Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Одлян, или Воздух свободы

ModernLib.Net / Отечественная проза / Габышев Леонид / Одлян, или Воздух свободы - Чтение (стр. 12)
Автор: Габышев Леонид
Жанр: Отечественная проза

 

 


Тогда ему приказали сбросить коцы. И вот он моет босиком. Но теперь вместо грязных следов остаются кровавые. Актив взбесился. Его снова бьют и приказывают слизать кровавые следы. Глаз отказывается. Мелькают палки, и он падает на пол. Встает, и его снова бьют. Вдруг активисты, взглянув на пол, увидели, что и от других пацанов на полу остаются кровавые следы. Тогда они начинают избивать ребят, заставляя их слизывать кровавые следы. Но ребята упорно отказываются. И вот один парень после удара падает на пол и расшибает голову. У него струей бьет из головы кровь, и в одно мгновение пол становится красным. Активисты в ярости выбегают из столовой. Возвращаются с дужками от кроватей и начинают зашибать ребят.
      Глаз часто просыпался. Но когда засыпал, то снова видел этот кровавый сон. Он снова проснулся, в поту, и подумал - хорошо, что это не наяву. И ему не захотелось засыпать, чтоб не видеть этот ужасный сон. Он лежал с открытыми глазами и наслаждался ночью, наслаждался блаженной тишиной, когда его не только не бьют, но и не кричат на него даже. Но сон все же его одолел, и он опять попал в столовую под дужки актива.
      Вечерами воспитанники, кто был свободен, смотрели телевизор. Глаз как-то зашел в ленинскую комнату. Несколько десятков парней смотрели кинофильм "Операция "Ы" и другие приключения Шурика". Ребята от души смеялись и, казалось, забыли, что сидят в Одляне. Им было весело. Глаз посмотрел несколько минут и вышел на улицу. Ничего смешного в проделках Шурика он не нашел.
      Многие воспитанники в Одляне забыли смех. Над смешным не смеялись, веселого настроения никогда не было. Глаз понимал, что он опускается все ниже и ниже. Не дай бог превратиться в Амебу. Нет, любыми средствами надо из Одляна вырваться.
      От недоедания, от тяжелой работы и нервного напряжения у Глаза пропала потенция. Он напугался, но, поговорив с ребятами, узнал, что и у них также. Зато воры и роги носились, как жеребцы. У многих были свои педерасты и вафлеры.
      На банке сгущенки - ее оставил отец - было написано, что сгущенное молоко выработано на Ситниковском молочноконсервном комбинате. А Ситниково не так далеко от Падуна. Эта банка так стала для Глаза дорога, будто он встретил земляка.
      Неделю назад из отделения букварей освободился Гиня. Отсидел три года. Гиня - щипач. До Одляна он отбыл два года в бессрочке. На днях ему исполнилось восемнадцать. В отряде его здорово заморили. Гиня сел в поезд и пошел в вагон-ресторан. Заказал бутылку вина. У буфета была толкотня, и он неудачно щипнул бумажник. На первой станции его сдали в милицию. Но он успел из горла выпить заказанную бутылку вина.
      В июне Глаз написал заявление, что учиться в десятом классе не сможет. Не сможет учиться и в девятом, так как на свободе он школу только посещал, и потому просил перевести его в восьмой класс. В конце августа его перевели в третий отряд, так как в седьмом отряде восьмого класса не было.
      В третьем отряде он прожил месяц. За это время его никто и пальцем не тронул, но от этого ему было не легче. Все так же дергалась левая бровь, все так же он каждый день ждал ударов. Но странное дело, его не били. Не заставляли шестерить. Работать он продолжал в обойке.
      В спальне Глаз жил вместе с рогом зоны Пауком. Паука рогом зоны назначили в родительскую, когда досрочно освободился рог зоны Саныч. Он "полтора года оставил хозяину". Саныч был среднего роста и коренастый. Когда шел по бетонке, ребят с лавочек как ветром сдувало. А Паука парни не боялись, и он на них наводил страх. Когда шел по бетонке, ребята не смывались. Он подходил и ставил моргушки. И пацаны начали его признавать.
      Паук для ребят оставался невидимым. Он только на ночь спать приходил. На производстве не работал, в школу мог не пойти. Рог в отряде курил в любом месте. После отбоя у него в углу долго не засыпали. У Паука всегда была битком набита тумбочка продуктами, и они гужевали. К Пауку после отбоя и надзиратели за куревом и спичками заходили, если у них кончалось.
      Рог зоны свободно за территорию колонии выходил. Реже - вор зоны. А когда они возвращались, их не обыскивали даже. Обыск для них - западло.
      В третьем отряде порядок был лучше. Массовых избиений не было. Воспитанников дуплили реже. В основном за нарушения. Начальник отряда Канторович был более требовательный. Воспитательная работа велась только с активистами. И Канторович во всем полагался на актив. Да и не мог он иначе, хотя и стремился. Порядки в зоне был заведены до него, и Канторович кулак заменить не мог. Тем более что начальник колонии только на кулак и надеялся.
      Но Глаз и в восьмом классе учиться не смог. Другим голова забита. И ничего в нее не лезло. Самое страшное для него было ждать. Ждать, когда он получит двойку и его отдуплят. А он двойки не получал. Ждать, когда за какое-нибудь нарушение побьют, но он нарушений не приносил. В третьем отряде ему жилось лучше, но тягостнее. Ребята были новые, и он мало с кем разговаривал.
      Нервы Глаза на пределе. Он видел, как бьют других, да лучше бы и его отторцевали за компанию, чем так томительно ждать, когда и до тебя дойдет очередь.
      Бугор их отделения придумал новый способ дупляжа. Двоечник клал себе на голову стопку учебников и приседал с ними. А бугор дужкой от кровати бил по стопке. Получался тупой удар. В голове мутилось, на секунду-другую парень терял сознание. Некоторые после такого удара падали и роняли учебники.
      Глаз решил перейти в седьмой класс. В зоне, слава богу, ниже классами переводили, если кому учеба тяжело давалась. Он написал заявление, и его снова перевели в седьмой отряд.
      Теперь он попал в другое отделение. Прежнее училось в десятом классе.
      После того как Мехля досрочно освободился, рогом отряда поставили Птицу. Вскоре на взросляк ушел Белый, и вором отряда стал Мах. Глаз жил в одной спальне с ними.
      Птица и Мах скентовались. Вдвоем легче. Одному - досрочно освободиться, другому - ничего не делать и жить как хочу. Мах был авторитетнее Птицы, и Птица во многом на вора полагался.
      Сегодня опять двоих парней вели на толчок. Месяца не проходило, чтоб кого-нибудь не сводили.
      На такое избиение смотрела вся зона.
      На этот раз парней вели за то, что они хотели замочить рога, а потом, чтоб их не повели на толчок, порезать себя. "Бездыханных, истекающих кровью, нас на толчок не поведут, - думали парни. - Нас отвезут в больничку, в Миасс или в Челябинск, вылечат, а потом будут вести следствие и осудят". Их не страшило, что за убийство рога им дадут по десять лет, они больше боялись толчка: вдруг рога порежут, а себя не успеют. Тогда толчок.
      Одного парня звали Витя, срок у него был три года, второго Саша, он был приговорен к двум годам. На толчок их вели три бугра и рог. Его-то они и хотели замочить.
      Все шестеро зашли в толчок. На улице двоих оставили, чтоб никого не пускать. Березовые палки были приготовлены заранее, и теперь бугры и рог, пройдя к противоположной от дверей стене, остановились.
      - Ну, - сказал рог негромко, - хотели, значит, замочить. - Он помолчал, размахнулся и сплеча ударил палкой ближнего, Витю, по богонельке. От адской боли Витя прижался к стене. - А ты, - сказал рог и обрушил второй удар на Сашу. - Кто из вас затеял это? Кто первый предложил меня замочить? Ну?
      Один из бугров крикнул пацанам:
      - Отойти от стены, быстро!
      Бугор хотел потешиться палкой.
      - Подожди, - сказал рог бугру, и бугор отступил, давая рогу простор для размаха.
      Рог сделал по нескольку ударов, спрашивая парней, кто из них является организатором. Ребята молчали. Тогда рог, распсиховавшись, начал их бить по туловищу не останавливаясь. Парни оба признались, что являются организаторами.
      - Не может быть, - вскричал рог, - чтоб оба задумали враз! Первый, кто первый из вас это предложил?
      Парни наперебой говорили: "Я", - и рог, ударив несколько раз по богонелькам, отошел в сторону. Он уступал место буграм.
      - Не будем, не будем, больше никогда не будем, - говорили ребята, изворачиваясь от ударов.
      - Стойте, - сказал рог, покурив. - хотите, чтоб вас не били?
      - Хотим, - в один голос ответили парни.
      - Знаете, сколько в толчке дырок? - И рог палкой показал на отверстия, в которые оправлялись.
      - Нет, - ответили ребята.
      - Быстро залазьте в дыры, пройдите под толчком и сосчитайте, сколько дыр всего.
      Парни стояли, не решаясь лезть. Рог занес над головой палку.
      - Или будем продолжать.
      - Нам не залезть в дырку, - сказал Витя.
      - Залезете, и не такие залазили, - ответил рог.
      Парни смотрели на отверстия и не двигались с места.
      - Считаю до пяти. Раз... два...
      Пацаны ступили к отверстиям, рог перестал считать. Оба были щуплые и, просунув ноги в отверстия, а руками держась за мочой пропитанные доски, без особого труда проскользнули вниз. Здесь, внизу, по колено испражнений, и резкий запах человеческих нечистот ударил в нос. Но что запах! Избитые, павшие духом, они не обратили на это внимания и, с трудом вытаскивая из нечистот ноги, стали продвигаться по направлению к выходу, считая отверстия. Толчок был глубокий, его чистили несколько раз в год, и парни двигались, чуть согнувшись. Впереди шел Витя. Перед ним была темнота, лишь косые лучи света проникали в отверстия. "...Пять, шесть..." - считал он отверстия, очень медленно двигаясь вперед. Яма толчка была вырыта с уклоном в одну сторону, чтоб его легче было чистить, и потому правая нога парней утопала в нечистотах глубже, чем левая. Резкий запах испражнений больше действовал на глаза, чем на обоняние, и потому глаза слезились. Если б сейчас рог спросил их, согласны ли они жить в нечистотах до совершеннолетия - и их никто пальцем не тронет, ребята, наверное, согласились бы. Парни понимали, что отверстия они сосчитают, но истязания не прекратятся. Их еще будут бить. А сейчас, ступая по испражнениям, они получили передышку. Как здорово, что их сейчас никто не бьет. После толчка жить им станет еще хуже. Они заминируются, и ребята не будут с ними общаться. Хоть вешайся. Чуть что, любая мареха на них может кышкнуть, а захочет - ударить. А жить им, жить им в колонии почти что два года. "...Семнадцать, восемнадцать, - считал Витя, стараясь не сбиться со счета. - Уж лучше бы мне вообще отсюда не вылазить, а захлебнуться здесь... Девятнадцать, двадцать, двадцать один".
      Все, отверстия кончились. Витя и Саша еле вылезли. Бугор и рог стояли у выхода и курили. Толчок был наполнен запахом испражнений. Для парней была принесена их школьная роба. Она висела на раме без стекол, наполовину свешиваясь на улицу.
      Бугры и рог оглядели ребят. Испражнения с их ног сваливались на пол. Рог, сделав несколько быстрых шагов, остановился возле парней. Ткнув палкой в ногу Вите и испачкав конец в испражнениях, он приблизил ее к Витиному лицу.
      - Ешь! - зло сквозь зубы сказал он.
      Витя смотрел на конец палки, на нечистоты и молчал.
      - Жри, падла,- повторил рог.
      Витя опустил глаза. Сейчас ему хотелось умереть. Мир ему опостылел. Лучше бы он захлебнулся в испражнениях.
      - Глотай, сука, а не то все начнется по новой. Подошел бугор и размахнулся палкой.
      - Жри! - И палка опустилась на отбитую богонельку. Рог приблизил палку с нечистотами почти к самым губам парня.
      Витя, давясь, проглотил.
      - Мало! - закричал рог.- Еще!
      И Витя проглотил еще.
      Теперь рог приблизил конец палки к Саше.
      - Ну...
      Саша, чуть поколебавшись, тоже съел испражнения.
      - Еще! - приказал рог.
      Саша проглотил во второй раз.
      Рог кинул палку в отверстие, отряхнул руки, будто они были в пыли, и закурил.
      - Мойтесь и переодевайтесь.- И рог вышел.
      Парни сняли робу, помылись холодной водой, которую для них принесли, и, надев школьную одежду, пошли в отряд.
      13
      За последнюю неделю в колонии было совершено несколько крупных нарушений. Трое пацанов подготавливали побег, но он у них не удался. Еще двое хотели замочить на работе бугра и ломануться через запретку. Особенно много пацанов стало курковаться в промзоне. Отряды снимаются, а воспитанников не хватает. Ищут спрятавшегося.
      Начальнику колонии инженер-майору Челидзе это надоело. Распорядок колонии срывается. Надо принимать срочные моры. И он вызвал к себе рога зоны Паука. Паук был высокого роста, сухощавый, с угреватым лицом.
      - Садись, - сказал он Пауку.
      Паук сел. Он всегда садился на этот стул, стоящий наискосок от стола.
      На стене висел портрет Брежнева. Раньше - Сталина.
      - Толя, - начал Челидзе с кавказским акцентом. - За последнее время в колонии много нарушений. Что, актив руки опустил? Почему допускаете подготовки к убийству, к побегу? В производственной зоне стали прятаться чуть ли не каждую неделю. - Челидзе замолчал. Затянулся папиросой. Медленно выпустил дым. Его жирное лицо лоснилось. Говорил он не торопясь, внимательно глядя на Паука.
      Хозяин был невысокого роста и толстый. Ноги под столом расставил широко.
      - У тебя, Толя, срок шесть лет. Как же мы тебя будем досрочно освобождать, если порядок в колонии за последнее время ухудшился? Ты должен к своему досрочному освобождению навести порядок... Воры, я слышал, наглеют. Когда их прижмешь? Они на голову тебе скоро сядут. - Челидзе замолчал и затянулся папиросой. - В общем, так: к Новому году чтоб порядок навел. После Нового года будем тебя досрочно освобождать. И чтоб на работе никто не прятался. Такого быть не должно. Все, иди. Сегодня мне некогда. Через два дня из управления приезжает комиссия.
      Паук, вернувшись в отряд, послал гонцов за помрогами зоны и за рогами отрядов и комиссий. Первыми пришли помроги.
      - Сегодня вся зона будет трупами лежать, - говорил Паук, шагая по спальне. - Я сейчас от хозяина. Дал он мне втыку. Еще насчет воров надо побазарить. Но это после. А сейчас по моргушке.
      И Паук по-отечески поставил по одной.
      - Зовите, - сказал он помрогам.
      В спальню зашли роги. Коротко рассказав, о чем ему говорил Челидзе, Паук и его помощники поставили им по моргушке. Били крепко.
      - Чтоб порядок был! - кричал на рогов Паук. - Не дай бог, если кто спрячется в промзоне или в побег соберется, - вас зашибать буду. Чтоб все сегодня трупами лежали.
      Разъяренные роги пошли по отрядам. Собрав актив, они отдуплили его и, дав указания, выгнали.
      Теперь очередь дошла до ребят. Бугры, помогальники и другие активисты, пользующиеся авторитетом, начали дуплить их. Замелькали дужки. "Чтоб не курковались, чтоб мочить не собирались, чтоб в башке мыслей о побеге не было",- приговаривал актив, обещая отнять полжизни, если будут нарушения.
      Не прошло и часу как Паук вышел от хозяина - а вся зона была избита. Воров, конечно, никто не трогал. Да и попробуй их тронь. С ними будет особый разговор. И говорить будет Паук. Но воры на него плевали.
      Паук до безумия любил пацанов бить. Как-то раз в окружении рогов он зашел в столовую. Ее убирал седьмой. Он построил ребят.
      - Что еле ползаете? Щас зашевелитесь. Одеть шапки.
      Парни надели шапки и по очереди становились перед Пауком. У него в руках был круглый деревянный карниз.
      И он со всего размаху, смеясь и кривясь, бил ребят карнизом по голове.
      Глаз, встав перед Пауком, подумал: "Если промажет, сука, то ключицу перешибет".
      Но Паук не промазал. Никому не промазал. Всем точно по голове.
      На другой день Паук пошел по отрядам.
      С каждым вором он будет говорить с глазу на глаз.
      С вором зоны разговора не получилось. Он не стал слушать и вышел из отряда. И другие воры слушать не хотели. "А что тебе, Паук, от нас надо?" только и слышал он.
      - Ты, в натуре, глушишь водяру не меньше,- сказал Пауку вор пятого отряда Каманя.- Досрочно хочешь освободиться - освобождайся. Мы тебе не мешаем. А что вы прижать нас хотите, так это старая песня. Забудь об этом.
      - Смотри, Каманя, не борзей.
      - Что ты мне сделаешь? На х.. соли насыплешь?
      - Увидишь.
      Паук ушел. Каманя остался сидеть на кровати. Они никогда не могли добром поговорить. "Ладно,- думал Каманя,- в печенки залез мне этот актив. Надо анархию поднимать. В ... их всех".
      И он пошел к вору зоны. Надо собирать сходку.
      - Надо,- поддержал его вор зоны.
      Воры собрались в спортзале. Все были недовольны Пауком. Было ясно: хозяин требует их зажать. Вор зоны Факел, высказав недовольство Пауком, лег на маты и закурил. Остальные воры тоже полулежали на матах. Слово взял Каманя:
      - Еще летом было ясно, что после родительской Челидзе попытается нас зажать, Факела перед родительской даже на десять минут не выпускали за зону. Кто приказал? Челидзе. Он, падла, и только он копает яму под нас. Паука он держит в руках крепко. Срок у него шесть лет, вот он им и играет. Паук из-за досрочки и сраку порвать готов. Не пора ли анархию поднять?
      Воры молчали. Каманя знал, что многие его не поддержат. И, тоже закурив, развалился на мате.
      - Тебе до конца два года, Каманя,- сказал Мах,- а мне восемьдесят один день остается. Игорю еще меньше. Как хотите, но я против анархии.
      И воры в мнениях разделились: одни были за Каманю, другие за Маха. Если поднять анархию - кого-то надо мочить. И мочить не одного. Конечно, сами воры убивать никого не будут, но ведь они организаторы, и многим после дадут на всю катушку. По десять лет. А кому хочется сидеть столько?
      - Ладно,- поднялся с мата Факел,- до Нового года никакой анархии не поднимать. А там - посмотрим. И еще насчет фуганков. Каманя, говори.
      - В зоне фуганков много развелось. Мне известно, что на Канторовича работает несколько шустряков. Кто - еще пока неизвестно. Но узнаем. На начальника режима работает еще больше. Наша задача найти несколько фуганков, и пусть они фуговать продолжают. Но они будут наши. Пусть они им лапшу на уши вешают. В каждом отряде надо взять по нескольку человек предполагаемых и попробовать выжать из них признание. Любым путем. Дуплить их надо подольше. Все равно кто-нибудь да сознается. А то и анархию не поднять - сразу спалимся.
      После Камани заговорил Кот. Кота летом освободили досрочно, он был рогом отряда. На свободе он и месяца не погулял, как получил пятнадцать суток. В КПЗ, в камере, он раздел пацанов, и пацаны пожаловались на него. Решением суда Кота отправили назад в Одлян досиживать неотбытый срок.
      Челидзе, когда Кота привезли в колонию, собрал воспитанников на плац и долго читал мораль, что вот, дескать, на него надеялись, досрочно освободили, а он подвел коллектив колонии. Досрочка Коту второй раз не светила, и он стал вором. Осенью его с четвертого отряда за нарушения перевели в седьмой. Просто начальник отряда избавился от него. И вот Кот говорил:
      - В нашем отряде есть Глаз. Он приметный. Его все, наверное, знают. Он пришел на зону весной. Учился вначале в девятом классе. Потом перешел в восьмой, и его перевели на третий отряд. Теперь он из восьмого класса перешел в седьмой. И его снова бросили в седьмой отряд. Я лично думаю, что Глаз на Канторовича работает. Никто так из отряда в отряд не бегает.
      - Воры,- взял слово Каманя,- я Глаза знаю. Когда я летом играл на гитаре, он часто около нас вертелся. Песни слушал. А может, он не только песни слушал? Хорошо, Кот, не троньте его пока. Завтра я им займусь.
      После Камани заговорил Игорь, друг Маха, тоже с седьмого отряда:
      - Глаз рыба та еще. Поначалу, когда он пришел на зону, ему кличку дали Хитрый Глаз. Но сейчас его здорово заморили. Если его подуплить, я думаю, он колонется.
      Глазу пришла от сестры из Волгограда посылка. Вечером он пошел в посылочную. Она находилась в одном из бараков на втором этаже. Старшей в посылочной была добродушная женщина-пенсионерка Ираида Моисеевна, до того располневшая, что, когда шла - переваливалась с ноги на ногу, как гусыня.
      Глаз получил до этой три посылки. От первой, когда принес в отделение и вытряхнул из наволочки на кровать, - ничего не досталось: налетели пацаны и расхватали. Из второй перепал пряник и конфета. Третью он в отряд брать не стал, а по вечерам приходил и ел.
      Зайдя в посылочную, он поздоровался и назвал свою фамилию. Чернявый воспитанник, помощник Ираиды Моисеевны, Лева Вольф, вскрыл посылку. В ней были конфеты, печенье, пряники, двухлитровая банка компота и четыре большие головки чеснока. Ираида Моисеевна, взяв две головки, тихо спросила:
      - Можно?
      Глаз кивнул. Лева смотрел на компот большими черными навыкате глазами. У Левы была самая блатная на зоне работа. Но роги и воры из своего отряда требовали от него продукты, и он таскал им, незаметно набирая из посылок. Лева был спокойный до удивления и не наглый.
      - Я возьму у тебя банку, - и Лева кивнул на компот, - а тебе заместо нее вот, - и он из-под стола достал банку сгущенки.
      Будь на месте Левы кто-то другой, он бы и спрашивать не стал.
      Глаз с посылкой встал за столик. Он посмотрел на чеснок. Но есть не стал. Чеснок не любил. Он проткнул банку сгущенки в двух местах и стал тянуть молоко. За столом с ним стоял Арон Фогель. Он третий день ходил в посылочную. Арон ел не торопясь, а Глаз, потягивая сгущенку, смотрел на остроконечный ромб с красной полоской на нижнем конце. Арон на днях вступил в актив. Стал санитаром отделения. Это низшая должность в колонии.
      У Арона - полпосылки продуктов. Лева - земляк Арона - подкладывал ему продукты. Он так делал землякам и тем, кто ему в отряде нравился.
      Подошел Малек. Он не столько из своей ел, сколько из посылок Глаза и Арона. И они могли брать продукты у Малька.
      Ребята пошустрее, такие, как Малек, по неделе ходили в посылочную, так как ели из чужих посылок.
      У Глаза продуктов - меньше половины. Он сунул в карман несколько пряников и конфет для Антона и пошел в отряд. Если взять больше, то пацаны у отряда, заметив отдутый карман, вдруг сварганят.
      Свои же ребята, но из других отделений, иногда у входа в отряд растаскивали чуть ли не всю посылку. Это называлось варганить.
      Роги, воры, шустряки в посылочной никогда не ели. Они забирали продукты и в отделении вытряхивали из наволочки на кровать. Себе ничего не взяв. И пацаны налетали.
      Воры, выбрав шустряков, кто мог работать на начальство, стали ушибать их, говоря, чтоб они признались. Самым забитым из шустряков был Глаз. Им занялся Каманя.
      Каманя пришел в обойку и отозвал Глаза в дальний угол.
      - Как дела? - улыбнулся он.
      - Нормально,- ответил Глаз, а сам подумал: "Что это ему надо?"
      - Ну а как твои успехи? - все так же улыбаясь, спросил Каманя.
      - Успехи? - переспросил Глаз.- Я сказал - все нормально.
      - Я понимаю, что у тебя все нормально, ну а насколько это нормально?
      Глаз молчал. Он думал.
      - Ну-ну, думай, думай, я подожду.
      - Каманя, не понимаю я, что ты спрашиваешь.
      - Я спрашиваю тебя, а ты не понимаешь. Не может быть такого. Ты, Глаз, хитрый, не так ли?
      - Хитрым Глазом звали вначале, а теперь просто - Глаз.
      - Раз тебя хитрым назвали, значит, ты - хитрый.
      Каманя перестал улыбаться, окинул взглядом обойку и, убедившись, что в цехе никого лишнего нет, кивнул на тиски.
      - Для начала скажи,- он опять улыбнулся,- как вот эта штука называется?
      - Тиски.
      - Тиски. Правильно. А ты знаешь, для чего они нужны?
      - Ну, чтоб в них чего-нибудь зажимать.
      - Молодец. А знаешь ли ты, что в них и руку можно зажать?
      Глаз не ответил.
      - Погляди на мою.- И Каманя показал левую кисть.
      Рука была изуродована.
      - Видишь? Я тебе скажу - чтоб это было между нами - мне ее в тиски зажимали. И твою руку я сейчас зажму. Не веришь?
      Глаз смотрел на Каманю.
      - Подойди ближе.- Каманя крутнул рычаг, и стальные челюсти тисков раздвинулись.- Суй руку.
      Глаз подумал, какую руку сунуть, и сунул левую. Правая-то нужнее. Каманя, продолжая улыбаться, оглядел обойку. Парни работали. Сжимая тиски, он теперь смотрел одновременно на руку Глаза и на выход из обойки: вдруг кто зайдет.
      Ребята старались в их сторону не глядеть. Раз вор базарит, надо делать вид, что его не замечаешь. За любопытство можно поплатиться.
      - Каманя, больно,- тихо сказал Глаз.
      - Я думаю, Хитрый Глаз, ты не дурак. Если я крутну еще немного, то у тебя кости захрустят. Согласен?
      - Согласен.
      Каманя ослабил тиски.
      - Вытаскивай руку.
      Глаз вытащил.
      - Вот так, Глаз, если не ответишь мне на один вопрос, то я тогда зажму твою руку по-настоящему. Понял?
      - Понял.
      - Давно работаешь на Канторовича?
      - Ни на кого я не работаю,- ответил Глаз не раздумывая.
      - Я тебя спрашиваю: давно работаешь на Канторовича?
      - Каманя, я ни на кого не работаю, и на Канторовича не работаю.
      - Ладно, запираться не надо. На Канторовича ты работаешь. Я отопру твой язык, можешь не сомневаться. Так, даю две минуты на размышление. Подумай, прежде чем сказать "нет".
      Каманя весело оглядывал цех, весело смотрел на Глаза, и никто из ребят, кто видел, что Каманя с Глазом разговаривает, не мог подумать, что через две минуты Глаз будет корчиться от боли.
      - Глаз, две минуты прошло. Давай руку.
      Глаз протянул опять левую.
      - Почему левую подаешь? Правую бережешь... А я вот нарочно правую зажму. Конечно, тебе жалко правую. Ты ведь на гитаре хочешь научиться. Хочешь?
      - Нет. Я пробовал. Не получается, И пальцы короткие.
      - Ничего, сейчас будут еще короче. Значит, говоришь, на гитаре учиться не хочешь?
      - Не хочу.
      - Сожми руку в кулак. Вот так.
      Каманя раскрутил тиски шире.
      - Всовывай.
      Глаз сунул кулак в тиски, и Каманя стал их медленно закручивать.
      - Значит, на гитаре учиться не хочешь. А песни любишь?
      - Люблю.
      - Много знаешь?
      - Много.
      Сейчас Каманя следил за рукой Глаза. Кулак разжался, и ладонь медленно стала сворачиваться. Больно. Но Глаз молчал. "Нет, надо сказать, хоть и не сильно больно",- подумал он.
      - Каманя, больно.
      - Ерунда это. Все впереди.
      Каманя медленно поворачивал рычаг.
      - Значит, ты любишь песни, много их знаешь. Молодец. Поэтому ты часто и слушал их, когда я пел, так?
      - Так.
      - А кроме песен ты ни к чему не прислушивался?
      - Нет.
      - Верю. Мы никогда там ничего не базарили. По крайней мере... - Каманя подумал,- лишнего. Но все же почему ты вертелся около нас
      - Я песни слушал.
      - Песни,- протянул Каманя и чуть сильнее придавил рычаг. - Это хорошо, если песни.
      Глазу становилось невмоготу. Тиски так сдавили кисть, что она перегнулась пополам: мизинец касался указательного пальца. Казалось, рука переломится, но гибкие косточки выдерживали.
      - Глаз, а ну улыбайся. И знай: медленно буду сжимать, пока кости не хрустнут или пока не сознаешься.
      "Неужели еще и рука будет изуродована?" - подумал Глаз
      - Нет мочи, Каманя, ни на кого я не работаю.
      Каманя посмотрел на Глаза.
      - Нет мочи, говоришь. Хорошо, я верю. Ты вот любишь песни, так спой сейчас свою любимую.
      К ребятам, которые работали в цехе, Глаз стоял спиной. Терпеть было невыносимо, и он тихонько запел "Журавлей", а Каманя медленно, миллиметр за миллиметром, придавливал рычаг. Всю боль Глаз вкладывал в песню, пел негромко, и по его лицу текли слезы.
      - Глаз,- сказал Каманя, когда песня была спета,- а теперь скажи, давно ли работаешь на Канторовича.
      - Не работаю я на него, невмоготу терпеть, Каманя!
      - Ну а на кого тогда, сознайся, и на этом кончим. Если будешь и дальше в несознанку, я дальше закручиваю тиски.
      - Да ни на кого я не работаю, Каманя! Невмоготу, Каманя...
      - Колись давай, или я сейчас крутану изо всей силы, ну!
      - Да зачем мне работать? Если б я на него работал, что - мне бы легче жилось?
      - Ладно, Глаз, пока хватит. Вечером пойдем с тобой в кочегарку. Суну твою руку, правую руку, в топку, и подождем, пока не сознаешься.
      Каманя ослабил тиски. Глаз вытащил руку. Махнул ею и сунул в карман.
      - Иди,- тихо сказал Каманя.
      Глаз со страхом ждал вечера. Его поведут в кочегарку и будут пытать огнем.
      Вечером к Глазу подошел Игорь, кент Маха:
      - Пошли.
      Глаз подумал, что поведут в кочегарку, но они пришли в туалетную комнату. В туалете стояли два вора: Кот и вор шестого отряда Монгол.
      - В кочегарку тебя завтра поведем,- сообщил Игорь,- если сейчас не сознаешься. Но я о тебе лучшего мнения. Расскажи с самого начала, как ты стал работать на Канторовича, бить не будем - слово даю. Ну!
      - Не работаю я на Канторовича, ни на кого не работаю. С третьего отряда меня перевели - там седьмого класса нет. А работай я на Канторовича, зачем бы он меня отпустил? И как бы я к нему ходил незамеченный? Ведь меня сразу увидят на третьем отряде.
      - Не говоришь - расколем. Встань сюда.
      Глаз встал, чтоб Игорю было хорошо размахнуться, и получил моргушку. Крепкую. Голова закружилась. Игорь не дал ему оклематься и дважды ударил еще. Глаз забалдел, но быстро пришел в себя.
      - Колись!
      - Ни на кого не работаю. Правда!
      - Что ты его спрашиваешь - бить надо, пока не колонется. Дай-ка я,сказал Кот и начал Глазу ставить моргушки одну за другой, Видя, что он отключается, Кот дал ему отдышаться и начал опять.
      - О-о-о,- застонал Глаз,- зуб, подожди, зуб больно.
      Глаз схватился за левую щеку.
      - Иди, сказал Игорь,- завтра в кочегарку пойдем.
      В спальне Глаз подошел к зеркалу. Открыл рот и потрогал пальцами коренные зубы слева. Ни один зуб не шатался. "Все зубы целые, а боль адская. Ладно, пройдет".
      Воспитанники между собой говорили, что парней, прошедших Одлян и призванных в армию, ни в морской флот, ни в десантники, ни в танковые войска не берут, потому что отбиты внутренности. Во всех военкоматах страны знают, чтo такое Одлян, и говорят:
      - В стройбат его!
      Многие ребята мечтали о военных училищах, но понимали: им туда не попасть.
      Зато некоторые переписывались с девушками, чаще - с заочницами, с незнакомыми лично, значит. Заочницы на конверте после области, города и поселка надписывали: ОТКН, 7 (седьмой, например, отряд) - (Одлянская трудовая колония несовершеннолетних). А парни в письмах расшифровывали так: одлянский танковой корпус Нахимова, или Нестерова, или Неделина. Служу, мол, в армии.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27