Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Любимец женщин

ModernLib.Net / Детективы / Жапризо Себастьян / Любимец женщин - Чтение (стр. 13)
Автор: Жапризо Себастьян
Жанр: Детективы

 

 


И знаете, что меня спасло, какой зигзаг удачи? Сейчас узнаете. Чего угодно я ждала, только не этого. Японцы разбомбили Перл-Харбор.

Никогда мне не приходилось видеть, чтобы Джикс нюнил. Он растерялся, рванул из-за стола и, забыв про еду, час сорок трепался с Голливудом – только в тот день. Слеза выкатилась из его левого глаза ровно в девять вечера, во время обеда, когда морячок, склонившись к его уху, огорошил новостью. Тут же он вызвал Лос-Анджелес. После чего заперся в каюте.

Но к завтраку он был уже в порядке. Громогласно заявил, что хотя япошки и засранцы, но, к счастью, наших авианосцев во время бомбардировки на Гавайях не было, и теперь мы уж точно им наложим, пусть хоть десять лет будем воевать. Тем временем мы уже бултыхались в Бенгальском заливе. Он нам сообщил, что в Калькутту, этот шумный вонючий городишко, мы ни ногой. Сейчас свернем на Сингапур и через Филиппины – домой.

Уверена, что решение Джикса всех обрадовало, хотя в тот горестный час никто открыто радоваться не посмел. Я спросила у Фредерика, как он к этому относится. Никак не относится, только не уверен, что Америка примет его с распростертыми объятиями. Ведь у него ни паспорта, ни хоть какого-то удостоверения. Он сомневался, стоило ли ему гонять по всему шарику, чтоб в результате сгнить в американской тюряге вместо французской в обществе всяких поганцев, которые ни слова не рубят по-французски. Да еще неизвестно, какая там, в американской тюряге, жратва.

Вот ведь какие мы все болваны: печалимся до времени. А жизнь всегда решает по-своему.

Джикс вдруг заявил, что хватит, мол, прикрываться швейцарским флагом. Провозгласил:

– Швейцария хороша для хранения денег, а не для сохранения собственной шкуры. Я американец греко-французско-еврейского происхождения и равно горжусь как своей кровью, так и своей родиной.

После чего всех нас согнал на верхнюю палубу – поглазеть, как в небо взмывает полосатый стяг. Однако лотарингский крест Джикс решил пощадить, как он подчеркнул, из уважения к четырем находящимся на «Пандоре» французам. Я не слишком сильна в счете, целый час мне пришлось подсчитывать на пальцах и копаться в родословных, пока я не убедилась, что про Фредерика он все-таки не пронюхал. Кроме меня, Матье и кока француженкой оказалась и Эсмеральда, которая родилась в Рокфоре – и чтоб ей заняться сыроварением! А я-то всегда считала, что она появилась на свет прямо из пентхауза на Вашингтон-сквер, сразу с дипломом психички в зубах.

Потом я помню, как мы играли в догонялки с японцами, но никак не могли за ними поспеть. Они оказались куда проворнее. Пока мы тащились до Сингапура, они накинулись на Гонконг, Таиланд, Бирму, Малайзию, а потом обрушились на Филиппины. Пришлось по-быстрому сменить курс и спуститься поближе к полюсу. Джикс повесил в кают-компании огромную карту Азии и Океании с красными флажками на иголках. В военной стратегии я ничего не смыслю, но и без того было ясно, что эти косоглазые муравьи расползаются по всей карте, мешая нам пробиться на восток. Пришлось пристать к Австралии.

Впрочем, один черт. В Дарвине мы отпраздновали Новый год, но как-то уже все было не в жилу. «Пандора» загрузила столько жратвы и топлива, сколько смогла свезти, да еще наши нос и корма украсились огромными зенитками. После чего мы отплыли в Океанию, намереваясь проскользнуть под Новой Гвинеей, если, конечно, муравьи и до нее не доберутся. В Коралловом море нам пришлось совсем кисло, там бы даже спасательная шлюпка не проскользнула. ВМС США попросили нас оттуда убраться подобру-поздорову. Пришлось повернуть лыжи еще южнее.

В Новой Каледонии мы пристали, чтоб починить очередную поломку. Там тоже все готовились к вторжению. Потом мы долго и занудно тащились прямо по тропику Козерога. Глядя на Джиксову карту, я сообразила, что япошкам этот тропик не за фигом, разве чтобы захватить Антарктиду и потом с тыла напасть на эскимосов. Правда, иногда над нами принималась кружить какая-то их козявка, почти и невидная в синем небе, вероятно, размышляя, не протаранить ли нашу посудину. Тут же объявлялась тревога, и по камикадзе палили из зениток. Но всякий раз ему удавалось благополучно смыться.

Зато мне посчастливилось побывать на Таити. Мы там простояли весь май 42-го, да еще весь июнь – опять забарахлил этот вонючий мотор. Поскольку это французская колония, Джикс разрешил нам сойти на берег, но только ночью. И на том спасибо. Ночной Папеэте – просто финиш, очень вам рекомендую. Шлюхи и урны, конечно, очень красивы при луне, но я на них быстро нагляделась и пожалела, что не осталась на посудине поглазеть какой-нибудь паршивый фильмец или вспомнить с Фредериком молодые годы и счастливые денечки в Мозамбике.

Да и все на «Пандоре» пресытились туризмом. Джикса теперь интересовала только война. Он приказал поверить в салоне фотографии Макартура и Нимитца в рамочках и всякий раз перед едой поднимал тост за их здоровье. При этом взирал на фото глазами, полными нежности и безграничной веры. Эсмеральда мне потом объяснила, что в эту тяжкую, но и великую годину он обрел в Даге, с его трубкой и черными очками, отца, а в адмирале – идеал морехода, каким мечтал стать сам. Это ж ясно как дважды два, мол, только я одна не допетрила, просто стыд. Но мне вовсе не было стыдно, во-первых, потому что я привыкла считаться идиоткой, во-вторых, потому что давно уже заметила, что все тут свихнулись, а она сама в первую очередь. Когда мы проплывали Суматру, Эсмеральда вдруг взмолилась, чтобы я не дала ей попасться живой в лапы к япошкам, этим насильникам подлым, если они, конечно, на нас нападут. Умоляла пальнуть ей в голову. Даже приподняла волосы, чтобы показать, куда именно целить. Потом затащила меня в свою каюту, чтобы показать пистолет с костяной ручкой и объяснить, как он стреляет.

У Орлом-и-Решкой тоже крыша поехала. Она уже давно со мной не разговаривала, а тут вдруг заговорила, чтобы предложить напялить каски и по очереди с ней дежурить у зенитки. А то ведь в команде может оказаться предатель. Куда я ее послала, вы догадаетесь. Перед тем как отплыть с Таити, Джикс всех собрал и сообщил без всяких хиханек, что нас сейчас ждет самая длинная и опасная часть пути. Что мы поплывем без стоянок до тех пор, пока не замаячит фонарь Сан-Диего в Калифорнии. Что нам предстоит проплыть тысячи километров над темной пучиной, где не на что будет уповать, кроме как на Бога и на собственное мужество. Наверное, все же его тянуло завернуть в Гонолулу, чтоб пошарить по тамошним лавочкам. Но как бы то ни было, в Гонолулу мы не попали.

Вот, собственно, и все. Я могла бы вам еще много чего понарассказывать про наши склоки с Фредериком по каждому пустяку, про то, как в один прекрасный день он удалился в трюм и заперся в своем чулане, а я все-таки вышвырнула фильмы за борт, как в одну прекрасную ночь он согнал меня с моей собственной постели – видите ли, вдруг стало тесно – и я, как собачонка, спала на подстилке, и еще про много пакостей. Могла вам описать, как с каждым днем любовь угасала, потому что скука оказалась врагом почище, чем японцы. Но зачем? Суть в том, что трахались мы все реже и реже.

Если мужик, с которым вы чего только не выделывали в течение долгих месяцев, вдруг стал отлынивать, с ним все ясно. Возможны только две причины: либо он завел другую бабу, либо, наоборот, слишком долго трахался только с тобой. Все телки с «Пандоры» были у меня на подозрении. Но, поскольку их было всего четыре, вычислить ту, что одалживала у меня Фредерика, было нетрудно. Я уже говорила, что Диди я отбросила сразу. Орлом-и-Решкой, с Матье впереди и Стокаммером сзади, с фишками скрэббла в руках, с креветками во рту, с каской на башке, готовящая зенитку к бою, уж и не знаю как сумела бы перепихнуться с моим мужичком. Эсмеральда? Никогда не поверю. Она б ему причинное место оторвала. Оставалась Толедо. Каких только жутких планов я не вынашивала, каким только воображаемым пыткам ее не предавала. Теперь мне ужасно стыдно. Моей соперницей оказалась вовсе не она. Однако, неотступно преследуя ее по пятам, как учили у скаутов, я и вляпалась в дерьмо.

Однажды лунной ночью, когда очередная свара избавила Фредерика от обузы меня ублажать, встаю с постели, поднимаюсь на верхнюю палубу и скребусь в кабину к стюардессам. Толедо уже спит, Диди тоже Извиняюсь, вру, что перепутала лестницы. Они, наверно, решили, что я надралась. На самом деле – ни в одном глазу, хотя и утешилась в своем одиночестве, вылакав пару бутылок шампани. Вовсе не спьяна, а совершенно сознательно я решила обшарить все закоулки этой паршивой посудины и чпокнуть любого, кто бы ни трахался с Фредериком, будь то баба, мужик или зверь.

В черной ночной рубашке, пошатываясь от качки, я обошла всю палубу, заглядывая в каждый иллюминатор. Светился только один из них Когда я к нему направлялась, дверь каюты приоткрылась, и я едва успела мотнуться в темный угол и там замереть. Было два или три часа ночи. Каюта принадлежала Орлом-и-Решкой. Эта жирная корова тоже была в ночной рубашке, только белой Подсвеченная еще и луной, она смахивала на привидение. Вижу, как это привидение буквально утопило Фредерика в объятиях, а потом чуть не всосало своей пастью. Такое было гадкое зрелище, что я едва не хлопнулась в обморок. Пришлось закусить палец, чтобы, сразу не отдать концы, не крикнуть, не разреветься. Наконец она изрыгнула Фредерика. Он выкатился из каюты, прошел прямо рядом со мной, шмыгнул к лестнице – и нет его. Одет он был в тот самый пуловер в белую полоску, мой подарок.

Когда я пришла в себя, Орлом-и-Решкой уже закрыла дверь. Мне тут же пришла мысль навестить Эсмеральду и стянуть ее револьвер Конечно, ей может спросонья померещиться, что япошки уже тут как тут, и она поднимет такой визг, что перебудит всю нашу скорлупку Ну и фиг с ней, никто не успеет очухаться. А я – шмыг в каюту к этой шлюхе, пожелаю ей доброго пути в преисподнюю и шлепну прямо в койке, где она только что резвилась с моим дружком. Шесть пуль всажу в ее жирное брюхо. В крови утоплю. Не жить ей, даже если она надела на ночь свою каску.

Когда я добрела до каюты Эсмеральды, глаза у меня были на мокром месте. Я уже ничего не видела сквозь свои стеклышки, кроме разве что будущего. Я ведь навсегда потеряю Фредерика – из-за меня его схватят и прикончат. А терять его мне вовсе не хотелось. Наоборот, я мечтала его вернуть и чтоб, как раньте, он был только мой. Надо сейчас пойти к Фредерику и сказать, что я его прощаю. Мол, ерунда, что он перепихнулся, главное, чтоб не подцепил от своей грымзы какую-нибудь заразу. Но и это, скажу, чушь – продезинфицирую, и все дела.

И еще, размышляла Фру-Фру, пересчитывая ступеньки своей восхитительной задницей, было бы неплохо его припугнуть Пусть знает: или я, или смерть. Но тогда все равно надо вооружиться. Разбиваю витрину в коридоре и извлекаю оттуда огромную хреновину, смахивающую на пистолет, и другую огромную хреновину, смахивающую на патрон. При этом раню правую руку. На шрамы мне всегда везло. Честно говоря, я ничего уже не соображала.

Когда я распахнула дверь чулана, то застала там картину как в самом начале: Фредерик в рубашке «Лакост» и белых штанах валяется на драном матрасе между деревянной лошадкой и пустой винной бутылью, служившей ему подсвечником. Подперев голову рукой, он уставился в какую-то книжку. И такую я вдруг почувствовала к нему нежность, что стою – слова из себя не могу выдавить. А он дико на меня взглянул и завопил:

– Фру-Фру! Ты что, выкинь эту штуку! Это ракетница! Здесь рядом бензин, понюхай!

– Плевать я хотела! Что ты читаешь?

Он сразу забыл про ракетницу и взглянул на книжку – Приключения Артура Гордона Пима. Я встала рядом с ним на колени. Почему-то я решила, что теперь уже не способна кому бы то ни было отомстить, тем более Фредерику. Так мне хорошо было в этом чуланчике, при этой дерьмовой свечке, как еще никогда не бывало. А может мы вообще влюбляемся в то, что вот-вот предстоит потерять. Спросила:

– Кто написал?

– Эдгар По. А перевел Бодлер.

– Видишь, ты все от меня скрываешь. Никогда не видела, чтобы ты читал.

Он обнял меня и поцеловал так нежно, что я снова разревелась, как бешеная, какой я тогда и была. Ни один из нас не догадывался, что это наша последняя ночь, что сейчас мы разлучимся навсегда.

Он опустил голову и печально произнес:

– Я не хотел тебе изменять. Это она меня заставила, пригрозила, что выдаст. Ты ведь знаешь, что тогда было бы. Либо опять в тюрьму, либо – за борт.

И Фредерик снова поглядел на меня своими черными блестящими глазами, такими искренними, тревожными. Сказал:

– Ты понимаешь, Фру-Фру, сколько акул нас преследует?

Я понимала сколько. И погладила его волосы. И тут мне – дура я, дура, дура – взбрело в башку учинить допрос:

– И давно вы так?

– Она засекла, как я выходил из каюты.

– Когда?

– Да не помню уже. После Новой Каледонии.

Словно мне врезали кулаком в живот. Я несильна в счете, но тут подсчитать было нетрудно. Крикнула:

– Новой чего?.. Значит, ты мне врал столько…

От ошаления и бешенства я одним махом вскочила на ноги и тем же махом вмазалась головой в этот вонючий потолок. Простонала, схватилась за голову:

– Дерьмо!..

И тут бабахнула фигня, которую я так и держала в руках. Две, три, может быть, четыре секунды я стоя, Фредерик сидя наблюдали, как этот чертов заряд мечется от стенки к стенке, испещряя чулан огненными дорожками, а потом вселенная взорвалась.

Когда я очухалась, я обнаружила, что лежу на дне спасательной шлюпки, положив голову на колени Толедо. Все тело ломит. Рядом сидит Джикс, наблюдая, как вдалеке, все удаляясь, полыхает «Пандора». Стоит жуткая тишина. От Америки до Австралии – ни единого звука, кроме плеска наших весел. За нами следом тащились еще две шлюпки. Но они были почти не видны в молочном тумане. По крайней мере для меня, стеклышки-то я ведь не захватила. Джикс меня обнял и произнес:

– Еще не вечер. Вот если б нас потопили япошки, спасатели уж точно бы не сунулись.

К полудню нас всех подобрал караван сухогрузов, плывущий в Колумбию. Там нас снабдили фуфайками и штанами, а потом пересчитали, сколько там оказалось на всех кораблях. Получилось, что в катастрофе, включая Фредерика, погибло двое. Мне сделали укол снотворного.

ФРУ-ФРУ (3)

Вот теперь действительно конец. Вернувшись домой через Боготу, я потом еще долго отлеживалась на бортике бассейна в поместье у Джикса. У меня не обнаружилось ни единого ожога, ни одной ссадины, кроме шрама, который я заработала, добывая ракетницу. Мне было ни хорошо, ни плохо, а просто все безразлично. И теперь мне плевать: можете с этой историей делать что хотите, отпираться не стану, но знайте, что вся правда известна только вам, никому больше, даже моей подружке Рейчел Ди, торгующей сорочками «Эрроу» в Уэствуде, которая тоже здорова захапать мужика.

В сентябре начались съемки. Я даже радовалась, по крайней мере вначале. От всего напридуманного во время этого поганого путешествия осталось только название – «Губы». Я там сыграла медсестру, которая целует бравых «джи-ай» перед тем, как они отдадут концы, и находит свою малютку в тот самый миг, когда Макартур вручает ей орден. После «Губ» я снялась еще во множестве таких же слюнявых фильмиков, где без конца меняла наряды, курила модные сигареты и хихикала над плоскими шуточками. Уж лучше купил бы Джикс говорящую куклу. Она сыграла бы не хуже, чем я, да еще сэкономил бы на очках.

Джикс вскоре разжился «Пандорой-2», еще вдвое большей, чем прежняя. С тех пор как два года назад я отказалась повторить на ней кругосветку, у нас с ним строго деловые отношения. А с тех пор как я год назад вышла замуж за владельца международной сети институтов красоты, мы с ним общаемся только через моего агента. С тех пор как я два месяца назад стала вдовой, еще побогаче, чем он сам, Джикс кричит на каждом углу – специально, чтобы мне настучали, – что якобы он уже отыскал очередную платиновую кретинку, еще более убойную, чем ваша покорная слуга, и теперь сделает из нее кинозвезду.

Но я-то уж знаю, он от меня не отвяжется, пока не переберет все части тела, в конце концов увенчав афишу моей задницей. Тогда я наймусь в один из своих институтов маникюршей.

ЙОКО (1)

Я никто, ну ровным счетом никто. Все мое детство я очень счастливо живу с моими родителями в Йокогаме. Мой отец – очень строгий японский господин и начальник порта, а моя мать рождается в Талькауано, Чили, и она поет весь день и смеется. Мой отец говорит:

– Хватит, безмозглая женщина!

Но он тоже смеется, закрывая рот, и он самый довольный с ней, потому что она готовит вкусную еду. Вот почему мои глаза – не такие щелочки, как у моих соотечественников. В школе глупые девчонки дразнят меня Телячий Глаз, но я не сержусь, мне на это плевать и растереть.

Я учу ваш язык, и английский, и испанский, и особенно живопись, но очень скромно Когда мне исполняется семнадцать лет, мой отец соглашается с моей матерью, и я еду на год в Изящные Искусства, Париж, Франция, и живу самая довольная посреди Лувра, и Буль-Миша, и Сены, и всех этих несравненных сокровищ. Я влюблена в сокурсника из Изящных Искусств, а после – еще в одного, очень красивого, но об этом молчок. Никогда я так не веселюсь, как в Париже. Я очень грущу, потому что уезжаю и оставляю приятелей, и я плачу украдкой, когда иногда получаю открытку, но такова жизнь, разве нет?

Два года после, когда я получаю диплом по живописи, мой отец соглашается с моей матерью, и я еду на год в Мельбурн и Сидней, Австралия, практиковаться в английском языке. К великому несчастью, начинается война. Меня берут на японский корабль, чтобы вернуть домой. И бум! Нас торпедируют.

Много дней и ночей нас полным-полно людей на обломке корабля посреди океана, мы едим маленьких рыбок, которых легко брать, и пьем воду от дождя. Мы выбрасываем двух старух, трех мужчин и младенца без молока, которые умирают. И еще многим мужчинам не хватает сил, и их смывают волны. Я часто плачу в своем углу, думая о родителях, и я не сержусь, но хочу, чтобы американцы получили наказание за свое злое дело.

К счастью, у меня хорошее здоровье моей матери, чья бабушка за бабушкой еще живет в Талькауано, Чили, и насчитывает сто двадцать лет. Однажды ночью нас выбрасывает на берег, и, когда рассветает утро, я своими глазами вижу, что попала на землю с большими зелеными деревьями, но я не знаю, как они называются на вашем языке, и вместе со мной по песку разбросаны шесть моряков моей страны.

Стоит сезон пекучего солнца. Наши одежды изодраны. На мне грязное кимоно с одним только рукавом. Мои спутники в еще худших лохмотьях грустят от нашей судьбы. Я назову их имена: Йоширо, главный, Тадаши, Акиро, Нажиса, Кендзи и Кимура. Много часов им больно в тени деревьев, потом они заходят куда попало в воду, глядя на конец океана, и сотрясают кулаками, и орут нехорошие слова.

В следующее утро Йоширо зовет их всех перед собой и говорит разумно, и они собирают вместе на песке все остатки несчастного корабля, которых не хочет океан. Мы идем гуськом по пляжу в сторону, где встает солнце. Идем долго. Мы много раз находим питейную воду. Видим птиц и рыб, которых легко брать, и крабов, которые живут на земле и забираются на деревья. Не знаю, как они называются на вашем языке, но они очень вкусные в еде. Мы своими глазами не видим на пляже никого и никакого следа, что здесь когда-нибудь живет человек. Зато полным-полно огромных бамбуков, и Йоширо смеется, потому что можно построить дом для нас и ждать помощи. Он против, чтобы строить корабль, это идея Тадаши, и Кендзи, и Кимуры. Он говорит, что мы слишком далеко от другого берега, где живут наши соотечественники. Он говорит:

– Теперь мы солдаты и охраняем для нашей родины эту землю, которую нам дает судьба.

Мы идем все дальше вперед, рядом с большим океаном, и, когда снова видим своими глазами остатки несчастного корабля, сложенные в кучу на песке, солнце палит нам в спину. Так мы узнаем, что выброшены на остров размером в полдня похода на полный круг. Посреди мы не видим никакой горы, а только зеленые джунгли, где не смолкают крики птиц даже ночью.

Еще в следующее утро я остаюсь в этом месте с Нажисой, самым молодым, а остальные гуськом уходят в большие деревья. Мы с Нажисой тщательно осматриваем все остатки несчастного корабля и откладываем в одну сторону целое, а в другую негодное. В стороне, где целое, у нас кресло-качалка, и ящик с прищепками для белья, и много прочей ерунды, но нет ни оружия для охоты, ни еды, ни материн для одевания. Из всех моих вещей я нахожу только папку для рисунков, и я сушу листы на песке, а Нажиса находит свою матросскую шапочку.

Наши товарищи возвращаются перед ночью. Они видят много грызунов, которых легко брать, и плоды, и питейную воду, они довольные. Они поднимаются на высокие деревья, и никаких следов других людей Йоширо много хвалит нас с Нажисой за нашу работу, но потом тщательно осматривает все, что целое, и говорит – "Кусо!", то есть дерьмо по-нашему, и пинает ногой кресло-качалку.

В следующие дни они мастерят инструмент из железа от несчастного корабля, особенно Йоширо и Тадаши, которые с очень умелыми руками, и они срезают твердые деревья и толстые бамбуки, чтобы строить дом. Они строят все время, и так проходят три недели. Я ношу мелкие предметы и воду для жажды, потому что им очень жарко, и готовлю еду из рыб и крабов, и часто прыгаю под океан, чтобы поймать раковины, и все меня много хвалят, потому что я готовлю вкусную еду – насколько это, конечно, возможно в подобных обстоятельствах.

Дом построен в месте, где нас выбрасывает океан, на самой границе джунглей. Совсем рядом – источник питейной воды, она течет по бамбукам, которые Кимура, самый хитрый из всех, долбит и вкладывает один в другой, и мы до вечера в тени деревьев, а красивая гряда желтых скал не дает волнам приходить на пляж слишком сильными. Это очень практичный дом и очень крепкий, хотя и немного походный с виду. Длиной он десять моих шагов, шириной – семь, и он хватает спать всем, с красивой верандой впереди и маленькой лестницей, чтобы спускаться на песок. Под домом – пустота в мой рост, на тот случай, когда океан вздувается, и теперь я только смеюсь, потому что океан никогда не бушует так, чтобы замочить нам даже ноги, а еще это практично для сезона дождей и чтобы сложить туда прогнившие остатки несчастного корабля.

Ночью мы делаем свет в лампах с жиром зверей и рыб, но он плохо пахнет, и немного погодя мы делаем это древесным спиртом Кимуры, самого хитрого из всех. Кимура умеет делать спирт из всего, и все сажать, и собирать воду везде, когда она ему нужна. Я, Йоко, делаю циновки, чтобы спать, и ветки, украшенные маленькими бумажками, чтобы почтить духов этого острова и наших погибших соотечественников с несчастного корабля. Я делаю окно и дверь из калек для рисования, и много приборов, чтобы есть и пить, и я пою, когда солнце садится и мы все так грустим вдали от нашей родины. Я пою песни моего детства и моей матери, а еще – веселые песни приятелей по Изящным Искусствам в Париже про маленького рогоносца, и я перевожу слова, и все ржут.

Все время, что мы живем вместе на этом острове, мои спутники никогда не говорят мне обидные слова или грубости. Они хвалят меня за мою работу и дарят мне цветы и ракушки, и все очень-очень хотят меня, но с большим уважением. Немного погодя я вижу, что они все очень страдают от этого желания, когда я иду по песку, или плаваю, или лежу на циновке. Чтобы не иметь ненужных ссор и утолить мое собственное горячее желание дрючиться, я даю себя каждому один день в неделю, а последний день оставляю себе для отдыха. С кем из моих спутников я получаю больше всего удовольствия – это молчок: я даю клятву перед великим океаном, на гряде желтых скал, никогда этого не говорить.

Каждый день, когда они входят, я прыгаю в воду, которая меня очищает, и я мою свое дрянное кимоно и укладываю мои длинные волосы на палочки, чтобы быть красивой – насколько это, конечно, возможно в подобных обстоятельствах. Они не хотят, чтобы я, Йоко, ходила в джунгли – а вдруг меня заберут змеи или злые духи. Они моряки и доверяют одному только великому океану.

Йоширо, главный из всех и инженер по машинам несчастного корабля, срезает дерево, и они вкапывают его в песок и поднимают на нем наш флаг из сшитых вместе кусков белых рубах и крови зверя, но кровь делается черной, и Кимура, самый хитрый из всех, делает красную краску из растертых камушков. Когда они все застывают перед флагом – и я позади них на песке, – Йоширо говорит:

– Мы в нищенских лохмотьях, мы без оружия, но мы живы, и наши жизни принадлежат нашему высокочтимому Императору ради великой победы.

Так мы живем много дней под пекучим солнцем, с охотой, и рыбной ловлей, и смехом, а иногда и с плачем украдкой, и, когда солнце садится, я иду в дом рука об руку с любовником, а остальные наши спутники сидят снаружи на пляже и молча пьют спирт Кимуры или говорят свою жизнь, когда они были моряками. После они возвращаются в темноте и спят. А я, Йоко, когда получаю удовольствие от любви, лежу и думаю о моей семье и о нашем чудесном домике в Йокогаме, и желаю пробыть там все часы моего сна.

И вот перед самым сезоном дождей наступает день, который никогда не покидает мою память. Мои спутники уходят в джунгли ловить дикую свинью, которую они много раз видели, и Йоширо идет первым с копьем, которое делает своими руками, а другие вооружены ножами и веревками из травы. Нажиса, самый молодой, шагает позади в своей матросской шапочке. Он насчитывает двадцать лет, как и я.

Проходит около часа, не больше. Я мою в океане приборы для еды, и вдруг слышу из джунглей «так-так-так», и вскакиваю на ноги, и снова слышу «так-так-так» – звук такого ружья, которое часто стреляет много патронов подряд. Да, я ведь знаю его название на вашем языке: автомат. После я долго ничего не слышу и хожу взад и вперед по пляжу, сильно боясь и призывая духов острова помогать моим спутникам. И тут я моими глазами вижу Йоширо – он выбегает из джунглей и кричит:

– Они все мертвые! Они все мертвые?

И я, Йоко, бегущему навстречу, и мало погодя мы вместе падаем на песок, и Йоширо плачут, как женщина, и говорит:

– Несчастье на нашу голову! Они все убиты!

И я вижу в его руках ружье, которое часто стреляет.

Правда такова: все они идут гуськом по своей маленькой дорожке в джунглях вдогонку за дикой свиньей, глядя себе в ноги из-за следов. И вдруг Нажиса, самый молодой, который смотрит вокруг, быстро подбирает в траве комок красно-белой бумаги, который прыгает ему в глаза, и, когда он делает его гладким в ладонях, я говорю вам, что это такое: обертка от сигарет "Лаки Страйк". Нажиса сильно боится и бросает глаза по сторонам, крича:

– Враг! Тревога! Враг!

И Йоширо, главный, видит в его руке эту бумажку и говорит:

– Молчи, дурак!

И в то же время он, как и Нажиса, бросает глаза по сторонам, и я говорю вам, что они все видят над головами: в ветвях большого дерева висит вражеский летчик со своим парашютом, и он поврежден, но еще жив. Тогда мои спутники хотят спрятаться в траве, потому что враг держит в руках наклоненный в них автомат, но у них, к несчастью, не получается, и тогда-то я и слышу «так-так-так», пока мою в океане приборы для еды, и все они падают пощаженные, не имея оружия для защиты. Судьба хранит одного Йоширо, который очень сильно кидает свое копье в тело врага, как он научился с китобоями Хоккайдо, и он кричит: "Победа!", когда забирает себе падающий в траву автомат, и тоже делает «так-так-так» в своем удовольствии, потому что все это смертоубийство длится не больше секунд, чем пальцев на руке, и уж потом он своими глазами видит всех наших спутников мертвыми.

Такой мучительный рассказ я слышу из губ Йоширо, когда мы лежим на песке. Мы долго остаемся грустные и пришибленные, и я думаю, что я уже никогда не встаю, и не хожу по этому острову, и не продолжаю жить. Но Йоширо собирает в руки волю и говорит:

– Идем на то место, тащим оттуда тела, пока их не жрут звери.

Так я с Йоширо в первый раз иду в джунгли. Когда мы приходим в это смертоубийство, я не держусь и плачу, трогая руками лица моих несчастных спутников. Только прежний день я ласкаю Кендзи на циновках, и он получает много удовольствия у меня во рту и в животе и рассказывает мне поэзию, которую он придумывает, когда остается один. А еще день назад – Нажиса, самый молодой, который заставляет меня обещать свадьбу, когда нас спасают и отвозят в нашу родину. И Кимура, самый хитрый, который хочет увидеть, когда наступает сезон дождей, дает ли еду маленькая рисовая плантация, которую он сажает. И Тадаши, самый строгий, который всаживает в меня очень глубоко и очень долго, чтобы получить удовольствие. И Акиро, самый старый, который насчитывает сорок восемь лет, и которого все называют Батяней, я так и не узнаю почему, и с которым в пару мы все время ржем. Все, все они лежат, полные крови и земли, еще теплые от жизни. Ну реветь.

Мы с Йоширо тащим каждое тело за ноги из джунглей на пляж, и, когда Йоширо приходит туда, он бежит ко мне, уже бессильной, и тащит вместо меня. После влезает на дерево, где висит мертвый враг, и срезает ветки, чтобы тот падает вместе со своим парашютом. Он говорит мне свое мнение, что этого человека относит ветер за ночь и его самолет сбивают очень далеко наши соотечественники, потому что, если его сбивают здесь, мы просыпаемся.

Как я узнаю потом, правда такова, что самолет никто не сбивает, а у него ломается мотор и он падает недалеко в океан. К несчастью, нам мешают это услышать птицы и звери, которые кричат ночью.

Враг – американский лейтенант, и его ошейник носит имя Говард Дж. Ферчайлд. Ему, мы думаем, лет тридцать, он высокий, желтоволосый и неженатый, потому что без кольца. При таких обстоятельствах я, можно сказать, довольна, что его смерть не причиняет страданий любящей супруге и детям. Йоширо говорит, что его мы тоже тащим на пляж, даже если он убивает наших спутников, потому что смерть не делает никакой разницы между несчастными солдатами и нам позорно оставить его тело зверям.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22