Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Генерал

ModernLib.Net / Военная проза / Аббасзаде Гусейн / Генерал - Чтение (стр. 12)
Автор: Аббасзаде Гусейн
Жанр: Военная проза

 

 


Перечитав письмо, Филатов еще раз вздохнул и подписался.

Тарников встал – у него было такое ощущение, будто письмо это они с комиссаром писали вдвоем.

<p>2</p>

В последних числах декабря советские войска перешли в наступление против группы армий «Дон» и гнали ее на юго-запад.

Бои были страшные.

В метельную темную ночь два солдата, наклонив от ветра головы, несли кого-то на носилках. Рядом шла женщина, то и дело поправлявшая полушубок, которым был укрыт раненый. Казалось, женщина не замечает снега, бившего ей в лицо.

Из темноты кто-то спросил:

– Кого несете? Куда?

Женщина обернулась и увидела в темноте высокого человека, а за ним еще одного, но не могла узнать, кто эти люди. Она ответила неохотно:

– Несем раненого, товарищи, в ближайший медсанбат.

– Капитан Смородина, это вы?

– Я, товарищ генерал, – отвечала Смородина – из темноты выступил Черепанов, и врач узнала его.

– А кто ранен?

– Майор, Пронин.

Генерал подошел к носилкам. Солдаты опустили раненого на землю.

– Пронин? Серьезно ранен? Тяжело?

– Почему не на машине? Так ведь и тяжело, и долго…

– Очень он ослабел, товарищ генерал, едва дышит. А дорога неровная, в машине растрясет. До дороги понесем на носилках, а там переложим в машину.

– Тогда не медлите.

Солдаты подняли носилки и пошли. Смородина пошла рядом. Генерал Черепанов в сопровождении адъютанта направился к машине.

Танковый полк Ази Асланова пополнился людьми и отремонтированными танками – пятью KB и шестью Т-34 – снова был послан на передовую и вскоре вступил в бой с большой танковой частью противника, прикрывавшей отход немцев в сторону Котельниково.

Пронин был ранен под вечер, когда две танковых роты под его началом выполняли маневр, стараясь обойти фашистов с фланга и отрезать им путь к отступлению. Машина Пронина напоролась на мину. Майора выволокли из танка без сознания.

Лена Смородина оперировала его в санчасти.

О ранении начальника штаба сообщили Ази Асланову.

Асланов ушел далеко вперед, вернуться он не мог; но приказал принять все меры, чтобы спасти майора и вовремя доставить его в медсанбат.

Смородина выполняла двойной приказ: приказ командира полка и приказ сердца.

Глава двадцать шестая

<p>1</p>

С тех пор, как с фронта пришло известие о гибели сына Гаджибабы, Нушаферин лишилась сна.

Слезы то и дело текли по ее сморщенному лицу, глаза выцвели от слез, и худые руки тряслись.

Сначала решили скрыть от нее черную весть. Но соседка, старая Гонча, зять которой работал в военкомате узнав от него о гибели Гаджибабы, пришла выразить Нушаферин соболезнование, и начала голосить еще с улицы.

Нушаферин после этого едва привели в чувство, но стоило ей взглянуть на фотографию сына, как она начинала причитать.

– Ох, сынок, сынок! Надломил ты меня, как былинку! Лучше бы та пуля сразила меня! Не видеть бы мне этих горьких дней! Я жила и надеялась, что мои сыновья понесут на плечах мой гроб. А я тебя оплакиваю. И памяти по себе не оставил ты, сынок, – ни внука, ни внучки… Зачем мне жить дольше сына? И за что, аллах, ты покарал меня, не дал увидеть еще раз лицо сына, закрыть его глаза?! За что ты оставил меня жить, для чего, для кого?

Хавер боялась оставлять ее одну, и по ее наказу Тофик, где бы ни был, присматривал за бабушкой.

Нушаферин успокаивалась немного только тогда, когда приходили письма от Ази. Каждое письмо она просила прочесть вслух, и не раз и не два, а потом прятала его у себя на груди. Зазывала в дом кого-либо из соседских ребятишек-школьников и просила их снова и снова читать письмо. Убедившись, что домашние не обманули ее, прочли письмо от слова до слова, ничего не пропустили и не скрыли, она на время затихала.

Тофик, выпачканный в песке и в грязи, обычно влетал в комнату, как метеор. Кричал с порога:

– Бабуля, я хочу есть, дай хлеба!

Услышав голос внука, старуха вытирала слезы, старалась выглядеть веселой. Но Тофик, глянув на красные глаза и набрякшие веки, тотчас обо всем догадывался.

– Бабушка, ты плакала? Что случилось? У тебя что-нибудь болит?

– Нет, дорогой мой, я не плакала. Глаза у меня болят, глаза.

– Хочешь, я поведу тебя к доктору?

Старуха прижимала внука к груди.

– Ох, сладкий ты мой! Радостно мне от твоих слов! – она целовала ребенка в губы. – Да стану я жертвой твоего нежного сердца, аи киши![4] Маленький мужчина. Пока отец воюет, ты тут вместо него…

– Так идем к доктору?

– Да зачем, зачем, звездочка ты моя ясная! Я не больна. Давай сперва я тебя умою как следует, потом одежду грязную сменим, потом налью тебе довги.[5] Да хватит бегать по улице, отдохни, скоро мама придет с боты.

Нушаферин кормила внука, любовалась им и думала про себя: "Господи, что я делала бы без детей? Когда слышу их голоса, когда смотрю на их лица, кажется, я самый счастливый человек на свете".

Из соседней комнаты послышался детский крик. Нушаферин проворно встала, прошла в соседнюю комнату, накрыла одеяльцем младшего внука. Ариф, не открывая глаз, повернулся на бок и сладко зачмокал во сне. На личике играла улыбка. Нушаферин осторожно оттерла пот с лица ребенка, погладила его по головке. "Гаджибаба не оставил памяти по себе", – горестно подумала она и опять заплакала.

<p>2</p>

Осенью в Ленкорань и ее окрестности слетаются на зимовку из дальних холодных краев огромные птичьи стаи. На южном берегу Каспия тепло, как весной или летом. Даже зимой тепло, в декабре, в январе деревья, смотришь, еще несут на себе свой зеленый убор.

Стаи птиц кружат над густыми лесами, над горами, над чайными плантациями, ищут корм.

Возвращаясь из районной конторы кинопроката, ребята загляделись на птиц. Один пацан остановился и долго смотрел на вершину гигантской чинары. Потом побежал догонять товарищей.

– Ты что рот разинул? – накинулся на него Полад. – Все время сзади плетешься.

– Так… Знаешь, посмотрел на дерево и глаз отвести не могу. Никогда не видел таких птиц. – Таваккюль показал рукой на верхушку чинары. – Давай вернемся, посмотрим.

– Ай Чапыг, именно сейчас надо тебе полюбоваться птицами? Помешался на них, что ли?

Полад покосился на Рашида, назвавшего Таваккюля «Чапыгом».

– Так, Рашид: ты нарушил обещание, которое мы дали тете Хавер. Передай коробку с лентой Таваккюлю, а сам убирайся.

Рашид спохватился, опустил голову. Остальные молча стояли вокруг Полада, Таваккюля и Рашида.

– Ну, кому говорю? – повторил Полад. – Тебе говорю, Рашид: отдай коробку Таваккюлю.

– Ей-богу, это нечаянно вырвалось, Полад-джан, клянусь отцом, больше так не скажу. – Таваккюль был обескуражен.

– Больше не скажет, – загалдели ребята.

– Ладно, Полад, я прощаю его, – сказал Таваккюль.

– Таваккюль прощает меня. Полад-джан, клянусь, я больше не назову его так…

Гнев Полада прошел.

В кинотеатре он с помощью своих добровольных помощников разложил ленты кинофильма и подготовил их к демонстрации. Но до начала первого сеанса оставалось еще несколько часов.

Он пообещал ребятам пропустить их вечером бесплатно в кинотеатр и отправил по домам.

Потом зарядил аппарат.

И с первых же кадров понял, почему заведующий кинопрокатом, выдавая ему фильм, сказал: "Мы даем тебе замечательный киножурнал".

Киножурнал этот был очерк о воинах Сталинградского фронта, танкистах Ази Асланова.

Полад остановил аппарат, повесил замок на дверь кинотеатра и хотел уже уходить, когда появилась Хавер.

– Есть новый фильм? – спросила Хавер.

– Есть. Не новый, но хороший. «Крестьяне», как и указано в афише…

– А журнал?

– Новый, тетя Хавер, новый журнал. Я такой журнал принес, если бы вы знали!

– Что за журнал?

– Замечательный! Будем смотреть не насмотримся!

– О чем он?

– Сейчас не скажу. Сядьте в зале, я его для вас одной прокручу, а?

– Некогда мне, спешу. Скажи только, о чем?

Радость Полада заинтриговала ее, но у нее, конечно, и в мыслях не было, что она может увидеть своего мужа на экране.

– О дяде Ази, о дяде Ази этот фильм, тетя Хавер! О нем и о его бойцах!

– Об Ази? Ты не обознался? Правду говоришь?

– Истинную правду, тетя Хавер!

Хавер обняла Полада.

– Нет, ты своими глазами видел, или в конторе сказали?

– Своими глазами! Вот только что, здесь, дядя Ази стоял около танка. В полушубке, в папахе.

Обессиленная Хавер присела на старую расшатанную табуретку киномеханика.

– Разве я не говорил вам, что рано или поздно дядю Ази покажут в кино? Вы мне не верили. С вас магарыч, тетя Хавер.

– Хорошо, дорогой. Если правду говоришь, я сошью тебе шелковую рубаху.

<p>3</p>

До начала первого сеанса оставался еще час, а перед кинотеатром уже толпились люди. Женщин и детей здесь было, конечно, больше, чем мужчин. Над закрытым окошечком кассы висела большая табличка "Все билеты проданы". Прочитав объявление, люди все-таки не хотели уходить, толклись в толпе в надежде достать лишний билетик. Уже все знали каким-то образом, что в кино покажут танкиста Ази Асланова, их земляка.

Старая Нушаферин никогда в жизни не видела кино. Она слушала рассказы своих детей о фильмах, но, сколько ее ни просили, ни разу не согласилась пойти в кинотеатр. Это, считала она, развлечение для молодых.

Впервые придя в кино, она увидела здесь толпу людей и испугалась. Крепко держа за руку старшего внука, кое-как пробралась к дверям. Тут она увидала много знакомых и чуть-чуть осмелела. Люди подходили к ней, поздравляли, сверстницы обнимали и целовали.

– Большое счастье, – говорили они, – иметь такого сына!

– Спасибо. Дай бог, чтобы и о ваших сыновьях шли добрые вести.

Матери и жены, которые с трепетом думали о своих близких, отвечали ей:

– Да услышит это аллах, тетушка Нушу!

Маленький Тофик удивленно смотрел на женщин, целовавших его бабушку, не понимая, зачем они это делают. Но незнакомые чужие женщины порой обнимали и целовали не только бабушку, но и его. Тофик боязливо прижимался к бабушке, прятался в складках ее широкой юбки.

– Нанали,[6] чего эти женщины хотят от тебя? Зачем они все идут к тебе, целуют тебя и меня? Почему не целуют других? – спрашивал Тофик.

– Это они поздравляют меня, маму, тебя. Знаешь, с чем поздравляют? Сегодня твоего отца в кино будут показывать. Мы с тобой радуемся, и они радуются.

– Они тоже любят моего папу?

– Твой отец герой. А героев любят.

– Тогда и я стану героем, когда вырасту. Хочу, чтобы меня тоже любили.

– Расти героем, милый, расти, – старуха гладила голову внука.

Стали впускать зрителей в зал; шум и гам усилились. Те, кто не достал билетов, в тесноте и давке протиснулись к дверям, но бдительный контролер сразу уловил их намерения.

– Куда, куда? Дайте пройти тем, у кого есть билеты. Есть ведь и завтрашний день, кино от вас не убегает, кто не сможет посмотреть сегодня, посмотрит завтра!

Но старика никто не слушал.

– Дадите вы работать? – Старик сердился, отталкивал в сторону безбилетников, но все-таки многие из них проскочили в зал.

Нушаферин стало не по себе, она хотела отойти в сторону и войти в зал после того, как все успокоится, все чин-чином рассядутся, но внук не давал ей покоя:

– Нанали, почему стоим? И где мама? Пойдем, займем место, а то не достанется, будем стоять. Давай сядем впереди, в первом ряду. Я хочу видеть папу! – Тофик тянул бабушку за юбку. Нушаферин волей-неволей сделала шаг к дверям. И тут, к ее удивлению, толпа расступилась, и их беспрепятственно пропустили в зал.

Зал был набит до отказа. Даже в проходе были поставлены стулья. В помещении стало жарко и душно. Зрители обмахивались платками и папахами, утирали со лба пот и то и дело говорили:

– Ай Полад, начинай же!

– Задохнемся от жары. Начинай!

– Кого ждешь?

Наконец, раздался третий звонок, и в зале воцарилась тишина.

Полад, словно собираясь совершить героический поступок, с напряженным выражением лица, пустил в ход проекционный аппарат.

Горя желанием скорее увидеть отца, Тофик то садился на подлокотники между стульями, то забирался на сидение, спрашивал то мать, то бабушку:

– А когда, когда моего папу покажут?

На экране один за другим возникали эпизоды военной жизни. Хавер, все внимание которой было приковано к ним, тихо уговаривала сына:

– Не шуми, сынок, покажут папу. А вот если не будешь сидеть спокойно не покажут, и люди обидятся на тебя, скажут, что ты плохой мальчик.

Тофик повернулся к бабушке, зашептал:

– Нанали, ай нанали…

Нушаферин обняла внука. Ей было понятно нетерпение ребенка: у нее у самой сердце билось, как ошалелое.

– Почему папу не показывают, нанали? Я хочу видеть папу!

– Сейчас покажут, родной, не спеши.

По оживлению в зале Нушаферин поняла, что на экране что-то сменилось. Пошли какие-то тексты; неграмотная, она не могла их прочесть. Но вот непонятные строчки исчезли, и на зрителей надвинулся огромный заснеженный простор, перечеркнутый дорогой, по которой куда-то вдаль мчались со страшным грохотом приземистые машины. На экране возникла надпись "Отважные танкисты", а под ней мелким шрифтом фамилия оператора в черной рамке – "Махмуд Сеидзаде". "Других заснял, а сам погиб", – зашептались в рядах. Но танки, набирая скорость и поднимая облака снежной пыли, неслись по заснеженной равнине; на танках сидели бойцы в белых маскхалатах, с автоматами в руках. Ленкоранцы вглядывались в их мелькающие лица в надежде увидеть кого-либо знакомого. Но не было среди десантников земляков, не было среди них и Ази Асланова.

Нушаферин не выдержала, наклонилась к невестке:

– Дочка, а где же наш Ази? Или я плохо вижу?

– Да вот он, мам, вот!

– Где, где же?

– Вон, видишь, в танке стоит, в башне. Видишь?

– О господи, он! Вижу, вижу сыночка!

Нушаферин узнала сына, но слезы мешали ей ясно видеть, все двоилось в ее глазах.

Хавер в волнении смотрела на мужа. Хоть бы обернулся, глянул на них! Нет, смотрит куда-то вдаль.

Все – как во сне. Только голос Тофика вернул их к действительности.

– Мама, мамочка, нанали, видели моего папу? Вот он. Нанали, смотри, смотри, вот он! – радостно вопил Тофик, поворачиваясь то к матери, то к бабушке. – Это мой папа, нанали, мой папа!

– Успокойся, детка!

– Я хочу к папе. Папу, ау, папа! Смотрите, он услышал мой голос, услышал! – Тофик вскочил и рванулся к экрану, но Хавер удержала его за руку. Нушаферин, вытирая слезы, смотрела на своего преждевременно постаревшего сына.

Хавер успокаивала ребенка.

– Сыночек, папа ведь на фронте. Далеко он, а это кино…

– Нет, это мой папа, не обманывайте меня, не обманывайте! Это не кино, вот он, папа, – и Тофик голосил во всю мочь. – Папа, папа, я хочу к тебе, они не пускают меня, возьми меня с собой!

– Тихо! – прикрикнула Хавер. – Я тебе говорю, это кино, папа не тут.

На крик Тофика кое-кто рассмеялся, иные из женщин расплакались.

А танки неслись по исхлестанному полю сквозь разрывы снарядов. Один взметнул землю около танка отца, и Тофик вздрогнул – разрывом отца заслонило, а когда опала земля, командирский танк уже скрылся, из темноты, стреляя с ходу, наплыли другие машины, а по сторонам стояли немецкие танки с размотанными гусеницами и свернутыми набок, покореженными стволами орудий…

… Нушаферин не осталась смотреть художественный фильм. Взяв за руку внука, она сказала Хавер:

– Мы пойдем, а ты посиди, погляди.

– Куда мы идем, бабушка? – спросил Тофик.

– Домой, дорогой.

– Нанали, я не хочу домой. Лучше отведи меня к папе.

– Ой, какой ты еще непонятливый! Ты смотрел кино. Его снимали на фронте, а показывают здесь. Но папа твой остался там, где бьют этих проклятых фашистов.

Вместе с Хавер они кое-как уговорили мальчика.

С моря дул слабый ветерок. Издалека на зеленый берег катились волны; широко разбежавшись по отмели, затихали и гасли. Воздух, насыщенный пряным запахом моря, травы и еще не просохших водорослей, освежал и успокаивал.

Тофик, переволновавшись, дремал на руках у бабушки.

– Тяжелый стал, голубчик ты мой, – сказала Нушаферин, пронеся его немного, – а сил у меня нет прежних, устала. Давай, беги своими ножками.

И опустила внука на землю. Внук понял ее, молча взял за руку и пошел рядом с бабушкой.

Старая Нушаферин вела внука и думала о сыне: "Где ты сейчас, сынок, что делаешь?"

Память перенесла ее в прошлое, и она вспомнила, как маленький Ази бежал навстречу отцу, когда тот возвращался с работы… Давно это было! Жизнь сделала большой круг; теперь она ведет за руку внука, как когда-то водила сына…

Нушаферин наклонилась и поцеловала внука. "Сын сына моего, частица души моей!" – прошептала она, вытирая слезы.

– Нанали, куда мы идем? Наш дом в той стороне, – Тофик указывал ручонкой направо.

Действительно, задумавшись, Нушаферин забыла вовремя свернуть к дому.

– Ах, голубчик ты мой, видно, от старости я поглупела, да и память не слушается меня. Тысячи раз ходила по этой дороге, и вот перепутала…

– Вон наш дом, иди за мной!

– Иду, детка, иду. – Хотя Нушаферин время от времени отвечала внуку, мысли ее витали в другом месте. "Эх, Ахад, Ахад… Если бы ты мог встать из могилы! Посмотрел бы на своего сына, порадовался бы. Чужие люди гордятся им, а ты и не знаешь".

Тут она заметила, что внук устает, ноги у него заплетаются. С трудом нагнувшись, она взяла его на руки, и то и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание, понесла домой.

Глава двадцать седьмая

<p>1</p>

Наутро необычайное оживление наблюдалось у стенда, где вывешивались свежие газеты. С первой полосы на читателей смотрел ясноглазый человек в военной форме, с открытым, тонким, одухотворенным лицом.

Ни один человек не мог пройти мимо, чтобы не остановиться, не прочесть статью о подвиге этого человека, не посмотреть ему в лицо.

В газетах были напечатаны указ о присвоении Ази Асланову звания Героя Советского Союза, его биография и рассказ о его службе и подвиге.

И сегодня во всех уголках города – в учреждениях, школах, на базаре, в каждом доме говорили о нем. Встретившись на улице, люди спрашивали друг друга:

– Ты слышал?

– Слышал… Прославил нас Ази. И себя прославил. Сколько добрых дел успел сделать!.. А по делам и честь. Не каждый мужчина удостоится такой чести. Да пойдет ему впрок материнское молоко…

– Достойный человек везде себя проявит…

– Почти сразу и Героя получил, и полковником стал.

Хавер, которую пригласили в горком партии, по дороге туда и обратно слышала эти разговоры, и ей было невыразимо приятно их слышать, и, незаметно для себя, она выпрямилась, шла уверенным, бодрым шагом, весь мир, казалось, расцвел для нее.

Люди оборачивались ей вслед.

– Видел? Это жена Ази.

– Где, где?

– Да вон пошла… Гордая такая… Прямо светится вся от счастья.

– Что ж ты не сказал, поздравили бы ее.

– Теперь не только ее, всех нас поздравить можно!

Нушаферин по случаю радостных вестей готовилась варить плов, чистила рис.

Еще вчера вечером слышала она по радио указ о присвоении сыну звания Героя Советского Союза. Весь день родня и соседи шли к ним с поздравлениями. От радости она не находила себе места, и только за кропотливой работой немного успокоилась.

Но тут вошла Хавер, сняла с головы келагай.

– Мама, ты знаешь? Колхозники приняли решение собрать деньги на строительство танковой колонны.

– Только колхозники собирают деньги на это или все?

– Все. Кто захочет и кто сколько может. Все население города принимает в этом участие… Танковую колонну назовут "Ленкоранский колхозник" и отправят в полк Ази.

Старуха выпрямилась от гордости. Поставила поднос на стол. Спросила:

– Говоришь, пошлют в полк нашего Ази? Кто так решил?

– Да в народе так решили, кто первый это придумал, теперь уж не узнать, а все так говорят… Танковая колонна "Ленкоранский колхозник"… Будет отправлена в полк Ази Асланова.

Нушаферин смахнула слезу, задумалась.

– Что молчишь, мама?

– Думаю… Все будут вносить деньги. А у нас сбережений нет… Нехорошо как-то. Люди скажут: сын стал героем, полком командует, танки для этого полка будут строить, а семья жадничает, ничего на это святое дело не дала…

– Скажут, – подтвердила Хавер.

– Не знаешь, сколько стоит, как его, да, танк? Дорого?

– Говорят, тысяч сорок.

– Сорок тысяч? Ох, дочка, даже если мы весь дом продадим, сорок тысяч не собрать.

– Ты не поняла, мама. Не каждая семья покупает танк, а каждый дает на это сколько может. Потом все эти деньги соберут и передадут на строительство танков.

– А, вот так. Но денег-то все равно нет.

– И не обязательно вносить деньги, можно внести ценные вещи.

– То есть золото, серебро?..

– Все можно.

– Тогда другое дело, – старуха облегченно вздохнула. – Надо посмотреть, что еще осталось…

Тофик, еще не встававший, с большим интересом слушал разговор матери с бабушкой. Он сел в кровати и спросил:

– Нанали, тебе нужны деньги?

– Бый! – всплеснула руками Нушаферин. – Ты что, не спишь?

– Нет, я спал. Я только проснулся.

– Спи, спи, мой мальчик, спи, моя умница! Не нужны мне деньги! На что мне деньги, если есть такой внук?

Тофик обиженно сказал:

– Ты говоришь, деньги не нужны, а мама думает, нужны.

– Нет, я не думаю. Спи, рано еще!

– Ты неправду говоришь…

– Я говорю правду. Мама не может говорить неправду. А вот ты не слушаешься нас, и это плохо. Смотри, напишу папе…

– Мама, я слушаюсь. Но у меня в копилке много денег… – Тофик всхлипнул. Накрылся одеялом и отвернулся к стене. – Не хотите взять, тогда пойду и на свои деньги куплю танк. Напишу на нем: "Это от Тофика" и пошлю папе.

Женщины невольно улыбнулись.

Вечером, собираясь на работу, Хавер сказала свекрови:

– Вернусь, еще раз посоветуемся, что отдать.

Но старая Нушаферин уже про себя решила, что отдает на строительство танка свое обручальное кольцо. Сколько оно стоит теперь, она не знала, но для нее оно было очень дорого. Чтобы купить это кольцо, Ахад-киши, работавший на кирпичном заводе, с каждой получки откладывал деньги. Потом сел на пароход и отправился в Баку, обошел там не одну ювелирную мастерскую…

После смерти мужа Нушаферин перенесла немало бед и лишений, случалось, голодала со своими сиротами, но кольцо сохранила. Кроме этого кольца, у нее ничего ценного не было. У невестки были золотые часики, браслет с мелкими алмазами и колечко с бриллиантом. Но как сказать ей, что эти вещи следует отдать? Это она должна решить сама.

В последнее время билеты в кино продавались по коллективным заявкам предприятий и колхозов, в общую продажу шло мало, и очередь у кинотеатра, похоже, не убывала. Шли, главным образом, чтобы посмотреть журнал о танкистах, о своем земляке, некоторые смотрели его по несколько раз, а другим еще не удалось посмотреть, и Хавер просила кассира продавать билеты в первую очередь тем, кто еще не видел эту ленту. Но как узнать, кто видел, кто не видел? И как отказать в билете? Пришлось прибавить еще один сеанс, и все равно желающих было много.

В очередях говорили о сборе средств на танковую колонну. Кому пришла в голову эта мысль?

– Говорят, агроном Рза Алекперли первый сказал об этом.

– А ведь дельное предложение.

– В газетах пишут, в России во многих местах так поступают. Уже сколько таких колонн построено…

– А кто собирает деньги?

– Комиссия выбрана. Рза председателем…

– Хорошо. Человек расторопный, справится. Он ведь воспитанник Нушаферин, вместе с Ази вырос…

Как раз появились Хавер и Рза.

– Легок на помине, – засмеялся кто-то.

Хавер проводила Рзу в зрительный зал.

– После сеанса непременно к нам приходите, – она надеялась, что Рза в разговоре со свекровью лучше всех разъяснит ей суть начинания со сбором средств, наверняка расскажет, как идет это дело, и ей будет легче убедить старуху в необходимости сдать кольцо, браслет и часы в общий фонд, на строительство танков.

– Да, надо зайти, навестить тетушку Нушу. Если узнает, что был в городе, а к ней не зашел, на всю жизнь обидится.

В будке киномеханика слышался громкий разговор, вернее, слышался оттуда только голос Полада.

– Выгоню вас всех! К будке больше не подпущу. Сколько раз вы смотрели это кино? Вдобавок, бесплатно. Нет, не просите, нечего вам тут делать!

– Что случилось? – спросила Хавер.

Увидев ее, добровольные помощники Полада отошли от дверей.

– Сокращаю своих помощников, тетя Хавер. Они меня не слушаются, да вдобавок, вредят.

– Как? Чем?

У ребят были растерянные лица.

– Потом объясню, Хавер хала, – Полад повернулся к ребятам, ожидавшим своей участи. Таваккюль остается, а вы топайте отсюда.

Сары и Рашид, огорченные, молча вышли из будки киномеханика.

– Да что они натворили-то, Полад?

– Что натворили? Да вырезали из киножурнала тот кусок, что о дяде Ази. Хорошо, Таваккюль вовремя сказал, а то опозорились бы! Им, видите ли, пришло в голову сохранить эту ленту себе.

– Это Рашид придумал, а Сары с ним согласился, – сказал Таваккюль. – Я сказал, что нельзя этого делать, все люди хотят видеть дядю Ази, а не только мы. Рашид сказал, что я трус, что я не люблю дядю Ази, – Таваккюль всхлипнул. – А я люблю… Но они все равно кусок ленты вырезали…

– Вот чудаки… Но ты, Полад, прав. Не пускай их сюда, пока не придут, не извинятся.

– Таваккюль, на минутку выйди, – сказал Полад. И повернулся к директору. – Хавер хала, они же хорошие ребята… Сделали это из любви к дяде Ази…

– Я понимаю. Но если любишь, так глупости делать ради любви не надо. Пусть извинятся и дадут слово, что так поступать не станут.

– Уже клялись! – засмеялся Полад. – Но ничего, один сеанс пусть пропустят.

– Поздравляю тебя, тетя Нушу! Да придет день, когда Ази вернется домой! Ты все хотела знать, где твой сын, как он там, на фронте… Теперь знаешь… Может, хоть немного успокоилась?

– Засыпал вопросами… Зубы мне заговариваешь, как я гляжу… Чтобы не расспрашивала, где ты, Рза, был эти дни, почему не подумал, как тетушка Нушу, здорова ли? Но явился все-таки, ясно солнышко, спасибо!

Рза обнял Нушаферин.

– Не сердись, не думай, что забыл про тебя, – помню. Все время думаю. Но дела! Редко бываю в городе. А когда бываю, куда в первую очередь прихожу? К вам!

– Не упрекай его, мама, а то он совсем перестанет ходить, – засмеялась Хавер.

Она сняла жакет и повесила его на гвоздь, пригладила руками волосы и села на диван.

Нушаферин была рада приходу Рзы, но продолжала его упрекать.

– Вечером уложили детей, сидели вдвоем с невесткой, всех вспоминали. Уж я промывала твои косточки, промывала… Совсем изменился, остыл к нам. Три дня вся Ленкорань у нас, двери не закрываются, а Рзы все не видно и не слышно. А ведь Рза не кто-нибудь, а брат Ази!

– Клянусь тобой, тетушка Нушу: рвался приехать, но, сама знаешь, мужчин не осталось, все на фронте, а остальные дефектные, вроде меня, – он дотронулся до черной повязки, закрывавшей ослепший глаз, – не успевают с кучей дел… С одним глазом, с одной рукой какие мы работники…

– Не говори так, сынок. Мужчина, каким бы он ни был, все равно мужчина. У мужчины свое место, у женщины свое. Мужчина – опора в доме, надежда в колхозе.

– Это верно. Но раз надежда, то всем надо помочь. Вот и вертишься, как белка в колесе…

Рза считал Нушаферин матерью. Нушаферин приложила немало сил, чтобы он стал на ноги. Родители Рзы жили по соседству с Аслановыми. Рза был еще грудным ребенком, когда отец его, рыбак, вместе с товарищами попал в шторм и утонул. Мать, работавшая в домах богатых людей, вскоре заболела, слегла и больше не поднималась с постели. В пятнадцать лет Рза остался сиротой. Нушаферин взяла его под свое крыло, заботилась о нем, как о родном сыне. Стирала, шила, штопала, подметала и наводила порядок в убогой лачуге Рзы, готовила, поила и кормила. Наконец, Рза поступил на работу и, работая, заочно учился, стал агрономом. Поехал в село. Жил очень экономно, откладывая с получек, приобрел все необходимое, женился. И с первых дней войны, конечно, пошел в действующую армию. В сорок первом году, в бою под Ростовом, он потерял глаз.

Сколько мог, Рза в свою очередь оказывал. Нушаферин сыновнее внимание.

Она, Рза хорошо знал, всерьез не могла на него сердиться. Вон уже чаем занялась. Жаль, уезжать надо…

– Сынок, ты что как чужой? Почему не снимаешь пальто?

– Времени нет, тетушка Нушу. Через полчаса машина колхозная в село возвращается. Я договорился с ребятами. Если задержусь, будут волноваться. К тому же, в райкоме мне поручили важное дело: средства на танковую колонну собираем. Завтра думаем сделать первый взнос. Так что работы тьма…

– Ай, сынок, человек работает со дня появления на свет и до ухода на тот свет! Пойди, скажи ребятам, пусть едут, и возвращайся. Ночевать у нас останешься, я плов приготовила, а утром чайку попьешь и поедешь.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24