Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Одлян, или Воздух свободы

ModernLib.Net / Отечественная проза / Габышев Леонид / Одлян, или Воздух свободы - Чтение (стр. 16)
Автор: Габышев Леонид
Жанр: Отечественная проза

 

 


Но и Генки в Падуне нет. Он в Новосибирске. В училище. С Генкой, значит, тоже в ажуре. Тебе его голыми руками не взять. Ну пусть он приедет на каникулы весной и ты решишь допросить его и даже попрешь на него буром - у тебя ничего не получится. Генка тоже не простачок. Он не дурак раскалываться. Если он колонется, ему срок горит, да и немалый. Значит, с Генкой тоже все железно. Насчет его беспокоиться нечего. Ну а насчет меня? Ну а насчет меня ты, Федор Исакович, знаешь, я не сознаюсь даже в тех случаях, когда на меня покажут несколько человек. Скажу - они брешут. Да и кто на этот раз может на меня показать? Нет таких. Конечно, есть Мишка Павленко. Он один знает, что это преступление совершили мы. А что, если Бородин вызовет Мишку и нажмет на него, скажет, нам все известно, так и так, признавайся, а не то и ты их сообщником будешь? Да, Мишка может напугаться, не выдержит и расколется. Очень плохо, что в тюрьме свиданку с сестрой не успел получить. Надо будет у Бородина свиданку просить и шепнуть сестре насчет Мишки, пусть предупредит, чтобы молчал".
      Бородин вызвал Глаза на следующий день. Он сидел за столом и писал.
      - Федор Исакович, что-то вы постарели. Я вас не видел всего несколько месяцев, и как заметно.
      Бородин поднял глаза и нехотя сказал:
      - Да, Колька, постареешь с вами. Времени отдохнуть нет. Вот ты сидишь у меня, а я дописываю протокол совсем по другому делу.
      Бородин встал из-за стола, закурил беломорину и прошелся по кабинету. Он был выше среднего роста и немного сутулился. Движения его были вялы. Он будто не выспался.
      - Я закурю, Федор Исакович?
      - Закури.
      Бородин стоял у окна и дым пускал в форточку.
      - Ну как твои дела, Колька?
      - Хорошо.
      Бородин внимательно на него посмотрел.
      - Да, Федор Исакович, я мать, отца, сестру давно не видел. Сделайте мне свиданку, хоть покажусь им, что жив-здоров.
      Бородин смотрел на Глаза устало, как бы нехотя.
      - Свиданку тебе еще давать рано. Дадим потом. Сейчас протокол вот составим.
      Настроение у Глаза упало.
      - Что ж,- сказал Глаз,- протокол составлять? Хотите, показания давать не буду, пока не дадите свиданку? Составляйте протокол без меня.
      Бородин все курил беломорину. "Я устал, а ты нам ох как надоел",говорил его взгляд.
      - Ладно, раз не хочешь давать показания, иди в камеру. В другой раз тогда. Мне сегодня нездоровится.- Бородин провел ладонью по лицу.- Свиданку дадим. Чуть позже.
      Глаза увели в камеру. Только вошел, сразу спросили:
      - Как дела?
      - Да неплохо.
      В камере он рассказал, за что его вызвали с зоны. Конечно, зеки понимали, что не зря его вызвали, но ведь зек зеку не скажет, что грабанул ты и что ты кривишь. На следствии кривят все, пока не припрут уликами. И теперь камера будет наблюдать дуэль Глаз - Бородин.
      В камере сидело восемь человек. Глаз да еще Женька Макаров, тоже привезенный с зоны, но взросляк, шли в несознанку за старые преступления. Вот за ними и наблюдала камера, расколют их или нет. Зекам было интересно, кто же выйдет победителем - уголовный розыск или уголовник. У Женьки преступление тяжелое - убийство. Вышак ему не горел, так как пострадавший умер через несколько дней. Но у него было восемь лет сроку, и если его раскрутят, то четыре добавят точно. И будет - двенадцать. Женьке - тридцать с небольшим, и половину он провел в тюрьмах и лагерях. А сколько еще сидеть? Он был среднего роста, бледный, но шустрый, половины зубов нет. И несмотря на то, что обвинялся в убийстве, был самый веселый. Духом не падал. Ему завидовали другие, те, кто ждал небольшой срок. Они никак не могли понять, как он, которому, возможно, дадут двенадцать, ходит и шутит больше их, а они снопами валятся на нары, боясь получить два или три года.
      Глаз с Женькой нашли общий язык. Они на пару балагурили.
      Еще один мужик, лет сорока, шел возвратом с химии. Срок - полтора года. Половину отсидел. Иван - сосед Глаза по нарам.
      Прошло два дня. Глаза Бородин не вызывал. Глаз нервничал. Наконец его вызвали. Бородин составил протокол допроса. Глаз рассказал то же, что и написал в письме. В преступлении его Бородин не обвинял. Глаз считал, что идет как свидетель.
      Через день Бородин вызвал Глаза вновь.
      - Сейчас мы устроим тебе очную ставку с потерпевшим на опознание.
      Из КПЗ привели двоих заключенных чуть старше Глаза. Они сели рядом. Бородин посмотрел на стриженую голову Глаза, на пышные шевелюры ребят и сказал:
      - Так, вас надо остричь, чтоб все были без волос.
      - Федор Исакович,- встрял Глаз,- можно и не терять время. Давайте мы все наденем шапки, и не будет видно, кто с волосами, а кто без волос.
      - Точно,- сказал Бородин.
      Когда ребята надели шапки, Глаз сказал:
      - Я сяду посредине.
      - Садись куда хочешь,- согласился Бородин.
      Глаз слышал, как одного преступника, когда он сел между двумя понятыми, потерпевший не опознал. Об этом было написано в книге "Сержант милиции".
      Вошел потерпевший.
      - Посмотрите на этих молодых людей. Кто из них вам знаком?
      - Вот этого, что посредине, я видел тогда, в поезде. В тамбуре. Перед тем как мне выйти.
      - Можете ли вы сказать, что он принимал участие в разбойном нападении на вас?
      - Нет, не могу. Я слышал только их голоса. Лиц не разобрал.
      Глаз особо не переживал, что его опознал потерпевший. "Ведь я не отрицаю, что ехал с ним одним поездом. И не отрицаю, что он меня видел. Мы же вместе стояли в тамбуре. Попробуйте докажите, что я принимал участие в разбойном нападении".
      Бородину очная ставка мало что дала.
      - Ты с кем день рождения праздновал в прошлом году? - спросил Бородин в следующий раз.
      - В прошлом году я был на зоне и день рождения ни с кем не праздновал,- сказал Глаз, а сам подумал: "Вон куда метишь".
      Разбойное нападение было совершено за день до дня рождения Петрова. Вот потому Бородин и хотел узнать, с кем он его праздновал, чтобы сразу же, кого он назовет, допросить. Припугнуть. Может, расколются.
      - Да не о прошлом дне рождении я говорю, а о позапрошлом.
      - А-а, о позапрошлом. Тогда с Бычковыми.
      - С кем из них?
      - С Петькой и Пашкой.
      - Где?
      - У них дома и в лесу.
      - А с кем еще ты в те дни встречался?
      - Да в основном с ними. А так мало ли еще с кем. Прошло уж почти два года. Много с кем я встречался.
      Бородин понял, что Глаз больше ничего не скажет, и съездил в Падун, допросил Бычковых. Но без пользы.
      - В первый этап поедешь в следственный изолятор,- сказал Бородин через несколько дней.- А сейчас повидайся с родителями.
      В кабинет вошли отец, мать и сестра.
      - В тебе чего-то не хватает,- сказала мать.
      - Чего не хватает? - переспросил Глаз.
      - Вот чего, не могу понять... Зачем ты сбрил брови? - догадалась она.
      - Новые отрастут.
      Зазвонил телефон. Бородин сказал в трубку: "Хорошо, сейчас" - и встал из-за стола.
      - Я тут на пару минут отлучусь. Ты, Колька, не сиганешь в окно? Бородин посмотрел на замерзшее окно.
      - Да что вы, Федор Исакович.
      Бородин вышел. Глаз обрадовался: как здорово, что он останется с родными один.
      - А магнитофона здесь нет? - спросил он, оглядывая кабинет.
      - Да откуда ему здесь быть? - улыбнулась сестра.
      И Глаз заговорил с сестрой на тарабарском языке:
      - Гасаляся, песереседасай Мисишесе Пасавлесенкосо, пусусть осон мосолчисит, чтосо есегосо бысы ниси спрасашисивасалиси. Посонясяласа?
      - Даса,- ответила сестра.
      И они перешли на обычный язык. Ни мать, ни отец не должны были знать, что сказал он сестре. Свиданка длилась недолго. Вернувшийся Бородин разрешил Глазу взять в камеру передачу.
      В камере вдруг у Глаза стало портиться настроение и заболело сердце.
      - Что с тобой? - спросили зеки.
      - Я что-то лишнее брякнул.
      - При Бородине? - спросил сосед Женька.
      - Да нет, он выходил.
      - Ну вот, если сейчас тебя вызовут, все ясно.
      Глаз ходил по камере и курил. Вся камера ждала: вызовут или нет. Через полчаса Глаза увели. Камера провожала его молчанием. В кабинете Бородина сидели родители. Сестры не было.
      - Ну, Колька, будешь честно говорить? - весело сказал Бородин.
      - Что честно говорить?
      - Все, как было дело. С кем ты совершил преступление.
      - Я не совершал, вы же знаете. Что я буду на себя показывать?
      - Так будешь чистосердечным или нет?
      Глаз молчал. Молчал его отец. Молчала мать.
      - Ну что ж, пошли,- Бородин встал,- прокрутим тебе пленку. Послушаешь себя.
      Глаз шел, ничего перед собой не видя. Душа была стиснута тисками статьи. Срок. Срок. Срок. До пятнадцати. Ему как малолетке до десяти. Для Глаза сейчас не существовало бытия. Он был вне его. Он шел, потому что его вели. Надежды рухнули. Его - раскололи. Дуэль он - начальник уголовного розыска закончилась. Глаз проиграл.
      Как тяжело преступнику в первые минуты после того, как его раскололи. И как хорошо в эти минуты тому, кто его расколол. Бородин что-то весело говорил Глазу, пока они шли до дверей кабинета начальника милиции. Из соседних кабинетов выходили сотрудники и присоединялись к траурной - хотя для них почетной - процессии. Это был триумф уголовного розыска. С отделения милиции снималось пятно нераскрытого преступления.
      В кабинете начальника милиции на столе стоял магнитофон.
      - Садись, Колька, и слушай.
      Бородин улыбался. Теперь он был бодрый и выспавшийся. Он сиял. Он сделал свое дело.
      Глаз садиться не стал. Да и никто не сел. Даже начальник милиции Павел Арефьевич Пальцев встал, когда вошел Глаз. Все смотрели на него, понимая его душевное состояние. Включили магнитофон. Глаз не видел лиц. Он ничего не видел. Для него был крах. Расплата. Именно в эту минуту для него наступила расплата, а не потом, когда огласят приговор. Потом он придет в себя. Потом он будет спокоен. Он смирится со всем, даже со сроком.
      Магнитофон зашипел. Первые слова резанули душу Глаза. Первые слова были: "А магнитофона здесь нет?"
      Пленка прокрутилась. Глаза повели в камеру. Он шел как пьяный. Бородин сказал на прощанье, что сестра сидит в кабинете и пишет объяснение.
      - Все кончено, крутанули,- сказал Глаз в камере. Он бухнулся на нары и часа полтора пролежал ничком. Мужики не беспокоили его.
      К вечеру он пришел в себя. А утром уже шутил.
      4
      В камерах прибавилось народу. Они были переполнены. Скоро будет этап. И Глаз думал: "Все, все, в ... их всех, но с этого этапа я убегу. Терять мне не ... Три есть и статья до пятнадцати. Мне, в натуре, больше десяти не дадут. Остается семь. За побег статья до трех. Все равно сто сорок шестая перетягивает. Авось посмотрю волю. Напьюсь. Если все будет в ажуре - рвану на юг".
      И Глаз вспомнил из песни куплет:
      О город Гагры, о пальмы в Гаграх,
      Кто побывал, тот не забудет никогда.
      Здесь здорово ласкают, силы набирают,
      Здесь всюду женщины, и плещется вино.
      Ему представилось море. Залитый солнцем пляж. И кругом - женщины. "Какую-нибудь уломал бы... Объяснил бы, что я только с тюрьмы. Мне надоела тюряга, опостылела зона. На худой конец, нашел бы какую нибудь шалаву. Жучку. Бичевку. И балдел бы: рядом - женщина, рядом - море, рядом - валом вина.
      Поймают - ну и... По этапу прокачусь. Следствие подзатянется. В зону идти не хочется. В тюрьме, в КПЗ, на этапах веселее. В зоне еще насижусь. Тем более если червонец припаяют".
      - Женя,- тихо сказал соседу.- Базар есть. Иди сюда.
      Женя спрыгнул с нар.
      - Ну!
      - У тебя какой размер туфли?
      - Тридцать восьмой.
      - Если мне подойдут - сменяемся?
      - Смотри, если хочешь.
      - В самый раз,- сказал Глаз, надев туфли и пройдясь по камере,- как по мне шиты.
      - Слушай, Глаз, скажи: зачем тебе мои туфли?
      - Понимаешь...- Глаз помолчал,- мои на кожаной подошве, скользят. А твои на каучуковой. Секешь?..
      Женя понял. И они сменялись. В камере над ним смеялись.
      - Вот дурак, отдал кожаные, а взял барахло.
      - А мне эти лучше нравятся.- И он перевел базар на другое.
      Перед этапом Глаз поел покрепче, а оставшуюся передачу решил отдать второму соседу по нарам.
      - Иван, меня сегодня заберут на этап. Тут осталось жратвы немного и курево. Я оставляю тебе.
      - Что же ты себе не берешь?
      Кривить Глазу не было смысла.
      - Хочу рвануть. Надо быть налегке. Молчи. Никому ни слова.
      - Тебе что, жить надоело?
      - В малолеток не стреляют. А мне больше червонца все равно не дадут. А три есть. Ладно, хорош, в натуре. А то услышат.
      Из камеры на этап уходили четыре человека.
      Лязгнул замок, и этапники вышли в забитый заключенными коридор. Этап был большой. Двадцать восемь человек. Такие этапы из Заводоуковска редко бывали. Поэтому в конвое было человек десять. Начальником конвоя был назначен начальник медицинского вытрезвителя старший лейтенант Колосов. Помощником - оперуполномоченный старший лейтенант Утюгов.
      - Внимание! Кто попытается бежать,- Утюгов поднял над головой пистолет и щелкнул затвором,- получит пулю.
      Он спрятал пистолет в кобуру, достал из кармана полушубка наручники и подошел к Глазу.
      - Мы тебе, друг, браслеты приготовили,- улыбнулся, блеснув золотыми коронками, Утюгов и защелкнул один наручник на руке Глаза, второй - на руке Барабанова, с которым Глаз рядом стоял. Они были из одной камеры. Барабанов сидел за изнасилование неродной матери. Но об этом никто не знал. Он недовольно покосился на Глаза.
      Наручников, да еще в паре, Глаз не предусмотрел. "Как же я ломанусь? Ладно. Спокойно. На вокзале снимут",- утешал себя Глаз.
      Этап погрузили в "воронок" и повезли на вокзал. На улице стоял лютый мороз. "Воронок" прибыл на платформу за несколько минут до прихода поезда.
      - Выпускай! - послышалось с улицы.
      Заключенных спешно выпускали, покрикивая:
      - Быстрее, быстрее!
      Глаз с Барабановым вышли из "воронка" последними. Конвой стоял по обе стороны растянувшейся колонны. Утюгов командовал около "воронка". В нескольких шагах от него, загораживая выход в город, с автоматом на плече стриг за зеками длинный лейтенант по фамилии Чумаченко.
      Утюгов подошел к Глазу и стал отмыкать наручник. Но на морозе наручник не поддавался. Опер и Глаз нервничали. Опер - потому что не мог отомкнуть, Глаз - потому что уходило драгоценное время.
      Заключенные стояли на перроне. Начальник конвоя убежал с портфелем сдавать их личные дела. Конвой ждал, когда он им крикнет вести зеков к "столыпину". Однако начальник конвоя как зашел в "столыпин", так и не выходил.
      Наручник сняли, но Глаз еще оставался на месте. Барабанов, как только освободили, отошел от Глаза. Догадывался, наверное, что Глаз хочет дернуть с этапа.
      Глаз не спеша пошел между заключенными к голове колонны. Он стал первым. Почтово-багажный стоял на четвертых или пятых путях. Крыши вагонов занесены снегом. Иней серебрился от света прожекторов. Все ждали начальника конвоя.
      Вдруг слева раздался гудок тепловоза. Глаз повернул голову. По первому пути шел товарняк. Вслед за гудком из "столыпина" выпрыгнул начальник конвоя и, крикнув: "Запускай в машину!" - бегом через рельсы и шпалы пустился к перрону. Он увидел состав, который скоро отрежет его от этапа. А ему надо быть рядом. Как бы чего не вышло. Он подбежал к этапникам, тяжело дыша, и отнес в кабину портфель с делами. Заключенные медленно стали залезать в "воронок". На этот раз их не торопили. "Столыпин" был переполнен, и этап не взяли.
      Колонна зеков развернулась, и Глаз оказался в ее хвосте. Он ждал товарняк, который по мере приближения к станции замедлял ход. У Глаза созрел отчаянный план. Как только состав приблизится, перебежать путь перед самым носом тепловоза. Состав отсечет Глаза от этапа. Менты за ним не побегут - жизнью рисковать не станут. Товарняк будет проходить минуты две. За это время должен тронуться почтово-багажный. Глаз прицепится к нему. По телефону сообщат, чтобы его на следующей станции сняли. За городом, пока поезд не наберет ход, он выпрыгнет. Встречайте его на следующей станции, менты. Он не дурак.
      Глаз жадно смотрел на тепловоз, все медленнее и медленнее приближающийся к нему. Вот он пошел совсем тихо. Глаз стал молить машиниста: "Ну что же ты, дай газу. Газу дай. Давай шуруй, шуруй. Ну едь же, едь. Миленький, едь". В этот миг тронулся почтово-багажный. "Это мне и надо! Шибче давай!" - Глаз надеялся перескочить путь и догнать медленно набирающий скорость поезд. Но товарняк остановился, не доехав до хвоста колонны. "Ах ты сука, сволочь, педераст". Глаз посмотрел вправо и увидел красный свет светофора.
      Этот вариант не удался. Почтово-багажный набирал ход. Полэтапа сидело в "воронке". "Бежать надо сейчас. Но в другую сторону. Через привокзальную площадь. Потом махнуть через забор".
      Глаз опять протиснулся между заключенными вперед. И направился к "воронку". Он подошел к начальнику конвоя, стоявшему к нему вполоборота, хлопнул его по плечу, легонько толкнул и, крикнув: "Не стрелять - бежит малолетка!" - ломанулся. Конвой и зеки остолбенели. Несколько секунд длилось замешательство. Если бы Глаз побежал, не хлопнув начальника конвоя по плечу и не крикнув, за ним, быть может, сразу рванули б менты. Но хлопок и крик были как вызов - и конвой растерялся.
      Первым пришел в себя Чумаченко. Он передернул затвор автомата и, крикнув: "Стой!" - выстрелил в воздух.
      Глаз рванул к выходу в город. Два железнодорожника - мужчина и женщина - катили тележку, груженную багажом. Мужчина тянул тележку спереди, а женщина помогала сзади. Услышав выстрел, Глаз, пробежав немного, свернул чуть вправо и устремился к тележке. Железнодорожники после выстрела не остановились, а лишь повернули головы. Они увидели бегущего на них зека. Глаз ломился на них специльняком: менты стрелять не станут - на мушке трое.
      Чумаченко после одиночного выстрела поставил автомат на очередь и прицелился в бегущего. Только он хотел нажать на спусковой крючок, как на мушке мелькнули сразу трое. Он держал палец на спусковом крючке и ждал, когда Глаз минует железнодорожников.
      Зеки и менты смотрели то на убегающего Глаза, то на Чумаченко, держащего его на прицеле. Лица застыли в испуге и растерянности. Самым решительным оказался Чумаченко. У ментов, видно, была договоренность: в случае побега стреляет он. Но никто не мог предвидеть, что на мушке, кроме арестанта, могут оказаться вольные люди.
      Добежав до железнодорожников, Глаз обогнул тележку, и в этот момент, когда на мушке остался лишь только он, Чумаченко нажал на спусковой крючок. Но очереди - о Глазово счастье! - не последовало. После первого выстрела у "Калашникова" заклинило затвор: автомат был на консервации и из него давно не стреляли.
      Глаз свернул за угол вокзала - теперь менты стрелять в него не могли.
      Начальник конвоя, понимая, что Глаз уйдет, дернул за ним, на ходу расстегивая кобуру и вынимая пистолет. Обогнул угол и на бегу открыл огонь. Глаз слышал выстрелы и тянул по прямой. Впереди - хлебный магазин, возле которого он когда-то хотел угнать сверкавший черной краской велик. Глаз почувствовал, как обмякли ноги. Он пробежал около двухсот метров и выдохся. Ноги были к бегу непривычные. Глаз сбавил скорость. Он был уверен, что стреляют не в него, а в воздух. Пугают. Но все равно скорее свернуть за угол хлебного магазина и сквозануть через забор. А там - другие заборы, и он смоется. Ну, еще немного - и угол. Тут раздался выстрел, и ему обожгло левое плечо. Глаз почувствовал страшную боль, у него отнялась рука, и он замедлил бег. Теперь он бежал по инерции и из-за самолюбия, чтобы сразу не остановиться - на, мол, бери. Он и раненый, рискуя получить вторую пулю, честь свою не хотел терять. Пусть схватят бегущего.
      Глаз сильно напугался, но не того, что ранен, а того, что не чувствовал руки. И он решил посмотреть, цела ли она. Он повернул голову. Левого глаза у него не было, а поднятый воротник демисезонного пальто закрывал руку. Глаз напугался еще больше. Где рука? Он попробовал пошевелить ею, но ничего не получилось. "Оторвало, что ли? - подумал он и, подняв правую руку, ухватился за левую.- О, слава Богу, на месте".
      Глаз уже не бежал, а семенил. У него хватило выдержки не остановиться. Начальник конвоя догнал его и схватил за шиворот. Они быстрым шагом пошли к машинам. Молчал начальник конвоя, тяжело дыша. Молчал и Глаз, не чувствуя руки.
      Когда они подошли к "воронку", зеки уже сидели в чреве. Утюгов открыл дверцу, а Чумаченко, взяв автомат за ствол, замахнулся прикладом на Глаза, стараясь нанести удар по спине. Боль была адская. Руку Глаз не чувствовал. Увидев занесенный для удара автомат, он взмолился:
      - Не бей меня. Я раненый.
      Чумаченко все же ударил его прикладом по спине, но несильно. По ране он не попал.
      - Залезай! - крикнул Утюгов.
      Подножка у "воронка" была высоко от земли, и Глаз никак не мог, взявшись здоровой рукой за поручень, влезть в него. Тогда Утюгов и еще один мент, схватив его за руки, подняли, швырнули, как котенка, и захлопнули дверцу. Глаз застонал от пронизывающей боли, но не закричал, сдержался, чтобы не опустить себя в глазах заключенных. Менты закрывать его в чрево со всеми не стали, а посадили на сиденье рядом с собой.
      - Доигрался, партизан,- сказал молодой милиционер, затягиваясь сигаретой.
      Воцарилось молчание. Зеки сквозь решетку сочувственно смотрели на Глаза. Машина тронулась.
      - Дай закурить,- попросил мента Глаз.
      - На, партизан, закури. - Он подал сигарету и щелкнул зажигалкой.
      Глаз курил и, когда машину встряхивало на ухабах, стискивал зубы от боли. "Неужели на войне, когда ранят, так больно бывает?"
      ...Этап выпустили из "воронка" и закрыли в камеры, но Глаза завели в дежурку КПЗ. О том, что Петров при побеге ранен, позвонили начальству. И вызвали "скорую помощь".
      Дежурный по КПЗ, молодой сержант, усадил Глаза на стул. Ему два раза звонили по телефону, и он больше слушал, иногда отвечая "да" или "нет". Походив по дежурке, сказал:
      - Ты раздевайся. Давай поглядим, что за рана.
      Он помог Глазу раздеться. Руку Глаз еще не мог поднимать. Но уже шевелил пальцами. Резкая боль прошла. Больно было, лишь когда снимал одежду. И Глаз и дежурный удивились, что пятно крови на рубашке было небольшое.
      - Смотри,- сказал дежурный,- у тебя почти что не шла кровь. Ты, видать, здорово напугался. Кровь и остановилась.
      Сержант осмотрел раны. Пуля прошла чуть правее подмышки.
      - Фу, ерунда. Пуля прошла навылет по мягким тканям. Я сейчас от полена отщеплю лучину, намотаю на конец ваты, и мы прочистим рану. И все пройдет. У нас в армии так самострелам делали.
      Глаза чуть не затрясло от этой шутки.
      - Дай закурить,- попросил он.
      - Да я не курю.
      В дежурку в сопровождении мента вошел врач. Он был молодой, но пышная черная борода придавала ему солидность. У врача были темные добрые глаза. Он осмотрел рану, смазал чем-то и спросил Глаза:
      - Откуда будешь, парень?
      - Родом или где живу? Вернее, жил?
      - Ну и родом...- он сделал паузу,- и где жил.
      - Сам-то я из Падуна. А родом из Омска.
      - Из Омска! - воскликнул врач.- Мой земляк, значит.
      - Вы из Омска! - с восторгом сказал Глаз.
      - Да. Но третий год уже там не живу. Он осмотрел раны еще раз, наложил тампоны и заклеил пластырем.
      - Надо срочно делать рентген. У него, возможно, прострелено легкое. Я забираю его в больницу.
      Врач с ментом ушли.
      "Неужели меня увезут в вольную больницу? Ведь оттуда можно и намылиться".
      Через несколько минут в дежурку спустился начальник уголовного розыска капитан Бородин. Его подняли с постели. Бородин сел на место дежурного. Глаз сидел напротив него. Капитан молчал, часто затягиваясь папиросой. Молчал и Глаз.
      - Федор Исакович, дайте закурить.
      Бородин не ответил. Глаз попросил второй раз. Снова молчание. В третий раз Глаз сказал громко и нервно:
      - Дай же закурить, в натуре, что ты молчишь?
      Капитан затянулся. Выпустив дым и не отрывая от Глаза взгляд, достал из кармана пачку "Беломора" и положил на стол. Глаз правой, здоровой рукой взял папиросу и сунул ее в рот.
      - Дайте прикурю.
      Бородин промолчал.
      - Прикурить, говорю, дай!
      Бородин затянулся и тонкой струйкой выпустил дым.
      - Дашь ты мне прикурить или нет? - рявкнул Глаз, с ненавистью глядя на капитана.
      Бородин достал спички и положил рядом с папиросами.
      - Зажги, Федор Исакович, я одной рукой не смогу.
      Бородин курил, молча наблюдая за Глазом.
      - Да зажги же, Федор Исакович, что ты вылупился на меня?
      Ответом - молчание. И тут Глаза прорвало:
      - Ты, пидар, говно, ментяра поганый! - И покрыл его сочным матом, от которого у многих бы повяли уши.
      - Закрой его в камеру, - сказал Бородин дежурному и вышел.
      От милиции одна за другой отъехали машины.
      В камере Глаз бросил папиросу на пол и яростно растоптал. Он попросил у мужиков закурить. Ему дали и чиркнули спичкой. Жадно затягиваясь, он ходил по камере, не глядя на заключенных. Все молча наблюдали за ним. Никто ни о чем не спрашивал. Успокоившись, лег на нары на свое место. Рука ныла. Иван подложил ему под мышку шапку, и боль стала тише. Выругавшись неизвестно в чей адрес, Глаз сомкнул веки. Но долго не мог заснуть.
      Утром Глаз рассказал, как его подстрелили и как Бородин вывел его из себя. Вспомнил, что незачем было у Бородина просить папиросу и спички, когда в кармане лежали свои.
      - Слушай, Глаз,- сказал Иван, лежа на нарах и повернувшись к нему лицом.- Я тебе тогда не сказал. Меня Бородин просил, когда ты еще шел в несознанку, узнать у тебя, ты ли совершил преступление. Он обещал меня отпустить, и я бы уехал на химию, если б выведал у тебя все и ему рассказал. Я не согласился, сказал - да разве он расскажет? - Иван помолчал.- Вот сука. Ты только об этом ему не брякни.
      После завтрака этапников посадили в автобус - ночного поезда ждать не стали - и повезли в тюрьму.
      5
      Земля полнится слухом. Неизвестно какими путями, едва рассвело, в Падуне знали, что Петров при попытке к бегству ранен. Мать Глаза узнала об этом на почте и вместе с мужем поехала в Заводоуковск. В милиции сказали: этап отправлен, а у Коли рана несерьезная: прострелена мякоть руки.
      Ехать сто километров в автобусе и глазеть по сторонам! Смотреть на женщин и ловить сеансы. Глаз пожирал взглядом прохожих. Всем радостно из окон видеть волю, а ему грустно: побег не удался.
      Когда въехали в Тюмень и улицы запестрили людом, не только молодые заключенные, но и пожилые вылупились в окна. Всем хотелось посмотреть город, в котором будут жить, но которого не будут видеть.
      Рядом с Глазом сидел малолетка - Сергей Недогонов. Симпатичный, попавший за хулиганство. Чувства он изливал вслух.
      - Во, смотри, - говорил он Глазу, - какая идет.
      И половина заключенных устремила взгляд на девушку.
      - А вон, смотри, другая. Вот это да! Ну кровь с молоком.
      Глаз любовался девушками молча. Но увидев пышногрудую, в оранжевом пальто, восхищенно сказал:
      - Шофер! Тормози! Я дальше не поеду.
      Водитель и вправду затормозил. Зеки засмеялись. На светофоре горел красный свет. Менты тоже смотрели на девушку. Если бы у автобуса сломался мотор или отвалилось колесо...
      Но вот и тюрьма.
      На шмоне Глаз раздевался и одевался медленно: рука болела. Он мог и быстрее, но делал вид, будто ему больно, и кривил лицо.
      Увидев дежурного по тюрьме, сказал:
      - Товарищ капитан. Я раненый. Мне нужно на рентген. Что-то тяжело дышится. Кажись, легкое прострелено.
      - Как разведут по камерам, сводим. Что же ты с огнем шутишь?
      - Что шучу? В малолеток не стреляют. А меня продырявили.
      - Откуда они знали, что ты малолетка?
      - А я, когда побежал, крикнул: "Не стрелять - бежит малолетка".
      Когда этап повели на склад получать постельные принадлежности, Глаз сказал ребятам:
      - Матрац в камеру не понесу. Скажу - рука не пашет. Пусть сами тащат.
      Он представил, как его впускают в камеру, а разводящий заносит следом матрац. "Клево будет. В хате обалдеют: как же так - дубаки Глазу матрац таскают!"
      - У тебя левая прострелена, - отрезал разводящий, - а ты в правую бери. Не хочешь нести - будешь спать без матраца.
      Его закрыли в камеру. Он появился на пороге - шарф перекинут через шею и поддерживает раненую руку. Пацаны повскакали с мест, и камеру пронзил рев приветствия. Глаз кинул небрежно матрац на свободную шконку.
      - Здорово, ребята!
      И камера взорвалась во второй раз.
      - Что с рукой? - крикнуло сразу несколько глоток.
      - В побег ходил. Плечо прострелили.
      И в третий раз дикие вопли, камера приветствовала его как героя, как победителя.
      К нему подходили и здоровались за руку.
      Пятнадцать рыл устремили восхищенные взоры и ждали рассказ.
      - Так, - сказал он, и камера замерла. - Да, Толя, - обратился он к высокому, здоровому парню. Это над ним все издевались. - Скажи дубаку, что Глаза надо сводить на рентген. Скажи, что дежурный по тюрьме обещал. И еще скажи, что мне плохо.
      И Глаз сел на кровать.
      Когда Толя исполнил все, Глаз, встав посреди камеры, начал рассказывать.
      Как только дошел до того, что из-за воротника пальто не было видно руку и он испугался, не оторвало ли ее, камера покатилась со смеху.
      Этот момент просили рассказать подробнее. И все опять балдели, будто слышали впервые.
      Сегодня Глаз был герой. Им восхищались. Ему завидовали. Его внимательно слушали. И он, смакуя побег врал, что слышал свист пуль, но не обращал внимания.
      Вскоре его увели на рентген.
      - Ты родился в рубашке,- сказал доктор.- На один-два сантиметра правее - и точно в сердце.
      - Парни,- заговорщицким голосом слазал Глаз, показав малолеткам заклеенные раны,- меня на следствии раскрутили. В слове "парни" ребята уловили что-то необычное
      - Парни,- вновь повторил он,- я хочу сделать побег из тюрьмы. Раз с этапа не удалось. Так хочется поплескаться на море. Мне теперь терять не х... Три года есть, и неизвестно, сколько добавят. Кто из вас хочет увидеть Гагры, кипарисы, море, испить вдосталь вина и побаловаться с чувихами?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27