Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Предварительный заезд

ModernLib.Net / Детективы / Фрэнсис Дик / Предварительный заезд - Чтение (стр. 8)
Автор: Фрэнсис Дик
Жанр: Детективы

 

 


Я оказался прав. На девятом этаже Миша вынул из кармана ключ, отпер дверь, которая ничем не отличалась от других, и пропустил нас вперед.

Квартира состояла из кухни, ванной и двух небольших комнат. Мебели почти не было. В кухне вообще не было ничего, кроме довольно мрачного зеленого кафеля на стенах. Конечно, там не было никакой плиты. В ванной имелись только мыльница и бритвенный прибор. В обеих комнатах — голые полы, голые окна и голые стены. Из обстановки в одной комнате стояли два деревянных стула и стол, а в другой — остов кровати. Но, как и во всех московских помещениях, здесь было тепло.

Мы разделись. Миша жестом обвел квартиру, и Стивен перевел его слова:

— Это квартира его сестры. Когда дом достраивают полностью, жильцы по жребию разыгрывают квартиры. Его сестре с мужем достался девятый этаж, и она очень расстроена этим. У них маленький ребенок, и пока лифты не включат, ей придется по несколько раз в день носить малыша и покупки на девятый этаж. Плиты в новую квартиру выдаются бесплатно, но их нужно тащить самим, вроде тех бедняг, которых мы обогнали на лестнице. Всю мебель тоже нужно заносить самим с помощью друзей.

— А почему не работают лифты? — спросил я. Миша с помощью Стивена объяснил, что смотритель боится, как бы жильцы не поцарапали стенки лифтов при перевозке мебели и кухонных плит. Поэтому лифты включат лишь после того, как все квартиры будут заселены. Это показалось мне чудовищным, но тем не менее было правдой.

— Почему бы не поставить временную обшивку, которую можно будет потом снять? — удивился я.

Миша пожал плечами. Убеждать бесполезно, пояснил он. Смотритель не станет никого слушать, а лифтами распоряжается только он.

Жестом предложив нам сесть на стулья, хозяин уселся на стол. Миша был худощав, но в нем ощущалась физическая сила. Он был в хорошей форме. Ярко-синие глаза на загорелом лице смотрели более дружелюбно, чем утром. Чем дальше, тем больше я верил в то, что Миша обладал развитым умом.

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Завтра я уезжаю.

— Говорите по-русски, — предложил я, — а Стивен будет переводить.

Так вам будет легче, и вы сможете больше сказать.

Миша с сожалением кивнул, но вынужден был согласиться. Он говорил по несколько фраз, дожидался, пока Стивен переведет их, и кивал, слушая свой рассказ по-английски.

— Позже, после того, как мы ушли, — переводил Стивен, — у Николая Александровича, мистера Кропоткина, были еще посетители — ваш друг, английский журналист Малкольм Херрик, и еще один. Миша назвал его Сфинксом.

Они пришли вместе. Мистер Кропоткин велел Мише повторить им то, что он рассказал нам. Мише кажется, что Кропоткин хорошо знаком со Сфинксом.

— Его зовут Йен, — добавил я, — и они действительно разговаривали накануне.

— Мистер Кропоткин считает, что вам требуется помощь, — продолжал Стивен. — Он велел Мише принести ему записную книжку и позвонил нескольким людям. Кропоткин спрашивал, не знает ли кто-нибудь хоть что-либо об Алеше, и просил сообщить ему, если вдруг узнают. А он тогда сообщит вам. Борис Дмитриевич Телятников, один из кандидатов в олимпийскую сборную, пришел в полдень посмотреть лошадей. Кропоткин и ему задал этот вопрос. Борис сказал, что ничего не знает ни о каком Алеше, но Мише показалось, что он бы взволнован.

— Он прав, — сказал я. — Продолжайте.

— Похоже, что сейчас все в Москве, кто имеет хоть какоенибудь отношение к конному спорту и Олимпийским играм, ищут Алешу.

— О Боже, — поразился я. Миша выглядел взволнованным.

— Николай Александрович поможет. Вы спасли лошадь. Николай Александрович поможет, — повторил он.

— Это очень любезно с его стороны. — Я искренне удивился.

— Сфинкс... Йен... сказал мистеру Кропоткину, что вы сможете вернуться домой только после того, как найдете Алешу и поговорите с ним. Мистер Кропоткин ответил: «Тогда мы найдем ему Алешу. Он спас нашу лучшую лошадь. За это что ни отдай — все мало будет».

— О Боже, — повторил я.

— Мистер Кропоткин говорит всем, что лошадь неожиданно метнулась прямо под колеса тягача. Водитель не мог даже затормозить, но вы спасли лошадь.

— А Миша тоже так думает? — поинтересовался я. Миша понял мой вопрос.

— Нет, — ответил он. — Водитель хотел... Бах! — Он недвусмысленно стукнул кулаком по ладони.

— Вы узнали водителя? — спросил я.

— Нет. Не разглядел.

Миша объяснил, что в этом самом фургоне его гнедой и еще одна лошадь должны завтра ехать в Ростов. Когда он привел коня на конюшню, фургон стоял на своем обычном месте. Кропоткин потрогал капот, чтобы убедиться, что они видели эту самую машину. Действительно, капот оказался теплым. Водителя найти не удалось. Мистер Кропоткин считает, что водителю стало стыдно своей неловкости. К тому же он наверняка боялся, что его накажут.

— Ну что ж. — Стивен поднялся. — Спасибо за то, что вы рассказали.

Миша вскочил со стола и что-то настойчиво сказал, указывая на стул.

— Он просил нас прийти не только из-за этого, — перевел Стивен.

— Конечно, — подтвердил я. — Ведь он дал вам свой телефон еще до того, как все это безобразие случилось.

— Похоже, вы никогда не упускаете случая ошарашить окружающих, заявил Стивен.

— Я и не думал об этом, — возразил я.

— Но так получается.

— Я разговаривал с немцем, — прервал нас Миша.

— Что? — Я с новым интересом уставился на молодого конюха. — Вы говорили с Гансом Крамером?

К сожалению, нет. Миша рассказал, что он сдружился с парнем, который ухаживал за лошадью Крамера. Утром он не мог нам этого сказать, так как им категорически запрещалось общаться с иностранцами.

— Понятно, — покорно сказал я. — Продолжайте.

Выяснилось, что у молодых людей вошло в привычку курить и трепаться на пустом сеновале. Курить в конюшнях тоже не разрешалось, и Миша наслаждался нарушением сразу двух строжайших запретов.

Мишины голубые глаза светились от восхищения собственной смелостью.

Они глядели живо и совершенно бесхитростно.

— И о чем вы говорили? — поинтересовался я. — Конечно, о лошадях.

И о Гансе Крамере. Немецкий конюх его терпеть не мог. Он называл его...

Стивен кратко перевел эпитет, который употребил Миша, как «ублюдок».

— А в чем же было дело?

— Крамер очень хорошо обращался с лошадьми, но обожал устраивать всякие гадости людям.

— Да, мне говорили об этом, — подтвердил я, вспомнив о Джонни и мальчике-девочке с розовым боа. — Продолжайте, пожалуйста.

— Он был еще и вором.

Я недоверчиво взглянул на рассказчика. Миша подтвердил свои слова энергичным кивком.

— Миша говорит, — продолжал Стивен, — что Крамер украл чемоданчик из машины ветеринара. Тот приезжал осматривать лошадей английской команды перед началом соревнований.

— В чемоданчике были наркотики? — уточнил я.

— Да, наркотики, — коротко подтвердил Миша.

— У докторов и ветеринаров то и дело крадут чемоданчики, — сказал я. — Им следовало бы приковывать их цепями, как велосипеды на стоянках, или, по крайней мере, не оставлять в автомобилях... Ладно... Так вы считаете, что Крамер был наркоманом?

Лично я сомневался в этом. Наркоман просто не был бы в состоянии постоянно участвовать в соревнованиях и показывать результаты мирового класса.

Но Миша не знал об этом ничего определенного. Немец-конюх всего лишь рассказал ему, какая поднялась паника, когда ветеринар обнаружил пропажу. Естественно, чемоданчик Крамер спрятал.

— А откуда конюх узнал об этом?

— Он обнаружил его в конюшне, среди вещей Крамера. А через четыре дня, когда Крамер умер, парень притащил чемоданчик на чердак, и они с Мишей разделили содержимое между собой.

— О Боже! — воскликнул я.

— Получилось так, — сказал Стивен, выслушав довольно длинный монолог. — Немец забрал себе чемодан и все, что можно продать, вроде барбитуратов, а Мише отдал всякую ерунду. Ничего удивительного. Наш Миша по большому счету невинный младенец.

— И что Миша сделал со своей долей?

— Привез в Москву вместе с другими мелочами... Просто как сувениры.

На память о дружеских беседах на пустом сеновале.

Я рассеянно смотрел в окно с двойной рамой, но видел перед собой не черный квадрат без штор, а старинный английский коттедж.

Джонни Фаррингфорд, думал я, не хотел, чтобы его хоть в чем-то связывали с Крамером. Он не хотел, чтобы я искал и нашел Алешу. Он хотел, чтобы заглохли слухи, и отрицал наличие скандала. Предположим, холодно думал я, что случай с Алешей был сам по себе незначительным, а то, что Джонни пытался скрыть, было связано не с половыми извращениями, а с наркотиками.

— У Миши сохранились сувениры из Англии? — спросил я.

— Да.

— Вы позволите мне взглянуть на них?

Миша не возражал, но сказал, что они находятся не здесь. Он сходит за ними утром.

— Это важно? — осведомился Стивен.

— Только для очистки совести, — вздохнул я. — Чемоданчик находился у Крамера четыре дня. Конечно, он мог вынуть из него все нужное. А потом к чемоданчику приложил руку немецкий конюх... Так что Мише досталось только то, что не потребовалось Крамеру. Вот то, что ему не досталось, могло бы что-то прояснить... Ветеринары носят с собой не только барбитураты. Например, лидол. Это болеутоляющее, но думаю, что оно вызывает эффект привыкания, и, несколько раз попробовав, можно серьезно пристраститься к нему. Или бутадион... стероиды...

— Да будет вам, — прервал меня Стивен и обратился к Мише. Они довольно долго переговаривались и, очевидно, пришли к соглашению.

— Миша говорит, что все эти сувениры в квартире его матери, а у него самого есть комната при конюшне. Там живут и другие конюхи. Он должен вскоре вернуться туда, а завтра утром уедет. К матери попасть он не успеет. Там живет его сестра — та самая, которой предстоит переехать сюда. Завтра утром он позвонит ей по телефону и попросит принести вам все, что нужно. Но она не сможет прийти в гостиницу, чтобы не заметили, что она встречается с иностранцами. Поэтому вы встретитесь у главного входа в ГУМ. На ней будут красная вязаная шапочка с белым помпоном и длинный красный шарф. Миша на прошлой неделе подарил их ей на день рождения. Она учила английский в школе и может на нем немного разговаривать.

— Отлично, — сказал я. — А она может прийти туда пораньше? В десять я должен встретиться с Шулицким у гостиницы «Националь».

Миша считал, что она вполне сможет подъехать туда к половине десятого. На том мы и порешили.

Я поблагодарил Мишу за предоставленные сведения и искренне пожал ему руку. Он выглядел довольным.

— Все в порядке, — сказал он. — Вы спасли лошадь. Николай Александрович велел помочь. Вот я и помогаю.

К ресторану «Арагви» мы прибыли с десятиминутным опозданием. Такси на окраине не было, автобусы ходили редко. Конечная станция метро оказалась в трех милях от Мишиного дома. Миша вместе с нами доехал до центра города, но держался в стороне и не заговаривал с нами. Добравшись до нужной ему станции, он вышел, не взглянув на нас. Его лицо было таким же бесстрастным, как и у всех остальных.

— Не говорите Малкольму Херрику о том, что Миша только что рассказал нам, — предупредил я Стивена, пока мы торопливо шли последнюю сотню ярдов.

— Он газетчик. А я должен сохранить все в тайне и ни в коем случае не допустить, чтобы вся эта история была напечатана в «Уотч». Если это появится в печати, то у Миши будет куча неприятностей.

— Буду нем как могила, — пообещал Стивен таким тоном, каким старушка ответила бы нахалу, пытающемуся обучить ее жарить яичницу.

«Арагви» оказался всего в полумиле от гостиницы «Интурист»: вверх по улице Горького, второй перекресток справа. Малкольм и Йен поджидали недалеко от входа. Малкольм ворчал, что ему пришлось торчать на холоде. Впрочем, журналист говорил негромко, что было совершенно не в его духе.

У входа в ресторан стояла короткая очередь из дрожащих людей.

— Идите за мной и не раскрывайте рта, пока не окажемся внутри, скомандовал Малкольм.

Он обошел очередь и распахнул плотно закрытую дверь. После коротких переговоров швейцар неохотно впустил нас.

— Я уже заказал, — сообщил Малкольм, пока вся компания снимала пальто. — Я частенько здесь бываю. А вам, наверно, это и в голову не приходило?

Ресторан был полон, откуда-то доносилась музыка. Нас провели к свободному столику, и через пять секунд на нем возникла бутылка водки.

— В Москве всего два приличных ресторана, — заявил Малкольм, — но мне больше нравится этот.

— Два? — переспросил я.

— Именно так. Что вы будете есть? — Он глянул в большое меню. Это грузинский ресторан, и кухня здесь грузинская. Да и большинство посетителей из Грузии.

— Грузия в Советском Союзе то же самое, что Техас в США, — пояснил Йен.

Меню было написано по-русски, поэтому пока трое моих спутников выбирали блюда, я рассматривал посетителей. За соседним столиком сидели три человека, а рядом с ними, спиной к стене, еще двое. Женщин было очень мало. Я заметил, что лица у большинства присутствующих были живые и яркие. Двое сидевших у стены, например, были совершенно не похожи на москвичей: у них была смугло-желтоватая кожа, выразительные темные глаза и черные курчавые волосы. Они были полностью поглощены едой.

А трое за ближайшим к нам столиком всецело отдавались истреблению спиртного. Стол был так уставлен полными и пустыми бутылками и бокалами, что не было видно скатерти. Люди, один огромный, другой среднего роста и третий маленький, то и дело опустошали большие бокалы с шампанским, формой напоминавшие тюльпаны.

— Грузины, — сказал Малкольм, проследив за моим взглядом. — Они пьют, как бездонные бочки.

Я с восхищением смотрел, как троица соседей хлебала золотистое вино так, словно это было пиво. У маленького уже остекленели глаза. Огромный же казался совершенно трезвым. Йен, Малкольм и Стивен, как знатоки, быстро сделали заказ. Я попросил Стивена заказать мне то же самое, что и себе.

Еда оказалась странноватой, непривычно острой на вкус и отличалась от серого месива, которое подавали за два квартала отсюда, как небо от земли.

Огромный грузин за соседним столиком громко кричал, подзывая официанта, который уже бежал к нему с очередной бутылкой вина.

— Ну, что, парень, как идут дела? — поинтересовался Малкольм, отправляя в рот кусок сациви.

— Маленький все-таки сломался, — ответил я.

— Что? — Малкольм изумленно посмотрел на троицу за соседним столом.

— Нет, я имею в виду твои шерлокхолмсовские дела. Далеко удалось продвинуться?

— Немец, скончавшийся в Бергли во время соревнований, умирая, назвал имя «Алеша», — сказал я. — И это, пожалуй, все.

— К тому же вы и так знали об этом, — вмешался Стивен.

Я пнул его под столом. Он вопросительно глянул на меня, но потом, очевидно, сообразил, что узнать об этом мы могли только от Миши во время посещения ипподрома. Однако ни Малкольм, ни Йен ничего не сказали. Мы все задумчиво погрузились в еду.

— И что ты обо всем этом думаешь? — наконец спросил Малкольм.

— Алеша, должно быть, существует. — Я вздохнул. — И мне придется продолжить розыски.

— И что вы собираетесь теперь делать? — Этот вопрос задал уже Янг.

— Э-э... — протянул я. Сняв очки, я посмотрел сквозь них на свет и принялся носовым платком стирать несуществующую пылинку.

— Ты что, действительно плохо видишь, парень? — прервал меня Малкольм Херрик. — Покажи-ка твои стеклышки.

Я мог бы помешать ему, только уронив очки и раздавив их ногой. Он решительно забрал их из моей руки и нацепил на нос.

Для меня и он сам, и остальные посетители ресторана тут же превратились в размытые пятна. По цвету я мог приблизительно отгадать, где волосы, где глаза, а где одежда, но все очертания исчезли.

— Боже! — воскликнул Малкольм. — Пожалуй, слепой и то видит лучше, чем я в твоих очках.

— Астигматизм, — объяснил я. — И немаленький.

Все трое посмотрели на мир через мои очки и в конце концов вернули их мне. Сразу же все вокруг обрело приятную четкость.

— Оба глаза? — сочувственно поинтересовался Йен. Я кивнул.

— Да. И в обоих по-разному. Чертовски удобно.

Маленький человечек за соседним столом склонился над бокалом с шампанским и, казалось, собрался спать. Друзья продолжали пить, не обращая на него никакого внимания. Огромный снова взревел, призывая официанта, и поднял над головой три пальца. Я, открыв рот, следил за тем, как на переполненном столе возникли еще три бутылки вина.

Принесли кофе, но я не мог оторвать глаз от разыгрывавшейся передо мной сцены. Маленький клевал носом, его голова опускалась все ниже и ниже.

Наконец он уперся лбом в бокал и, по всей видимости, уснул.

— Грузины, — бросил Малкольм таким тоном, будто это слово все объясняло.

Великан расплатился и встал. В нем оказалось почти семь футов роста.

Одной рукой он взял три бутылки, второй обхватил спящего друга и величаво проплыл к выходу.

— Потрясающе! — восхитился я. Обслуживавший нас официант с почтением смотрел вслед уходившим.

Малкольм сообщил, что, по словам официанта, они начали с бутылки вина на каждого. Потом выпили еще две. Итого пять. А закончили двумя бутылками шампанского. Никто, кроме грузин, на это не способен.

— Мне казалось, что вы не говорите по-русски, — с легким недоумением заметил я.

Он бросил на меня быстрый взгляд, жесткий и, пожалуй, такой же неприязненный, как в день нашего знакомства.

— Конечно, парень, помню, что я тебе это говорил. Да, я не говорю по-русски. Но это не означает, что я не знаю языка. Просто он мне не по душе.

— Это язык из другой жизни, — поддержал Йен.

— Совершенно точно. Кроме того, не забудьте, что русские ведут на меня досье. Я изучал русский язык самостоятельно, по двенадцати долгоиграющим пластинкам и по книгам, а такого рода уроки быстро забываются.

— Он уж не упустит случая ошарашить окружающих, — заявил Стивен.

— Кто?

— Наш друг Рэндолл.

Йен, прищурив глаза, посмотрел на меня, а Малкольм позвал официанта, чтобы расплатиться.

Пара желтолицых людей, сидевших у стены, ушла вслед за грузинами.

Ресторан быстро пустел. Мы облачились в пальто и шапки и, содрогаясь, вышли в промозглую ночь. Казалось, что на улице стало еще холоднее. Трое моих спутников торопливо направились к метро, а я решил рискнуть пройтись по улице Горького пешком.

Я шел минут пятнадцать, когда невдалеке замаячил просторный навес перед входом в гостиницу «Интурист». Подняв воротник пальто, я в очередной наверно, уже в десятый — раз удивился, зачем нужна эта декоративная крыша.

Навес ничего не прикрывал, лишь по его периметру проходила довольно широкая полоса, а центр представлял собой прямоугольное отверстие, в которое свободно мог хлестать дождь и сыпаться снег. Этот навес был так же бесполезен, как ванна без затычки и без воды.

Оказалось, что спокойные размышления на отвлеченную тему — никудышная подготовка к драке. Черный автомобиль обогнал меня и остановился шагах в десяти. Из машины вышел водитель. Сидевший рядом с водителем пассажир тоже вышел на тротуар и, когда я поравнялся с машиной, бросился на меня.

Нападение явилось абсолютно неожиданным. Его рука метнулась к моим очкам, и я отчаянно отбил ее, как надоедливую осу. Когда нужно спасать зрение, мои рефлексы всегда мгновенны, но в целом я к драке готов не был.

Противник толкал меня поперек тротуара, чтобы прижать к похожей на скалу стене какого-то банка. Напарник торопился ему на помощь. В их поведении ощущалась жестокая, грубая сила. Я почти сразу понял, что они первым делом стремились добраться до моих очков.

Очень трудно драться, если ты одет в тяжелое пальто и шапку, даже если противники поддаются тебе. Мои противники не поддавались, а драться было необходимо.

Я изо всей силы пнул наседавшего пассажира в колено, а когда он покачнулся, вцепился в вязаный подшлемник, надетый под ушанкой, и стукнул его головой о стену.

Тут словно вихрь налетел водитель и схватил меня за руку. Другая рука рванулась к моему лицу, но я отпрянул, и пальцы вцепились лишь в мех моей ушанки. Шапка упала. Я пнул водителя, попал, хотя и не совсем удачно, и заорал.

Я во всю глотку кричал: «Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй!», и крик разносился по пустынной улице.

Нападавшие не ожидали такого поворота. Я почувствовал, что их решимость несколько ослабла, вырвался и пустился бежать. Я бежал под гору, к «Интуристу», бежал изо всех сил, бежал, словно в олимпийском забеге.

За моей спиной хлопнула дверца автомобиля. Я слышал за спиной звук мотора, но бежал дальше.

Перед гостиницей бурлила жизнь. Там стояли такси, поджидавшие пассажиров, ходили люди. Там же были наблюдатели, зарабатывавшие таким образом себе на кусок хлеба. У меня в голове невольно промелькнула мысль: могут ли они прийти на помощь человеку, спасающемуся от людей, сидящих в черном автомобиле, и решил, что, пожалуй, нет.

Я не стал кричать, призывая их на помощь. Я просто бежал.

Люди в автомобиле, вероятно, решили не нападать на меня около самой гостиницы. К тому же я уже не прогуливался, поглощенный своими мыслями, а со всех ног удирал от них. Так или иначе, обогнав меня, автомобиль не остановился, а, наоборот, набрал скорость, свернул направо в конце улицы и скрылся из виду.

Я прошел быстрым шагом последнюю сотню ярдов. Сердце бешено колотилось, я полной грудью глотал холодный, промозглый воздух. Форма у тебя ни к черту, хмуро сказал я самому себе. Совсем не та, что прошлой осенью, когда ты участвовал в скачках.

Последние несколько ярдов я прошел обычным прогулочным шагом и миновал двойные стеклянные двери, не привлекая излишнего внимания. В вестибюле было омерзительно тепло, и меня сразу же прошиб пот. Сняв пальто и получив ключ от комнаты, я подумал, что ничто на свете не заставит меня вернуться на улицу Горького за упавшей шапкой.

Моя комната казалась мирной и спокойной. Ее обстановка должна была уверить меня, что постояльцам гостиницы ни в коем случае не грозит зверское нападение на центральной улице города Это могло бы случиться и на Пикадилли, подумал я. Это могло бы случиться и на Парк-авеню, и на Елисейских полях, и на Виа Венето. Чем улица Горького хуже?

Я бросил пальто и ключ от номера на кровать, плеснул в стакан виски и сел на диван.

Два нападения за один день. Чересчур много для случайностей...

Целью первого, определенно, было убить или покалечить меня. А второе больше похоже на попытку похищения. Если бы они смогли отобрать у меня очки, то скрутить меня им не составило бы труда. Они смогли бы запихнуть меня в машину и отвезти... куда и зачем?

Рассчитывал ли принц, что я выполню поручение, несмотря на опасность для жизни? Скорее всего, нет. Но из этого следует, что он и не знал, на какое дело меня посылает.

Мне, несомненно, везло. И могло повезти снова. Но, пожалуй, лучше на это не слишком рассчитывать и быть поосторожнее.

Сердцебиение постепенно утихало, дыхание успокаивалось. Я потягивал виски, и мне становилось легче.

Немного посидев, я поставил стакан на столик, взял магнитофон, включил и приступил к обследованию номера. Начал я от окна и методично продвигался вдоль стены. Я обследовал каждый дюйм от пола до потолка. Магнитофон ни разу не взвыл, и я выключил его.

То, что мой детектор не сработал, еще ничего не значило. Просто спрятанный где-то под обоями микрофон был выключен, только и всего.

Я не спеша подошел к кровати и лег. Я лежал в темноте с открытыми глазами и размышлял о водителе и пассажире черного автомобиля. Их возраст я определил в двадцать-тридцать лет, а рост у обоих был примерно пять футов девять дюймов. Кроме этого, я заметил в них три особенности. Во-первых, они знали о дефекте моего зрения. Во-вторых, по тому, как они набросились на меня, я смог заключить, что они очень жестоки. И, в-третьих, они не были русскими.

Они не произнесли ни слова, поэтому я не мог судить по голосам. Одеты они были в обычную для московских прохожих одежду. Их лица были почти полностью закрыты, так что я видел одни глаза, да и то мельком.

Почему же я так думал? Я натянул на плечи теплое одеяло и повернулся на бок. Мысли шевелились вяло. Русские, думал я, не стали бы так себя вести, разве что люди из КГБ... А если бы КГБ захотел меня арестовать, то это сделали бы по-другому, и наверняка успешно. Остальных русских приучили к порядку с помощью различных мер устрашения: трудовых лагерей, психиатрических больниц и смертных приговоров. В голове прозвучал голос Фрэнка. Он говорил за завтраком:

— В России почти совсем нет уличных грабежей. Преступность здесь действительно очень мала. Убийств практически не бывает.

— Все революции порождали репрессии, — заметил я.

— А вы уверены, что правильно понимаете то, что здесь происходит? с несколько озадаченным видом спросила меня миссис Уилкинсон.

— Люди терпеть не могут отказываться от своих привычек, прежде всего от лени и вольнодумства, — пояснил я свою мысль. — Поэтому чтобы дать человеку лекарство, вам следует заставить его разжать зубы. Революционеры по своей природе деспоты, агрессоры и угнетатели. Это следствие комплекса превосходства. Но, конечно, все это они творят потому, что желают вам добра.

Мои слова не вызвали возмущенной отповеди Фрэнка. Он лишь повторил, что в действительно социалистических странах — таких, как Россия, — нет причин для преступности. Государство заботится об удовлетворении потребностей, предоставляя людям все, что им следует иметь.

Уже шестьдесят, если не больше, лет прошло с Октябрьской революции.

Ветер разнес ее кровавые семена по всему миру, они проросли и дали всходы.

Но уже два, а то и три поколения в России были отучены от применения насилия в быту.

Из-под подшлемников на меня смотрели горящие глаза тех, кто сам выращивает свой урожай. Они были минимум на шестьдесят лет моложе людей с пустыми, унылыми глазами, которым давали все, что им следует иметь.

Глава 10

Когда на следующее утро я отправился в ГУМ, Фрэнк следил за мной.

Я спокойно, не оглядываясь, вышел из гостиницы, остановился в тени под навесом и увидел, как он торопливо выскочил на улицу.

За завтраком, уступая настойчивым расспросам Наташи, я сказал, что собираюсь встретиться еще с несколькими специалистами-конниками, но сначала пойду в ГУМ купить новую шапку, так как свою вчера потерял.

По лицу Фрэнка пробежала легкая тень, и он задумчиво посмотрел на меня. Тут я вспомнил, что, когда накануне он следил, как я прощаюсь со Стивеном и ухожу в гостиницу, шапка была у меня на голове. Каким же нужно быть осторожным с каждым самым невинным замечанием, сказал я себе.

— И как же вы умудрились ее потерять? — спросил Фрэнк. В его голосе слышалось одно лишь дружеское участие.

— Наверно, уронил в фойе или в лифте, — беспечно ответил я. — Я даже не обратил внимания.

Наташа посоветовала мне спросить у портье за стойкой. Я пообещал спросить и честно выполнил обещание. А кто-нибудь наверняка проверил, обращался ли я к портье. Может быть, и не сразу, но проверил обязательно.

Когда я вошел в ГУМ, Фрэнк держался на приличном расстоянии позади.

Красную вязаную шапочку с белым помпоном я заметил сразу же. Из-под шапочки с миловидного маленького личика глядели серо-голубые глаза. Женщина выглядела слишком юной и миниатюрной для того, чтобы можно было поверить, что она жена и мать. Мне легко было понять, почему девятый этаж без лифта явился для нее бедствием.

— Елена? — сказал я, обращаясь в пространство.

Она чуть заметно кивнула, повернулась и направилась прочь. Я следовал за ней в нескольких шагах. Ей нужно было самой выбрать время и место для того, чтобы поговорить с иностранцем. Для меня это оказалось очень кстати — я должен был скрыться от глаз Фрэнка.

Елена была одета в серое пальто, на плечи был небрежно наброшен красный шарф. В руках она несла сетчатую сумку (в России их называют «авоськами») с каким-то предметом, завернутым в бумагу. Я приблизился к ней и так же, ни к кому не обращаясь, сказал, что хочу купить шапку. Елена никак не отреагировала на мои слова, но, когда остановилась, рядом с ней оказалась витрина с головными уборами.

Изнутри ГУМ не был универсальным магазином, типичным для Запада. Это было скорее восточное скопление лавчонок, собранных под дырявой крышей.

Сверху капала вода от талого снега, и под ногами были лужи.

Пока я покупал шапку, Елена ждала снаружи, подчеркнуто не обращая на меня никакого внимания. Когда я вышел, она отвернулась. Я осмотрелся в поисках Фрэнка, но не увидел его. Многочисленные покупатели загораживали обзор, и это могло оказаться выгодным как для меня, так и для него. Но скорее всего раз я не видел его, то и он меня не видел.

Елена протиснулась сквозь длинную очередь бесстрастных людей и остановилась перед витриной с произведениями народных промыслов. Одним незаметным движением, без всяких жестов, она вложила мне в руку свою авоську. При этом она не сводила глаз с витрины.

— Миша велел передать это вам, — негромко сказала она с легким милым акцентом. По ее неодобрительному тону я понял, что она взялась за выполнение поручения только по просьбе брата, но уж никак не ради меня. Я поблагодарил ее за помощь.

— Пожалуйста, постарайтесь не причинить ему неприятностей.

— Обещаю! — заявил я.

Она коротко кивнула, окинула быстрым взглядом мое лицо и вновь уставилась в пространство.

— А теперь идите, пожалуйста, а я стану в очередь.

— А что это за очередь?

— За обувью. Теплой зимней обувью.

Я окинул взглядом очередь. Она выстроилась вдоль линии первого этажа, поворачивала на лестницу и тянулась по галерее второго этажа, скрываясь где-то вдали. За пять минут люди не продвинулись ни на шаг.

— Но это займет у вас целый день! — удивился я.

— Что поделать. Мне нужны зимние сапоги. Когда в магазин завозят обувь, все, естественно, бросаются ее покупать. У вас, в Англии, крестьяне вообще ходят босиком. Мы здесь, в Советском Союзе, счастливые.

Она ушла не прощаясь, как и ее брат вчера в метро, и присоединилась к терпеливой людской веренице. Я подумал, что единственная очередь, в которой могли бы простоять весь день босоногие английские крестьяне, — это очередь за билетами на финал кубка по футболу.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15