Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Предварительный заезд

ModernLib.Net / Детективы / Фрэнсис Дик / Предварительный заезд - Чтение (стр. 5)
Автор: Фрэнсис Дик
Жанр: Детективы

 

 


Янг заговорил с русскими, те выслушали его, стоя неподвижно и продолжая рассматривать меня. Когда он закончил, люди задвигались и начали садиться. Лишь тот, кто спросил о слежке, остался стоять все в той же напряженной позе, словно готовясь взлететь.

— Я сказал им, что вам можно верить, — сообщил мне Янг. — Если окажется, что я ошибся, я убью вас.

Он холодным твердым взглядом пристально взглянул мне в глаза. Я выслушал его слова, которые в иных обстоятельствах принял бы за дурную шутку, и понял, что он имел в виду именно то, что сказал.

— Отлично, — ответил я. В глазах Янга промелькнул отблеск эмоций, которые я не смог понять.

— Садитесь, пожалуйста, — предложила Ольга Ивановна, указав мне на глубокое мягкое кресло у противоположной стены. — Садитесь туда.

В ее английском слышался сильный русский акцент, но то, что она вообще могла говорить по-английски, привело меня в смущение. Я пересек комнату и сел на предложенное место, отлично понимая, что они заранее решили, где я должен сидеть, чтобы не дать мне возможности убежать прежде, чем мне позволят уйти. Из глубокого кресла мне было бы так же трудно выбраться, как из тюремной камеры. Подняв глаза, я увидел рядом с собой Йена, прищурился и улыбнулся ему.

— И что вы обо всем этом думаете? — спросил он.

— Хочу узнать, для чего мы здесь.

— Вы не боитесь... — Это был полувопрос, полуутверждение.

— Нет, — ответил я. — А вот они боятся.

Он окинул стремительным взглядом шестерых русских и вновь склонился ко мне.

— Похоже, вы не совсем дурак, — усмехнулся он.

Суровый молодой человек — единственный, кто оставался на ногах, что-то нетерпеливо сказал Йену. Тот кивнул, неторопливо смерил взглядом сначала сурового, потом — в который раз — меня, глубоко вздохнул и сообщил, будто снабжал меня смертельно опасной информацией:

— Это Борис Дмитриевич Телятников.

Суровый молодой человек вздернул подбородок с таким видом, будто узнать его имя было великой честью.

— Борис Дмитриевич выступал за русскую команду на международных соревнованиях, которые проходили в Англии в сентябре, — продолжал Янг.

Услышав это, я чуть не вскочил, но стоило мне напрячься, как на лицах всех наблюдателей появилась тревога. Борис Дмитриевич отступил на шаг.

Я вновь откинулся в кресле, стараясь выглядеть как можно спокойнее, и атмосфера настороженного доверия начала понемногу восстанавливаться.

— Скажите ему, пожалуйста, что я в восторге от встречи с ним.

Судя по внешнему виду, о Борисе Дмитриевиче Телятникове нельзя было сказать то же самое, но ведь это они пригласили меня, а не я их. Я счел про себя, что если бы они совершенно не хотели меня видеть, то не стали бы подвергаться такому риску.

Ольга Ивановна принесла два жестких деревянных стула и поставила их примерно в четырех футах от меня. Образовался треугольник. Напротив меня сел Борис Дмитриевич, а чуть сбоку — Янг. Во время этой процедуры я осмотрел комнату. Большую часть стен занимали полки с книгами, в оставшихся промежутках стояли буфеты. Широкое единственное окно было закрыто плотными шторами кремового цвета. Чисто выметенный паркетный пол был темным и рассохшимся. Обстановку комнаты составляли стол, старый диван, покрытый ковриком, несколько неудобных деревянных стульев и глубокое кресло, в котором я сидел. Вся мебель, кроме стульев, занятых Борисом Дмитриевичем и Янгом, стояла вдоль стен, рядом с книжными палками и буфетами, оставляя середину свободной. В комнате не было никаких украшений, подушек или растений. Ничего дорогого, вызывающего или легкомысленного. Все вещи были старыми и производили убогое впечатление, но это не было настоящей бедностью. Комната принадлежала людям, которые жили так, потому что это их устраивало, а не потому, что они не имели возможности жить по-другому.

Йен Янг быстро переговорил с Борисом Дмитриевичем на недоступном мне русском языке, а затем пересказал мне суть разговора. При этом он выглядел взволнованным, чего я никак от него не ожидал.

— Борис хочет предупредить нас, — сказал он, — что речь вдет не просто о каком-то дурацком скандале, а об убийстве.

— О чем?

Янг кивнул:

— Это его слова.

Он вновь заговорил с Борисом. По выражениям лиц присутствующих мне показалось, что этот рассказа новинку только для Йена и меня. Борис выглядел как настоящий жокей: среднего роста, широкоплечий, с четкими, скоординированными движениями. Он был красив, с прямыми черными волосами и ушами, плотно прижатыми к голове. Он что-то рассказывал Янгу и поминутно вскидывал на меня темные глаза, словно проверял, чем рискует, позволяя мне слышать свои слова.

— Борис говорит, — с потрясенным видом перевел Йен, — что этот немец, Ганс Крамер, был убит.

— Нет, — уверенно возразил я. — Было вскрытие. Естественная смерть.

Янг мотнул головой.

— Борис говорит, что кто-то придумал способ искусственно вызывать у людей сердечную недостаточность. Он говорит, что смерть Ганса Крамера была... — Йен повернулся к Борису и после нескольких коротких вопросов и ответов продолжил:

— ... смерть Ганса Крамера была своеобразным опытом.

— Каким опытом? — Услышанное показалось мне бредом.

Последовали более длительные переговоры. Янг тряс головой и возражал.

Борис резко размахивал руками, его лицо покраснело. Я заключил для себя, что информация, которой он располагал, на этом закончилась и он вступил в область предположений, а Янг не верит его словам. Самое время для того, чтобы вернуться к фактам.

— Послушайте, — вмешался я в спор, — давайте начнем сначала. Я задам несколько вопросов, а вы мне на них ответите, о'кей?

— Да, — согласился Янг, — давайте.

— Спросите его, как он ехал в Англию, где останавливался и как у его команды шли дела во время финала.

— Но как это связано с Гансом Крамером? — удивленно спросил Янг.

— Очень слабо. Дело в том, что мне известно, как русская команда добиралась до Англии, где они жили и как выступали. Таким образом я проверю, является ли Борис тем, за кого себя выдает. К тому же, говоря о всякой ерунде, он успокоится и не будет так страстно настаивать на своем мнении.

— Мой Бог! — сказал Йен и подмигнул мне.

— Спросите его.

— Хорошо. — Он обернулся к Борису и перевел мой вопрос.

Борис с нетерпением в голосе ответил, что они ехали в лошадиных фургонах через всю Европу до Гааги, оттуда фургоны морем доставили в Англию, прицепили к тягачам и отвезли в Бергли, где они остановились в отведенных им помещениях.

— Сколько было лошадей и сколько людей? — спросил я.

Борис сказал, что лошадей было шесть, и запнулся на количестве людей.

Я подумал, что причиной заминки послужило то, что русские оплатили только семь «человеческих» билетов, а на самом деле провезли десять человек, если не больше.

— Обратите это в шутку, — попросил я Янга. Ему это удалось. Борис, да и все остальные, чуть не рассмеялись. Это помогло ослабить напряжение, которое начало вновь приближаться к критической черте.

— Они хотели бы знать, о скольких вам известно, — сказал Янг.

— Билеты были куплены для шестерых жокеев и тренера, но трое или четверо конюхов проехали в лошадиных фургонах. Мне об этом сказал пассажирский агент. Они были так удивлены, что даже не рассердились.

Ян перевел мой ответ и вызвал еще один приступ одобрительных звуков.

Борис рассказал о выступлении русской команды гораздо подробнее, чем помнил я, и у меня не осталось никаких сомнений в том, что он действительно участвовал в этих соревнованиях. К тому же он успокоился, его суровость ослабела, и мне показалось, что можно потихоньку возвращаться на минное поле.

— Отлично, — сказал я. — А теперь спросите его, был ли он знаком с Гансом Крамером. Не приходилось ли ему разговаривать с ним, а если да, то на каком языке.

Услышав вопрос, Борис напрягся, но ответил относительно спокойно. Йен Янг перевел:

— Да, он разговаривал с Гансом Крамером. Они говорили понемецки, хотя Борис знает его очень плохо. Он еще раньше встречал Ганса Крамера, им приходилось участвовать в одних соревнованиях, и они были хорошо знакомы.

— Спросите его, о чем они говорили, — попросил я.

Ответ был очень коротким. Борис пожал плечами — дескать, о чем тут говорить.

— О лошадях. О скачках. Об Олимпиаде. О погоде.

— А о чем-нибудь еще?

— Нет.

— В разговорах не упоминались игра в триктрак, игорные клубы, гомосексуалисты или трансвеститы?

По тому, как все присутствующие затаили дыхание, я понял, что если Борис говорил о таких вещах, то ему лучше в этом не признаваться. Но его отрицательный ответ прозвучал вполне естественно.

— Знает ли он Джонни Фаррингфорда? — спросил я.

Выяснилось, что Борису знакомо это имя, он видел выступление Джонни, но общаться им не доводилось.

— Видел ли он Ганса Крамера и Джонни Фаррингфорда вместе?

Борис вновь ответил отрицательно.

— Был ли он поблизости, когда Ганс Крамер умер?

Ответ я узнал по спокойной реакции Бориса прежде, чем Йен перевел слова.

— Нет, не был. Он закончил дистанцию кросса до выступления Крамера.

Он видел, как Крамер взвешивался... это правда? — усомнился Янг.

— Да, — подтвердил я. — Чтобы соревнования были справедливыми, лошади должны нести одинаковый груз. У выхода на скаковой круг находятся весы, и там наездников с седлами взвешивают перед стартом и сразу же после финиша.

Как выяснилось, Борису пришлось дожидаться, пока закончат взвешивать Крамера. Он пожелал Крамеру удачи — «Alles Gute».

Мрачная ирония понравилась слушателям, сидевшим у противоположной стены.

— Пожалуйста, спросите Бориса, почему он думает, что Ганс Крамер был убит?

Я намеренно поставил вопрос в категоричной форме, Янг так же его перевел, и Борис сразу же вновь встревожился.

— Он слышал, что кто-то утверждал это? — решительно спросил я, чтобы пресечь волнение.

— Да.

— И кто именно это был?

Этого Борис не знал.

— Борису прямо сказали об этом?

Нет, Борис случайно услышал разговор. Я понимал, почему Йен сомневается в правдивости всей этой истории.

— Спросите, на каком языке шел разговор.

Борис сказал, что беседовали по-русски, но это сказал не русский.

— Он имеет в виду, что этот человек говорил по-русски с иностранным акцентом?

— Именно так.

— И что это был за акцент? — терпеливо спросил я. — Какой страны?

На этот вопрос Борис ответить не смог.

— Где находился Борис, когда услышал разговор?

При этом, казалось бы, невинном вопросе в комнате воцарилась напряженная тишина. В конце концов Евгений Сергеевич Титов обратился к Янгу с какой-то длинной фразой.

— Они хотят, чтобы вы поняли, что Борис находился там, где не должен был быть. Если он скажет вам об этом, то окажется в ваших руках.

— Понятно, — ответил я. Вновь возникла пауза.

— Я думаю, они ожидают, что вы пообещаете никому не говорить, где он был, — подсказал Йен.

— Возможно, будет лучше, если он просто перескажет то, что слышал.

Последовало краткое общее совещание. Но, видимо, русские заранее решили, что мне следует все это знать.

Заговорил Евгений Сергеевич. По его словам, Борис ехал на поезде в Лондон. Это было категорически запрещено. Если бы о поездке стало известно руководству, его немедленно с позором отправили бы домой. Не было бы и речи о его участии в Олимпийских играх. Его могли бы даже посадить в тюрьму, поскольку он вез письма и бумаги русским, уехавшим на Запад. Это были не политические послания, категорически сказал Евгений Сергеевич, а личные письма и семейные фотографии от родственников, оставшихся в России, и несколько рукописей для публикации в литературных журналах. Никаких государственных тайн, но все равно совершенно незаконно. Если бы Бориса остановили и обыскали, то неприятности ждали бы не только его, но и еще множество людей. Поэтому когда он услышал, как в поезде кто-то говорит по-русски, то очень испугался. Ему было не до того, чтобы рассматривать этих людей — наоборот, он постарался сам не попасться им на глаза. Он сразу же вышел из вагона и прошел по поезду как можно дальше. В Лондоне он быстро выскочил из поезда, а на вокзале его встретили друзья.

— Я все это понимаю, — сказал я, когда Янг перевел мне рассказ. Скажите, что я не стану нигде об этом рассказывать.

Приободрившийся Борис перешел к сути дела.

— Их было двое, — переводил Йен Янг. — Из-за шума поезда Борис слышал только одного из них.

— Понятно. Продолжайте.

Пока Борис рассказывал, в комнате была тишина, нарушаемая только дыханием. По лицу Янга было видно, что к нему вернулся прежний скептицизм.

— Он говорит, — переводил он, — что слышал, как человек сказал:

«Опыт прошел отлично. Ты сможешь так перебить половину конников-олимпийцев, если захочешь. Но это будет стоить тебе...» Затем другой сказал что-то непонятное, а голос, который Борис мог разобрать, ответил: «У меня есть другой клиент». Второй опять заговорил, а первый ему ответил: «На Крамера потребовалось девяносто секунд».

«Будь оно проклято! — подумал я. — Будь оно трижды проклято!»

В этот момент Борис прокрался к выходу, сказал Янг. Борис тогда слишком волновался, что его могут заметить, и не понял смысла услышанных слов.

Тем более что о смерти Крамера он узнал только на следующий день. А когда узнал, то был потрясен. Сначала-то он подумал, что девяносто секунд имеют отношение к прохождению дистанции.

— Попросите его повторить то, что он слышал, — сказал я. Последовал краткий рассказ.

— Борис использовал точно те же самые слова, что и в первый раз? спросил я.

— Да, совершенно те же самые.

— Но вы не верите ему?

— Я думаю, что он услышал совершенно невинный разговор, а все остальное домыслил.

— Но сам он совершенно определенно верит в это, — возразил я. — Он рассердился, когда вы усомнились в его словах.

Под неотрывным взглядом семи пар глаз я старательно обдумывал услышанное.

— Спросите, пожалуйста, мистера Титова, — сказал я наконец, — почему он посоветовал Борису рассказать нам все это. Я могу предполагать, но хотел бы, чтобы он сам это подтвердил.

Евгений, сидевший на деревянном стуле перед книжными полками, ответил, не дожидаясь перевода вопроса. Было видно, что он принял на себя тяжелую ответственность. Его лоб прорезали морщины, глаза смотрели мрачно.

— Он был очень взволнован, — перевел Янг, — когда Борис вернулся из Англии и рассказал ему об услышанном разговоре. Конечно, существовала вероятность того, что Борис ошибся, но могло быть и наоборот. Если он на самом деле слышал эти слова, то, возможно, на Олимпийских играх будет еще одно убийство. А той не одно. Как и подобает порядочному человеку, Евгений боится, что это нанесет урон престижу его страны. И ему очень не хотелось бы, чтобы во время соревнований в его стране убивали спортсменов. Можно было бы попробовать обратиться к кому-нибудь в Европе с просьбой провести расследование, но Евгений не знал таких людей ни в Англии, ни в Германии, да и не осмелился бы доверить почте такое письмо. Он не смог бы объяснить, откуда ему это известно, так как это значило бы погубить жизнь Бориса, поскольку без доказательств Бориса в эту историю никто не поверил бы. Он оказался в безвыходном положении.

— Спросите его, не знает ли он какого-нибудь человека по имени Алеша, который мог бы хотя бы косвенно интересоваться русской сборной или конным троеборьем, или Олимпиадой, или Гансом Крамером, а может быть, всем вместе.

После неторопливого общего обсуждения прозвучал единодушный ответ:

— Нет.

— Борис работает с Евгением? — спросил я.

— Нет. Хотя Борис и прислушивается к советам Евгения, но Евгений тренирует других.

Я задумчиво глядел на Янга. Его лицо, как всегда, выражало не больше чувств, чем гранитная стена, и я почему-то расстроился, что не могу подслушать его мысли.

— А вы сами были знакомы с мистером. Титовым до сегодняшнего вечера?

— обратился я к нему. — Бывали здесь раньше?

— Был два-три раза. Ольга Ивановна работает в отделе культурных связей, и мы с ней хорошие друзья. Но я должен соблюдать осторожность, так как мне не положено бывать здесь.

— Сложная ситуация, — согласился я.

— Евгений позвонил мне сегодня днем, сказал, что вы в Москве, и попросил, чтобы я привел вас к нему вечером. Я пообещал постараться это сделать после того, как вы посетите посольство.

Меня потрясла скорость распространения информации.

— Но откуда Евгений узнал, что я в Москве?

— Николай Александрович случайно сказал Борису...

— Кто?

— Николай Александрович Кропоткин. Тренер сборной. С ним вы встретитесь завтра утром.

— Клянусь кровью Христовой...

— Кропоткин сказал Борису, Борис — Евгению, Евгений позвонил мне, а я узнал от Оливера Уотермена, что вы придете в посольство выпить.

— Так просто, — заметил я, помотав головой. — Но раз уж Евгений знает вас, то почему он не рассказал вам обо всем этом давным-давно?

Янг холодно взглянул на меня и перевел вопрос.

— Евгений говорит, что Борис не стал бы говорить со мной.

— Ладно, — настаивал я. — А почему Борис решил рассказать мне?

Йен пожал плечами, спросил и перевел ответ Бориса.

— Потому что вы жокей. Вы знаете лошадей. Борис доверяет вам, потому что вы его коллега.

Глава 6

Лифты в гостинице «Интурист» не останавливались на двух этажах, где находились рестораны. Чтобы попасть туда, нужно было или топать по лестнице из вестибюля, или подняться на лифте выше и спуститься оттуда. Я поднялся в свой номер, оставил там пальто, а потом доехал до верхнего этажа и спустился по широкой винтовой лестнице. Так я смог увидеть присутствующих прежде, чем они заметили меня.

Наташа стояла посреди зала, поглядывая на часы. Вид у нее был обеспокоенный. Уилкинсоны из Ланкашира спокойно пили кофе. То, что Фрэнк Джонс был рассержен и взволнован, я заметил лишь потому, что ожидал этого.

— Привет, — сказал я, сойдя вниз. — Я не слишком опоздал? Что-нибудь осталось?

Наташа, сразу оживившись, подбежала ко мне.

— А мы подумали, что вы заблудились.

Я рассказал ей длинную и бесхитростную историю о приятеле, который повез меня к университету, чтобы полюбоваться огнями ночного города. Уилкинсоны слушали с интересом, с лица Фрэнка постепенно исчезала подозрительность. Они побывали на смотровой площадке во время автобусной экскурсии, а я рассказывал так подробно, что чуть не поверим сам себе.

— Боюсь, что мы пробыли там дольше, чем предполагали, — с раскаянием в голосе закончил я.

Уилкинсоны и Фрэнк решили составить мне компанию. Я ел и поддерживал типичную для туристов беседу ни о чем. На Фрэнка я теперь смотрел с гораздо большим интересом, чем прежде, пытаясь заглянуть под его маску. С виду это был просто костлявый человек лет двадцати восьми с копной курчавых нечесаных рыжеватых волос и многочисленными шрамами от давних прыщей. Его мировоззрение представляло собой выхолощенные идеи Маркса, а за непринужденными манерами скрывалось убеждение в своем превосходстве над остальным человечеством.

Ужин состоял из четырех блюд, и вопрос заключался лишь в том, есть их или не есть. Вместо мяса, точь-в-точь как накануне, была подана безвкусная резина, и я уныло уставился на еду.

— Вы не хотите есть? — спросил Фрэнк, алчно глядя на мою тарелку.

— А вы не наелись? Тогда, может быть, вы съедите это? — предложил я.

— Вы серьезно? — Поймав меня на слове, он придвинул к себе тарелку и взялся за еду, убедительно доказывая, что и аппетит, и зубы у него гораздо лучше моих.

— Знаете ли вы, — произнес он с набитым ртом, — что в этой стране очень низкая квартирная плата, электричество, транспорт и телефон очень дешевы? И когда я говорю «дешевы», то это именно так и есть. — Очевидно, это была заранее подготовленная лекция.

Мистер Уилкинсон, который был вдвое старше оратора, кивнул, показывая, насколько он восхищен такой жизнью.

— Но если вы — сварщик-пенсионер из Новосибирска, — возразил я, — вы не сможете просто из интереса поехать на экскурсию в Лондон.

— Да, папочка, — сказала миссис Уилкинсон, — это верно.

Фрэнк был занят пережевыванием мяса и не ответил.

— Разве сейчас каникулы? — невинно спросил я. Он с трудом глотал жесткое мясо, обдумывая ответ. Наконец он сообщил, что сейчас свободен. Он уволился из одной школы в июле, а в другую должен прийти только в январе.

— Что вы преподаете? — спросил я. Ответ был неопределенным:

— Да, знаете... То и это... Всего понемножку. Конечно, в младших классах.

Миссис Уилкинсон сообщила, что ее племянник, страдавший от вросшего ногтя на ноге, хотел стать учителем. Фрэнк открыл было рот, чтобы спросить, как связан вросший ноготь с профессией учителя, но потом решил промолчать.

Я с трудом сдержал смех, наклонившись над мороженым с черносмородиновым джемом.

Я обрадовался возможности посмеяться. Смех был необходим мне. Страх и напряжение, владевшие русскими, собравшимися в квартире Евгения Титова, заразили меня какой-то депрессией, своеобразной клаустрофобией. Даже наш уход был очень тщательно организован. Как я понял, ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы много народу ушло одновременно. Евгений и Ольга заставили нас с Янгом задержаться на десять минут после ухода Бориса, чтобы наблюдателям на улице не пришло в голову, что мы общались с ним.

— Здесь всегда так поступают? — спросил я Йена.

— Обычно, — спокойно ответил он. Евгений, переложивший бремя своего знания на мои плечи, на прощание обеими руками потряс мою руку. Он постарался сделать все, что мог, подумал я. Он передал мне горящий факел, и теперь, если его пламя перекинется на олимпийские события, это будет уже не его вина, а моя.

Ольга проводила нас с теми же предосторожностями, с какими встречала.

Мы пробрались под лесами — оказавшись в автомобиле, Янг объяснил, что идет реконструкция старого жилого дома, — и прошли через сад. На снегу были следы только двух пар ног — наших собственных. После нас через ворота никто не проходил. Две безмолвные темные фигуры, мы дошли по своим следам до автомобиля. Вокруг царила тишина; шум двигателя показался оглушительным.

Постоянно жить так, всего бояться... Мне это показалось ужасным. Но русские и даже Янг воспринимали этот образ жизни как нормальный, и, наверно, это было еще ужаснее.

— Что вы собираетесь делать? — спросил Йен, когда мы поехали к центру города. — Я имею в виду историю, которую рассказал Борис.

— Посмотрим, — неопределенно ответил я. — А вы?

— Ничего. Это просто игра воспаленного воображения.

Я не был согласен с ним, но спорить не стал.

— Я был бы рад, если бы вы посодействовали мне, — продолжил Янг.

— В чем же? — спросил я, пытаясь скрыть удивление.

— Не говорите о Евгении или его квартире никому из посольства. Не упоминайте о нашем визите. Я не хотел бы лишить нашего старину Оливера возможности клятвенно заверять аборигенов, что никто из его сотрудников не наносит русским частных визитов.

— Хорошо.

Он свернул на широкое, хорошо освещенное шоссе. В половине девятого вечера движение на нем было таким же, как в Англии в четыре утра.

— И не впутывайте их в неприятности, — бросил Янг, — Евгения и Бориса.

— Или вы убьете меня?

— Ну... — Он засмеялся, пытаясь скрыть неловкость. — Конечно, это звучит глупо...

Я не стал спрашивать, насколько серьезным было его предупреждение, поскольку совершенно не желал выяснять ответ на практике...

Я посмотрел через стол, мысленно сравнивая Янга с Фрэнком Джонсом.

Первый был неотличим от русского и непрерывно нарушал правила. Второй выглядел безвредным англичанином, но был готов распять на кресте любого, кто с ним не согласен.

Наташа подошла к столу и отодвинула стул. У нее были изумительные брови. На ней было элегантное розовое шерстяное платье в тон губной помаде, выгодно подчеркивавшее фигуру. В ее голосе слышалась милая картавость, на лице была озабоченная улыбка.

— Завтра, — сообщила она, — Выставка достижений народного хозяйства.

— Завтра, — ответил я с самым добродушным выражением, — я собираюсь посмотреть лошадей. Уверен, что выставка великолепна, но я намного лучше разбираюсь в лошадях и просто не имею права упустить случай увидеть самых лучших из них — тех, которых готовят к Олимпийским играм.

Уловка более или менее удалась. Фрэнк с неподдельным интересом спросил меня, куда я поеду смотреть лошадей.

— На ипподром, — ответил я. — Конюшни должны находиться рядом с ним.

Я не видел смысла скрывать цель моей поездки. Это выглядело бы странно. К тому же он всегда имел возможность проследить за мной.

На следующее утро Стивен Люс появился у гостиницы ровно в десять. Его круглое веселое лицо было самым ярким пятном под серым московским небом. Я пробежал через двойную дверь из жаркого вестибюля на холод, миновав при этом не менее шести человек, без дела стоявших около входа.

— На ипподром можно доехать на метро и автобусе, — сообщил Стивен.

— Я посмотрел по схеме.

— Такси, — твердо сказал я.

— Такси стоит дорого, а метро дешево.

— А до дальней стороны ипподрома от главного входа придется идти мили две.

В итоге мы выбрали такси — желто-зеленую машину, оснащенную счетчиком. Стивен подробно объяснил, куда нам нужно, но водитель дважды останавливался и спрашивал дорогу. Как выяснилось, ему никогда еще не приходилось подъезжать к задней части скакового круга. Я успешно преодолел две попытки высадить нас с неопределенным объяснением, что место, которое нам нужно, «совсем рядом, рукой подать». В конце концов разозленный водитель подвез нас к конюшням. Скаковой круг находятся в сотне ярдов от них.

— Вы очень упорны, — заметил Стивен, пока я рассчитывался.

— Просто не люблю ходить с мокрыми ногами.

Погода была скверная: около нуля, влажность девяносто пять процентов, с неба сыпал холодный дождь. Утрамбованные глиняные дорожки, ведущие к конюшням, раскисли от тающего снега, в колеях бежали ручьи.

По обеим сторонам тянулись бетонные конюшни, похожие на сараи. Двери были закрыты, и лошади не высовывали головы наружу. Прямо перед конюшнями находятся огороженный скаковой круг, покрытый испещренной следами серой грязью — одинаковой во всем мире.

В отдалении, на противоположной стороне, возвышались трибуны. В это время они были пусты. Все вокруг, люди и лошади, занимались своими утренними делами, не обращая на нас никакого внимания.

— Потрясающе, — сказал Стивен, оглянувшись. — В Советском Союзе вы не можете никуда попасть, не наткнувшись на какую-нибудь охрану. А сюда мы смогли спокойно въехать.

— Люди, работающие с лошадьми, не любят бюрократизма.

— И вы тоже? — спросил Стивен.

— Не переношу. Предпочитаю сам принимать решения в соответствии со своими принципами.

— И к черту комитеты?

— Вопрос лишь в том, возможно ли сейчас обходиться без них. — Я посмотрел на лошадей без седел, которых проводили мимо нас. Грязь под их копытами громко чавкала. — Вы что-нибудь понимаете? Это же не скакуны.

— Но ведь это же скаковой круг, — как ребенку или сумасшедшему, объяснил Стивен. — Это рысаки.

— Что это значит?

— Бега. Наездник сидит на маленькой повозке, она называется качалка, а лошадь рысью везет ее подругу. Вот, кстати, и она, — я указал на проезжавшую по кругу лошадь, запряженную в качалку.

Они подъехали к конюшне. Стоявшие наготове конюхи быстро распрягли лошадь и увели ее. К коляске подвели другую лошадь, наездник взял поводья и сел на место.

— Вам не кажется, что нам следует поискать мистера Кропоткина? осведомился Стивен. Он выглядел так, словно ждал от жизни одних сюрпризов, причем хороших.

— Думаю, что нет. Мы приехали немного раньше. Если мы постоим здесь, то он скорее всего сам заметит нас.

Мимо нас прошлепали по грязи еще несколько лошадей. Их вели маленькие, обветренные, небритые, кое-как одетые люди. Ни на одном не было перчаток. Никто не посмотрел в нашу сторону. Без улыбок, без всякого выражения на лицах они плелись по вязкой дорожке. Появилась еще одна кавалькада, длиннее предыдущей. Они выехали не из конюшни, а из того же входа, в который въехали мы. Наездники не вели их в поводу, а ехали верхом. Все они были одеты в аккуратные бриджи и теплые куртки. На головах у них были не кожаные кепки, а защитные шлемы, прихваченные ремнем под подбородком.

— А это кто? — спросил Стивен, когда они поравнялись с нами.

— Это не чистокровные лошади... не скаковые... Я думаю, что это должны быть многоборцы.

— А откуда вы знаете, что это не скаковые лошади?

— Кость шире, — объяснил я, — более массивная голова. И щетки более густые[1].

Стивен сказал: «О!», словно был восхищен открывшейся премудростью.

Тут мы заметили, что вслед за лошадьми целеустремленно шагает человек в темном пальто. Заметив нас, он сразу же повернул в нашу сторону. Стивен выступил ему навстречу.

— Николай Александрович Кропоткин? — осведомился он.

— Да, — ответил тот по-английски, — это я.

Он говорил густым, как шоколад, басом с сильным русским акцентом, тщательно выговаривая каждое слово по отдельности. Внимательно осмотрев меня, он заявил:

— А вы-Рэндолл Дрю.

— Я очень рад встрече с вами, мистер Кропоткин, — сказал я.

Он стиснул мою руку и встряхнул ее так, словно качал воду.

— Рэндолл Дрю. Пардубице. Вы были третьим.

— Третьим, — подтвердил я. На этом его знание английского оказалось исчерпано, и дальше он грохотал уже на своем родном языке.

— Он говорит, — усмехнувшись одними глазами, перевел Стивен, — что вы великий наездник, что у вас смелое сердце и мягкие, как шелк, руки и что он рад встрече с вами.

Мистер Кропоткин прервал ритуал рукопожатия, быстро сунул руку Стивену, оглядел его с головы до ног, словно рассматривал лошадь, и что-то коротко спросил. Стивен так же коротко ответил, после чего Кропоткин обращался уже только ко мне, совершенно не замечая моего спутника. Позднее Стивен объяснил мне, что он спросил: «Вы ездите?»


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15