая крыша.
      - Зеленая крыша,- теперь повторил Хитрый Глаз,- говоришь. Стоп. Да я помню зеленую крышу. Так это ваш дом?!
      - Да, наш,- все так же тихонько, но уже веселее сказал Амеба.- А ты братьев моих знал?
      - Братьев? А какие у них кликухи?
      - У одного была кликуха, у старшего - Стриж. А у других нет.
      - Стриж, Амеба, да я же знал Стрижа, так это твой брат?!
      - Ну да, мой!
      Амеба опять чуть улыбнулся и стал спрашивать Хитрого Глаза, где он жил в Тюмени. Хитрый Глаз сказал, что он жил в центре.
      Амеба стоял так же, как и ходил,- на носках. Казалось, он остановился всего на несколько секунд и снова сорвется с места и потрусит дальше.
      4
      Хитрый Глаз решил назавтра заправить кровати. Бессмысленно подставлять грудянку под кулаки помогальника. Ну а до уровня Амебы он не опустится: все равно из Одляна он вырвется.
      Кровати по приказу он заправил, но прошло несколько дней, и бугор сунул ему носки:
      - Постирай.
      Хитрый Глаз отказался. И опять его стали дуплить, и он сдался: носки постирал. А на другой день носки стирать дал ему помогальник.
      С каждым днем Хитрый Глаз опускался все ниже и ниже. Занятия в школе кончились, бить за двойки перестали. Теперь, поскольку он выполнял команды актива, его трогали реже.
      Малик, узнав, что Хитрый Глаз постирал носки, стал с ним меньше разговаривать. А как было не постирать. И другие пацаны, не хуже его, стирали. "Что толку,- думал он,- лучше я постираю, чем будут отнимать здоровье".
      Постепенно Хитрого Глаза стали звать Глазом. Слово "Хитрый" отпало.
      Глаз решил закосить на желтуху. Чтоб поваляться в больничке. Он слышал от ребят, что если два дня не принимать пищу, а потом проглотить полпачки соли - желтуха обеспечена. Но как можно не есть, когда в столовой за столами сидят все вместе. Сразу заметят. Он все же решил попробовать - так опостылела зона.
      Утром, когда все ели кашу и хлеб с маслом, Глаз к еде не притронулся.
      - Что-то не хочется. Заболел я,- сказал он.
      Никто и слова не сказал. В обед тоже - ни крошки.
      Помогальник, когда пришли в отряд, спросил:
      - Глаз, что ты не жрешь?
      - Да не хочу. Заболел.
      - Врешь, падла. Закосить хочешь. Не выйдет. Попробуй только в ужин не поешь - отоварю.
      Но и в ужин Глаз не ел. Помогальник завел его в туалетную комнату и молотил по грудянке.
      На другой день Глаз не съел завтрак. На работе помогальник взял палку, завел его в подсобку и долго бил по богонелькам, грудянке, приказывал поднять руки, стукая по бокам.
      - Знаю я,- кричал помогальник,- на желтуху закосить хочешь! Попробуй только! Когда из больнички выйдешь, сразу полжизни отниму.
      Раз все помогальнику известно про такое кошение, Глаз обед съел. "А что,- думал он,- если земли нажраться, должен же живот у меня заболеть? Болезнь какую-нибудь да признают. Но где лучше землю жрать? Весь день на виду. Можно после отбоя, когда все уснут. А-а, лучше всего в кино, все смотрят, и до меня никому нет дела".
      В колонии два раза в неделю - в субботу и в воскресенье - показывали кинофильмы. Набрав полкармана земли, Глаз ждал построения в клуб.
      И вот Глаз сидит в зале. Многие ребята увлечены фильмом, другие кемарят. Он запустил руку в карман. Достал полгорсти земли и, хотя никто на него не смотрел, поднес руку к подбородку, будто он чешется, провел по нему и незаметно взял землю в рот. Попытался проглотить, но она в глотку не лезла. Он стал ее жевать, чтоб выделялась слюна, но земля с трудом пролезала в горло. Давясь, он проглотил ее и снова взял в рот. Жевал, но сухая земля комом стояла в глотке. Глаз чуть не плакал. Может, разболтать с водой и выпить? Но где? Где он возьмет кружку, чтоб не видали ребята, где намешает землю с водой и выпьет?
      После отбоя Глаз долго не мог уснуть. Из зоны он вырваться не может, закосить тоже нет возможности, даже земли сегодня не смог нажраться. "Вот, в натуре, не лезет она, сухая, в глотку, и все". Не хочется Глазу, как и сотням других воспитанников, жить в Одляне, где все построено на кулаке. Не хочется заправлять чужие кровати, стирать чужие носки, подставлять грудянку под удары. Но больше всего не хочется, противно даже - исполнять приказы бугра и помогальника: поднимать руки или нагибать туловище, давая тем самым нанести сильнейший удар по почкам или груди.
      Засыпая, Глаз, как заклинание, шептал: "Я вырвусь, я все равно вырвусь из зоны".
      Утром ему пришла мысль: выпить на работе клей, которым он приклеивал на диваны товарный ярлык. Когда все вышли из цеха на первый перекур, Глаз взял баночку с клеем и приложился к ней. Клей был сладковатый, противный. Вытерев губы рукавом сатинки, пошел в курилку.
      Вскоре после перекура Глаза начало тошнить. Он вышел на улицу, и его вырвало, И снова во рту он ощутил клей. И его второй раз вырвало.
      "Ничего, ничего и с клеем не вышло. Что же мне над собой сделать, чтобы попасть в больничку? Ведь ребята лежат в ней, неужели мне не попасть?"
      Здание больнички стояло посредине колонии. Глаз смотрел на больничку будто на рай.
      В последние два дня у Глаза начался нервный тик. Дергалась, даже трепетала левая бровь. Он в этот момент прикладывал пальцы к брови, и она переставала. Но стоило ее отпустить, и она начинала снова. Несколько раз Глаз подбегал к зеркалу - оно висело в спальне на стене,- стараясь посмотреть, как дергается бровь. Но когда он подбегал, бровь трепетать переставала. И все же раз он успел подбежать к зеркалу, пока бровь дергалась. Ему казалось, что она ходуном ходит. Но бровь дергалась не вся, а только средняя ее часть, но зато так быстро-быстро, будто живчик сидел под бровью и, атакуя ее изнутри, старался вырваться на свет божий.
      Освобождался Малик, земляк Глаза. Он отсидел три года. Ему шел девятнадцатый. Он обегал колонию с обходным листом и теперь, после обеда, должен через узкие вахтенные двери выйти на свободу.
      Был выходной, Малик со всеми попрощался. Ему надо идти на вахту, но он, грустный, слонялся по отряду. Глаз ходил за ним, надеясь поговорить и дать адрес сестры, чтобы в Волгограде Малик зашел к ней и передал привет. Но Малик Глаза не замечал, как не замечал и вообще никого.
      Он вышел в тамбур. "На вахту, наверное" - подумал Глаз. Но Малик в тамбуре сказал: "Глаз, не ходи за мной". Он поднялся по лестнице на площадку второго этажа. Здесь был запасной выход из шестого отряда, которым никто не пользовался.
      В глазах Малика были слезы. Если в отряде он еще сдерживал их, то в тамбуре он им дал волю.
      Глаз стоял и слушал, как на второй площадке плачет Малик. Глаз вышел на улицу, сел на лавочку и закурил.
      За три года, проведенных в Одляне, Малику порядком отбили грудянку. И вот теперь ему надо освобождаться, а он не идет. Ему тяжело покидать Одлян, ему хочется побыть в Одляне еще с часок и поплакать. Надо еще немного побыть здесь - просит душа Малика, и он остается на площадке второго этажа.
      Дежурный помощник начальника колонии приказал активу найти Малика и послать на вахту. Его же выпускать надо.
      Только один Глаз знал, где Малик, но молчал.
      Прошло около часа. Кто-то из воспитанников нашел Малика. Дпнк поднялся на площадку и сказал:
      - Маликов, ну хватит, пошли,
      Малик вытер рукавом слезы и медленно стал спускаться.
      Дпнк шел рядом с Маликом и дружески хлопал его по плечу.
      Арон Фогель пришел в колонию вместе с Глазом. Вел он себя робко, и его большие черные глаза таили в себе страх. Арона часто приглашали в воспитательскую. А воспитатели прямо-таки вокруг него крутились: если они сталкивались с ним в коридоре или на улице, то обязательно перекидывались хотя бы несколькими словами и улыбались. И Фогель всегда краснел. Он не ходил в наряды на столовую, и бугор его не дуплил. Но где бы Глаз ни сталкивался с Фогелем, он всегда видел в его больших черных глазах затаившийся страх.
      5
      Глаз решил ударить себя ножом на производстве, а сказать, что ударил парень. "Я скажу, что плохо его запомнил. Как увидел перед собой нож напугался. Так что виновного не будет, а меня положат в больничку. С месяц хоть поваляюсь", - думал он.
      Сегодня Глаз из станочного цеха таскал в обойку бруски для упаковки и там, в чужом цехе, он решил полоснуть себя ножом.
      Перед перекуром он взял нож, им обрезали материал у диванов, и спустился вниз, в станочный цех. У выхода из цеха людей не было, а работа станков глушила любой разговор. "Надо резануть себя быстрее, пока никого нет. А то кто-нибудь может спуститься или, наоборот, станет выходить из цеха". Глаз с трапа отошел в сторону и стал за штабелем досок. Вытащив из кармана нож, похожий на сапожный, ручка у него обмотана черной изоляционной лентой, он взял его в правую руку и крепко сжал. Лезвие ножа было небольшое. Подняв левой рукой сатинку и майку, Глаз посмотрел на смуглый живот. "В какое место ударить? Пониже пупка или повыше? В левую сторону или в правую? Куда же лучше? А-а, ударю вот сюда, выше пупка, в светлое пятнышко. Это будет как бы цель. Буду в нее метить. Так..."
      Глаз отвел руку для удара. Он глядел на живот и не мог решиться. Страшно ему стало. А вдруг он себя здорово поранит. "Да ну, ничего страшного не будет. Нож такой короткий. А бывает ведь - пырнут кого-нибудь длинным ножом, и ему хоть бы хны. Через месяц здоровый. Нет, все же я ударю себя. Нечего конить. Да, чтоб быть смелее, лучше на живот не смотреть. Куда попаду. Ну... Стоп! Что же это я поднял сатинку? Ведь сразу догадаются. Рана есть, а дырки ни на сатинке, ни на майке нет. Что ж, скажут, на тебя наставили нож, а ты сатинку с майкой поднял и брюхо для удара подставил?"
      Глаз заправил сатинку в брюки и крепче сжал ручку ножа. "Ну", торопил он себя.
      В этот момент по трапу раздались шаги. С улицы в цех кто-то спускался. Глаз сунул нож в карман и, выйдя из-за досок, стал подниматься навстречу парню. Обождав с минуту на улице, Глаз вернулся в цех, набрал брусков и отнес их в обойку. Ребята в это время шли на перекур. Глаз незаметно сунул на место нож - его никто не хватился - и пошел курить.
      "Не удалось у меня. Ну и не буду тогда. Хер с ним. Второй раз пытаться не стоит, раз в первый не вышло".
      Глаз не подумал, что нож в обойке не нашли бы и всем стало ясно, что резанул он себя сам.
      Сегодня после перекура, когда ребята приступили к работе, мастер обойки Михаил Иванович Кирпичев позвал к себе в кабинет Маха, шустряка, который, когда на взросляк уйдет Белый, непременно должен стать вором отряда. В обойке он был бригадиром.
      - Станислав,- сказал мастер,- я двадцать лет работаю в зоне, и всегда, если рог не может порядка навести, к ворам обращались. Скажет вор одно слово - и порядок наведен. А чтобы работали плохо - да такого просто не знали. Вору стоит только зайти в цех, как все во сто раз шустрее завертятся. А теперь нам и заготовки часто не поставляют, и малярка сдерживает. Да не бывало такого. А сейчас - мне даже неудобно говорить обед у меня свистнули. Я всего только минут на двадцать отлучился.
      Ничего мастеру не ответив, Мах быстро вышел из кабинета.
      - Обойка!- гаркнул он, и ребята побросали работу.- Собраться!
      Ребята медленно побрели в подсобку и построились. Вошел Мах, в руках у него были три палки. Он бросил их под ноги и закричал:
      - Шушары! У Кирпичева обед увели! Кто?!
      Ребята молчали. Среди обоечников был помогальник букварей, Томилец, шустряки из других отрядов да из седьмого тоже.
      - Так,- продолжал Мах,- даю две минуты на размышление, а потом, если не сознаетесь, начну палки ломать.
      Парни молчали. Кто же свистнул обед у Кирпичева?
      Прошло несколько длинных минут. Мах поднял палку. Из строя вышел Томилец, взял вторую. Шустряки - а их было несколько человек - покинули подсобку. Мах знал, что эти ребята обед не стащат. Он посмотрел на первую шеренгу и сказал:
      - Три шага вперед!
      И замелькали палки. Мах с Томильцем стали обхаживать пацанов. Били, как всегда, по богонелькам, по грудянке, если кто нерасторопный ее подставлял, и по бокам.
      Обе шеренги корчились от боли, и палки были сломаны, когда Мах и Томилец остановились. Мах взял третью палку и сказал:
      - Эта палка не последняя. Бить будем, пока не сознаетесь.
      Томилец принес еще две палки.
      - Даем вам время подумать,- сказал Мах, и они с Томильцем вышли из подсобки.
      Минуты тянулись медленно. Все теперь знали, за что их били, и твердо были уверены, что бить будут еще.
      Минут через десять в подсобку вошли Мах, Томилец и еще два вора из других отрядов.
      - Ну что,- спросил Мах,- нашли обед?
      Парни молчали.
      - Начнем по новой,- сказал он, беря из угла палку.
      Палки были сломаны, обед - не нашелся.
      - Идите работать. А в перекур зайдете сюда,- сказал наконец Мах.
      Руки у ребят были отбиты, но все приступили к работе.
      Мах зашел к Кирпичеву.
      - Михаил Иванович! Четыре палки сломали, никто не сознается. Может, кто не из наших взял?
      - Сломайте хоть десять, но шушару найдите.
      Мах двинул в цех. Мах работал. Сшивал диваны. Он шустрее и качественнее других справлялся со своим заданием. Вором, вором он скоро станет и тогда будет слоняться по зоне.
      И кто бы мог подумать, что обед у Кирпичева свистнули два вора - Ворон и Светлый. Шофер передал им бутылку водки, срочно была нужна закусь, и они, проходя через обойку, зашли в кабинет к Кирпичеву. Там никого не было, и они хотели уходить, как Светлый заметил на столе сверток.
      - Давай,- сказал Светлый,- у Кирпичева на закуску обед прихватим.
      Он взял обед и, не пряча его, вышел.
      На чердаке они распили бутылку, закусили и веселые пошли по промзоне.
      Навстречу летел шустряк Кыхля.
      - Куда несешься? - спросил Ворон.
      - В ученичку.
      - Что нового?
      - Да ничего. В обойке, правда, у Кирпичева обед стащили. Обойка трупом лежит. Никто не сознался. Мах будет обед из них вышибать еще.
      - Та-ак,- протянул Ворон,- иди.
      Кыхля двинул, а Ворон сказал:
      - Светлый, в натуре, из-за тебя ребят дуплят. Пошли.
      Они отправились в малярку. Отозвали шустряков и велели быстро принести несколько банок сгущенки, консервов или другого гужона, какой будет.
      Отоварка прошла не так давно, и курков в промзоне еще много.
      Не прошло и двадцати минут, как шустряки положили на скамейку две банки сгущенки, банку консервов, полбулки свежего хлеба и пол-литровую банку малинового варенья.
      Светлый с Вороном закурили и послали пацана в обойку за Махом.
      Мах пришел быстро.
      - Садись,- сказал ему Светлый. Мах сел напротив.
      - Что, у вас в обойке обед у Кирпичева взяли?
      - Ну,- сказал Мах и пульнул матом.
      - Обед взяли мы,- сказал Светлый.
      Мах с недоверием посмотрел на воров.
      - Мы достали пузырь водяры. Закуски не было. Зашли к Кирпичеву, базар к нему был. Его не было. В общем, Мах, так: отнеси это ему.- Светлый кивнул на жратву.- Но не говори, что обед мы взяли, понял? Не дай бог скажешь. Гони что хочешь, дело твое.
      Они ушли, а Мах остался сидеть в курилке. Не бывало такого в зоне, чтоб воры у мастера обед забирали. Прав Кирпичев - воры сейчас измельчали.
      Мах остановил проходившего мимо курилки пацана. Он был в халате.
      - Сними халат,- сказал Мах.
      Парень снял. Мах завернул в него банки, хлеб и сказал:
      - За халатом придешь в обойку.
      Кирпичев сидел в кабинете. Мах развернул халат и выложил еду.
      - Ваш обед, Михаил Иванович, съеден. Я и парни просим у вас извинения. Заместо вашего обеда мы принесли вам это.
      Кирпичев курил и смотрел на банки.
      - Кто?
      Мах промолчал.
      - Кто съел?
      - Михаил Иванович, ваш обед взяли не наши ребята. Это точно. Но кто, я сказать не могу.
      - Воры, значит?
      Мах молчал.
      - Что, закусить нечем было?
      Мах кивнул.
      - Попросить надо было.
      6
      Учебный год был окончен, но восьмые и десятые классы еще долго сдавали экзамены. Вот экзамены сданы, и около пятидесяти человек освободили досрочно. Освободились досрочно помрог отряда Коваль и рог отряда Майло. Неплохой был рог. Хоть он и сильный был, но пацанов не трогал, иногда их защищал. Воры и актив, может, поэтому его не любили.
      Рогом отряда поставили бугра отделения букварей Мехлю, а бугром у букварей - помогальника Томильца.
      Мехля был татарин. Из Челябинской области. Невысокого роста, коренастый. У него была очень развита грудная клетка. Ему уже подошло досрочное освобождение, и начальник отряда пообещал: если в отряде будет порядок, его к концу лета освободят.
      Мехля, став рогом отряда, всюду ходил с палкой. Многие роги и воры с палками не расставались. Печатает шаг какой-нибудь отряд по зоне, а в первой четверке канает вор и играет палкой. В строй-то он встал просто так: пройтись, размяться. В строю воры, как и роги, не ходили.
      Глаз как-то замешкался в отделении и выскочил последним, когда отряд был построен и ждал команды в столовую. В тамбуре он столкнулся с Мехлей.
      - Борзеешь, Глаз, слышал я, - сказал Мехля и стал обхаживать его палкой.
      Бил сильно. Палку держал двумя руками и со всего маху опускал ее то на правую богонельку, то на левую. Передыху не давал. Не успеет боль утихнуть на одной руке, как он тут же бьет по другой. И палка прочная попалась. Часто палки ломались и пацаны получали передышку. А эта палка выдерживала удары. Впервые Глаза так больно били, не давая передохнуть. И он взмолился:
      - Мехля, Мехля, за что ты меня?
      - Борзеешь, - и тот выругался матом, - борзеешь. И Мехля продолжал дубасить Глаза. Шары у Мехли стали бешеными. И страшно было на него смотреть. Он стал зверем. Глаз от боли кривил лицо, а Мехле это нравилось, и он чаще наносил удары.
      Но устал, видимо, Мехля. На славу поработал. Удары его стали слабее, и он, перестав бить Глаза, зашел в отряд.
      Вором четвертого отряда был Славик - высокий, стройный, красивый. Шел ему восемнадцатый год. Он чаще других воров становился в строй и ходил, как и все воры, в первой четверке. И неизменным спутником его была палка. Но пацанов он не бил, а если и опускал ее иногда, то лишь на спины оборзевших бугров.
      Как и актив, воры в зоне ходили всегда в выглаженных сатинках и брюках. Ранты у ботинок - обрезаны, каблук - рюмочкой. Беретки - синего цвета, хотя у всех - черные. Но и здесь воры выделялись: часто, даже в строю, ходили без береток.
      Славик, в отличие от других воров, на шее носил газовую сиреневую косынку. Он так искусно ее завязывал, что она напоминала мужской галстук. Когда он шел впереди отряда, улыбаясь и играя, как жонглер, палкой, концы косынки развевались, задевая его румяные щеки и касаясь плеч. Эту косынку ему подарила учительница. Роман у них начался прошлой осенью, и до сих пор начальство не могло их засечь.
      И вот учительница уходила в отпуск. И Славик захотел устроить ей проводы. С Мехлей у Славика были хорошие отношения, и они решили провести танцы. Из школы в ленинскую комнату принесли проигрыватель и пластинки. Вместе с Любовью Викторовной в седьмой отряд пришли еще три молоденькие учительницы. Мехля загнал в ленинскую комнату первых попавшихся пацанов и объявил:
      - Внимание, ребята! Сегодня учителя нашей школы проводят в нашем отряде вечер танцев. Для этого принесена музыка. Сейчас будем веселиться. Будем танцевать.
      Он поставил пластинку, и зазвучало танго. Славик танцевал с Любовью Викторовной, Мехля пригласил вторую учительницу, а двух оставшихся - бугры. Танцевали четыре пары. Глаз и остальные парни, кто был в ленинской комнате, молча смотрели на миловидных учительниц, которых за талии обнимали четверо счастливых парней.
      - Что же они не танцуют? - спросила Мехлю светловолосая учительница, которую он прижимал к груди.- Какой же вечер танцев, если только мы и танцуем? Я хочу, Рома, чтоб танцевали и веселились все.
      - Татьяна Владимировна, я даю вам слово, что танцевать будут все. И веселиться тоже.
      После танго Мехля сказал ребятам:
      - Следующий танец чтоб все танцевали.
      Но парню с парнем танцевать не хотелось. Да и не до танцев было. Вечером седьмой отряд идет в наряд убирать столовую. А это значит: дуплить там будут.
      После второго танца Мехля приказал ребятам выйти из ленинской комнаты.
      - Всем в туалетную,- распорядился он.
      - Почему не танцуете? - закричал Мехля, входя в туалетную комнату с дужкой от кровати. И начал отоваривать всех без разбору.
      Здесь не было ни одного шустряка. Никелированная дужка мелькала, отражая свет, и опускалась на богонельки, спины, груди ребят. Мехля не смаковал удары, а просто бил. Многие стонали, но никто не вскрикнул: в зоне, когда бьют, кричать нельзя. Кто кричит, того бьют сильнее.
      Парни, вернувшись в комнату, разбились на пары и стали танцевать танго. Они топтались на месте, еле двигая ногами.
      Глаз танцевал с земляком из Тюмени Димой Нининым. Диме Мехля крепко врезал дужкой по груди, и он тяжело дышал. Нинин был родственником воспитателя Андроника Александровича, Глаз об этом знал. Но Диму дуплили без пощады, и воспитатель помочь не мог. Не говорить же активу, что Нинин его родственник.
      - Ты что не улыбаешься? - через силу улыбнувшись, спросил Диму Глаз.
      И по лицу земляка скользнула вымученная улыбка.
      Мехля, танцуя с учительницей, стриг за ребятами. Когда он встречался с чьим-нибудь взглядом, парень улыбался.
      Идя на съем, Глаз думал, как ему попасть в больничку.
      Около вахты отряд построился. Сейчас откроют ворота и охрана начнет их шмонать. Но охрана медлила. Строй нарушился, и Глаз подошел к деревянным воротам. Они вели в жилую зону. На одной из досок на уровне головы чуть наискосок было выцарапано гвоздем: "Самара Вор 8 лет концом".
      Самара был вор необыкновенный: никто не видел, чтоб он пацана ударил. Он был до того веселый, что, казалось, он родился с улыбкой. Некоторым ребятам, и не землякам даже, давал поддержку.
      Попал Самара в бессрочку в десять лет. Просидев четыре года раскрутился. Дали четыре.
      Несколько дней назад Самара освободился. Всю ночь рыдала гитара: воры устроили ему чудные проводы.
      Колонийскую столовую по очереди мыли все отряды. Вечером, после ужина, бугры и помогальники седьмого отряда собрали около тридцати воспитанников, таких, кто никогда с полов не слазил, и строем повели в столовую.
      Ответственным за уборку столовой был назначен бывший помогальник, а теперь бугор отделения, где жил Глаз,- Пепел.
      В зале столовой он построил ребят и стал перед ними. Оглядев, бугор стал тыкать в грудь пальцем и говорить:
      - Ты, и ты, и ты пойдете чистить картошку.
      Еще четверых он ткнул пальцем в грудь, назначил у них старшего, и они пошли мыть котлы, посуду и убирать кухню.
      Оставшиеся должны мыть пол в зале. Но и из этих Пепел послал троих за тряпками и ведрами на кухню. Они будут таскать воду. Остались мыть пол одни марехи, и среди них - Глаз. В наряд он попал во второй раз.
      Ребята стаскали столы и стулья в один угол. В это время трое ребят носили воду и лили ее на бетонный пол.
      - Начинайте мыть,- крикнул Пепел,- хватит со стульями возиться!
      Пацаны схватили тряпки и подошли к окну раздачи.
      - Стали в ряд! - скомандовал Пепел.
      Ребята встали, бросили перед собой тряпки, и Пепел сказал: "Пошли",- и парни, нагнувшись и соединив тряпки, погнали грязную воду к выходу. Пепел шел сзади.
      - Так, останьтесь трое собирать воду.- И Пепел назвал клички.
      Трое ребят тряпками стали собирать воду в ведра, а остальные - гнать к ним грязную.
      Пепел иногда брал ведра и выплескивал воду, где он больше видел грязи.
      Вместе с Глазом полы мыл и Амеба. Глаз заметил, как он подобрал с пола кусок хлеба и сунул его в карман. Потом стал отщипывать хлеб и отправлять в рот. Но делал это назаметно. Хлеб он даже не жевал, так как он был размокший, а проглатывал.
      Время шло, а полы, хотя ребята и торопились, мылись медленно. Уж больно большой столовая была. Тогда Пепел построил ребят, принес палку и стал охаживать ею. Бил он не изо всей силы и недолго.
      После этого ребята стали бегать с тряпками - так приказал Пепел - и быстро устали. Теперь они в ряд не становились, а протирали пол в разных местах. Чтоб парни шевелились быстрей, Пепел ходил от одного моющего к другому и бил палкой по согнутой спине.
      - Шустрее! - кричал он и ругался матом.- Быстрее закончите - быстрее в отряд.
      Столовая помыта, расставлены столы, стулья и парни толпой пошли в отряд.
      Зона давно спала. Глаз шел, еле переставляя ноги. В зале он ползал согнутый. Ноги и поясница устали. А Амеба в конце вообще ползал на четвереньках, и брюки его намокли. Парням хотелось сейчас упасть на теплую землю и уснуть, не доходя до отряда.
      7
      В баню Глаз ходить не любил. Не столько он мылся, сколько подносил ворам, рогам, буграм чистые простыни. Противно ему это было. И, чтоб не прислуживать, он перестал ходить в баню. Два раза подряд не ходил. Майка потом воняла. А пот напоминал убийство. То, нераскрытое. А совершили они его так.
      Рыская по району в поисках свидетельств о восьмилетнем образовании, Ян с Робкой Майером и Генкой Медведевым поставили на уши омутинковскую школу. Не найдя свидетельств, они прихватили в качестве сувенира спортивный кубок. Гена бросил его в свою спортивную сумку.
      Возвращались зайцами. Ехать на крыше было холодно. Ян на ходу - ему это было не впервой - спустился по скобам к двери вагона. Нажал на ручку дверь отворилась.
      Он позвал ребят. Они спустились с крыши и залезли в вагон.
      - Надо уйти в другой тамбур, где есть люди,- сказал Ян. Он боялся, как бы проводница не высадила их, безбилетников, в Вагае.
      В соседнем тамбуре курили несколько мужиков. Парни тоже закурили, прислушиваясь к разговору. Оказывается, двое ехали с заработков. С деньгами. Оба - в Ялуторовск. Третий - услышали они - старозаимковский.
      Ребята решили ограбить мужиков. Но кого легче?
      - Грабанем ялуторовских,- предложил Робка.- Втроем мы с ними справимся.
      Гена согласился, но Ян сказал:
      - Двоих нам не потянуть. В Ялуторовске рядом с вокзалом автобусная станция. Последние автобусы еще, наверное, ходят. Сядут и уедут. Ну поедем и мы вместе с ними. Они нас запомнят. Да может, они и рядом с вокзалом живут. Я предлагаю грабануть вот этого, который сойдет в Новой Заимке. Идти ему в Старую Заимку - это километров семь. Дорогу я знаю. Мы за ним можем даже сразу и не пойти, чтоб не спугнуть. Ну, как?
      Ребята согласились.
      В Новой Заимке на платформе они тормознулись, дав возможность мужчине уйти. Он от станции пошел в сторону старозаимковской дороги.
      - Отлично,- сказал Ян,- а теперь - двинули.
      - Надо найти какую-нибудь палку,- сказал Роберт.
      - Давайте у палисадника штакетину оторвем,- предложил Ян, и Роберт, подбежав к ближайшему дому, оторвал штакетину.
      Теперь надо было решить, кто будет бить мужчину. Раз Роберт самый сильный, то и бить, решили они, ему. Он согласился.
      Ночь выдалась темная. Ян шел впереди. Дома кончились, а мужчины не видно. Ян нагнулся и на фоне неба увидел его. Мужчина переходил тракт.
      - Выходит на дорогу,- сказал Ян,- давай догоняй его,- обратился он к Робке,- а мы следом пойдем.
      Роберт быстрым шагом догнал мужчину и с размаху ударил его штакетиной по голове. Тот, вскрикнув, упал. Ян с Генкой подбежали.
      - За что, за что, ребята?..
      Из головы у него струилась кровь. Хорошо, что было темно, а то бы Яна вырвало. Он не переносил крови. Мужчина продолжал бормотать, но парни оттащили его с дороги, и Роберт ударил его еще по голове. Мужчина захрипел, будто ему горло перехватили, и отключился.
      Парни обыскали его, нашли паспорт и в нем шесть рублей. Они думали, что он едет с заработков и у него - тыщи. В рюкзаке у мужчины лежала грязная рубашка, электробритва, бутылка шампанского и книги.
      Когда Ян и Гена переходили тракт, Гена на обочине оставил спортивную сумку с кубком. Чтоб не мешала. И сейчас, увидев свет машины, приближающейся со стороны Падуна, Ян и Гена разом вспомнили: сумка.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27