Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В стране наших внуков (сборник рассказов)

ModernLib.Net / Вайсс Ян / В стране наших внуков (сборник рассказов) - Чтение (стр. 4)
Автор: Вайсс Ян
Жанр:

 

 


      Он стал бывать в кругу ее друзей - молодых скульпторов, художников, поэтов и просто знакомых, которые хотя и не занимались искусством, но умели красиво и интересно говорить и увлекали слушателей своими рассказами.
      К Манным друзьям принадлежал и негр Боб, поэт и врач. Когда Мая знакомила их, Мартин был восхищен непринужденностью его манер, его обаятельностью и самобытностью. Мартин с удовлетворением почувствовал свое превосходство белого человека, он покровительственно пожал Бобу руку и даже потрепал его по плечу, как бы давая понять, что берет негра под свою защиту.
      Мартин проявлял к Бобу искренний интерес, расспрашивал его обо всем, во время разговоров часто касался его особы и, несмотря на свою привычку говорить мало, развлекал компанию рассуждениями об истории черной расы и о будущем Африки. Благодаря ему Боб стал центральной фигурой Манного общества.
      И все же - как это ни странно - каждый раз, встречая Боба в ателье, Мартин приходил в какоето непонятное замешательство. Едва открыв дверь и увидев среди белых лиц черное (а замечал он его моментально), Мартин испытывал такое чувство, словно на него упала тень. Если же Боб уходил или его вообще не было в ателье, Мартин сразу же забывал о своей тревоге. Он не мог найти ей объяснения и только смутно предчувствовал какую-то опасность, грозящую ему со стороны Боба. Не потому ли он обращал внимание всех на негра, выделял его среди других и хвалил, чтобы обмануть себя? Чтобы отогнать страшное подозрение, что он гнушается Бобом? Чтобы скрыть от самого себя этот факт?
      Эти неясные отношения к Бобу стали выкристаллизовываться, когда Мартин заметил, что Мая расположена к негру. Чем чаще Мартин бывал у Май, тем больше убеждался в правильности своих догадок. Мая оказывала предпочтение Бобу, причем делала это не нарочито, с сознанием превосходства белого человека, как хотелось бы Мартину, а просто из чувства симпатии к нему. Мартин был свидетелем того, как она совсем иначе улыбается Бобу, чем остальным своим друзьям, восхищенно смотрит на него, когда он что-нибудь рассказывает.
      Так, наверное, смотрела Дездемона на венецианского мавра, когда он возвращался к ней из далеких плаваний на корабле, полном подарков. Чем дальше, тем больше Мартин убеждался в том, что Боб угрожает самому драгоценному сокровищу его жизни - любви к Мае. Его отношение к негру стало приобретать постепенно иной характер. В душе Мартина заговорил злобный голос против всех негров, голос потомка чистокровного белого, голос, приглушенный столетиями и перешедший в крови у Мартина в неслышный шепот.
      Мартин был прекрасно знаком с историей западного полушария. Он знал, в чем виновата перед неграми "эпоха золота и крови". Мы сторицей вознаградили их за все прежние обиды и несправедливости, и вполне правильно! Но сейчас, когда негрвстал на его пути, тут-уж не до шуток! Хватит нянчиться, с этими чернокожими, это тянется уже слишком долго! Их скрытые способности умственные и физические-расцвели махровым цветом, так что зачастую черные даже затмевают белых мужчин и белых женщин нашего континента!
      Негры пышут здоровьем и жизненной силой! Если бы это была только мода, которая пройдет, как проходит затмение! Но, к сожалению, это ухаживание за неграми, это увлечение ими стало всеобщим, оно является признаком хорошего тона, .неписаным законом. Ах, я, вероятно, преувеличиваю, вижу все в "черном" свете! Дело в том, что нет никакой разницы между белыми и черными! А я хочу, чтобы эта разница была, хотя бы скрытая и затаенная, но все же разница!
      Мартин скрывал свои чувства, по при виде Боба сразу же замолкал и уходил в себя. Он был по-прежнему вежлив с негром, но в его отношении к нему появилась какая-то отчужденность, сдержанность. Он, как и прежде, улыбался Бобу, однако во время рукопожатия он больше сжимал свои губы, чем протянутую ему черную руку...
      Впрочем, Мартин мог бы со всем примириться, если бы он был уверен, что все это просто девичьи капризы. Если бы Мая держала Боба в своем окружении только для внесения в него разнообразия (она ведь была и художница!) или как украшение, как любимую игрушку, или редкость, хотя, по мнению Мартина, такой вкус можно было назвать упадочническим! Он давно расстался бы с Маей, но он не мог представить себе жизнь без нее. Для Мартина должно было бы быть делом чести выиграть в этом соревновании сердце Май и вырвать его из черных лап. Если бы только сама эта борьба не была так унизительна для него! Нет, никогда он не примирится с этим! И как это вообще возможно! Почему она ничего не видит, эта необыкновенная женщина, такая желанная, такая милая!
      Как она может так компрометировать себя!..
      Часто Мартин заставал Маю в обществе одного только Боба. Между ними лежала глыба черной глины, из которой Мая лепила статую. Боб служил ей живой моделью для создания фш уры негра, который будет стоять на берегу Океана и мечтательно смотреть через море на восток, защищая глаза ладонью; негр всматривается вдаль, как бы желая увидеть берега далекой Африки, к которым устремлены мысленные взоры всех негров!
      И так всегда! Мая никогда не бывает одна.
      Этот "черный Петр" [ Фигура в карточной игре со специальными картами, похожей на карточную игру в "ведьму". ] вечно торчит у нее, живой или в виде кома глины, которая в один прекрасный день оживет под ее руками. Мая думает о нем с утра до вечера, она все время мысленно видит его перед собой, создавая фигуру негра из черной глины. Глина должна быть обязательно черная, уже цвет материала, как говорит Мая, вдохновляет ее. Как же может Мартин при всем этом сохранять спокойствие и уверенность?..
      Где бы Мартин ни находился - в школе или в библиотеке,- он ни на минуту не переставал думать о Мае. Вечером он возвращался в свой кабинет с мыслью, что, если он не увидит Маю и не услышит ее голоса, день будет для него безнадежно испорчен. Он решил, что сразу же, как только придет домой, позвонит ей, и молил Свою счастливую звезду, чтобы Мая была дома.
      Уже темнело, когда Мартин пришел домой. Он зажег свет и вдруг увидел, что Мая ждет его...
      Она неподвижно сидела с книгой в руках на серебристо-сером фоне экрана с металлической рамкой, похожая на озаренную солнцем статую.
      Она не двигалась, только изредка по световой поверхности экрана пробегали едва заметные волны.
      Мартин быстро нажал кнопку - и Мая мгновенно ожила, словно к ней кто-то прикоснулся волшебной палочкой. Она подняла голову, улыбнулась и отложила книгу.
      - Наконец! - послышался ее чистый голос.
      - Мая! - радостно воскликнул Мартин.- Если бы вы знали... Я думал о вас и только что хотел...
      - Только что? Подойдите ближе! Я жду уже целую минуту! Где вы бродите?
      - Мая! - протягивая руку, он подошел к самому экрану, введенный в заблуждение пластичностью образа, но тут же отошел назад, потому что изображение стало расплываться. Его движение было настолько естественным, что и Мая невольно шагнула навстречу Мартину. Он видел, как она протянула ему обе руки, слышал ее ласковый голос: - Мартин!
      Да, так бывало всегда, когда они виделись на расстоянии. В действительности все было иначе.
      Когда они стояли близко друг от друга, Мартин был робким и застенчивым, а Мая казалась чопорной и от нее веяло холодом. Расстояние придавало Мартину смелости. Он видел перед собой Маю, и в то же время она была где-то очень далеко. Застенчивость влюбленного пропадала, когда он говорил с изображением Май. Но стоило ему потянуться к ней, как она превращалась в тень.. Для Мартина такие свидания, когда Мая приходила к нему в кабинет такой же нереальной, каким и он появлялся перед ней в ее ателье, были просто мучительны. Во время этих свиданий он говорил ей нежные слова, которые никогда не решился бы произнести в ее присутствии. Он был уверен тогда, что и она его любит и что только расстояние отделяет их друг от друга.
      - Почему всегда так получается...- жаловался он.- Вы все время ускользаете от меня. Почему я не могу удержать вас за обе руки...
      - Почему не можете? - поддразнивала она его.
      - А разве вы пытались это сделать? Кто вам мешает?
      - Вы сами знаете, почему я не могу.
      - Нет, не знаю, Мартин! Почему вы так давно не были у меня в ателье? Вы как будто избегаете меня.
      Вместо ответа он в свою очередь спросил: - Мая, вы сейчас одна?
      В этом вопросе отразились все его сомнения, в нем был и ответ.
      - Да, я одна,- ответила Мая.
      - А черный акт - как он поживает? - спросил Мартин, словно осмеливаясь не поверить.
      - Замечательно! Я не завидую вам, писакам, что вы должны всегда одинаково держать перо в правой руке. Когда я работаю, похлопываю, растираю и разглаживаю глину обеими руками, только тогда я чувствую, для чего у меня на каждой руке по пять пальцев; мне нужны и ладонь, и кончики пальцев с их подушечками; невооруженная рука, Мартин,- это самый совершенный, самый изумительный инструмент на свете, и в то же время такой простой! Посмотрите на них! - Мая поднесла к его глазам растопыренные пальцы обеих рук.- Они еще не высохли, еще дрожат - я никак не могла оторвать их от глины.
      Но Мартин представил себе не глину, а живую бархатистую кожу черного Боба, живую модель на возвышении, он стоит неподвижно и покорно, защищая рукой глаза. Только Мая распоряжается им, как полновластная хозяйка. Она касается его плеч, его рук, придавая им нужное положение.
      - Пусть он подойдет к экрану! - ревниво воскликнул Мартин.- Скажите ему, чтобы он тоже подошел к экрану!
      По лицу Май пробежала тень; он увидел эту тень на изображении раньше, чем услышал удивленный голос Май:
      - Но ведь его здесь нет! Разве я вам не сказала этого? Я здесь одна, Мартин, повторяю вам!
      - Я вам верю,- произнес он,- как земля верит солнцу. Только скажите мне, пожалуйста, почему же у вас руки мокрые от глины? Разве можно работать без натуры? Объясните, как же это так? Пусть мне будет стыдно, смейтесь надо мной, презирайте меня за то, что посмел подозревать вас...
      Лицо Май снова посветлело - все изображение стало как будто ярче.
      - Дело в том,-сказала она,-что мне больше не нужен живой Боб. Во время работы я представляю его так же хорошо, как если бы он стоял передо мною, даже лучше. Поверьте, я изучила его вдоль и поперек. Я знаю его лучше, чем он сам себя. Он весь у меня перед глазами, в кончиках пальцев, даже во сне я продолжаю работать над его актом, чтобы скорее отлить его из бронзы. Вас это интересовало, Мартин?
      - Да, меня это интересовало,- закричал он,довольно!
      И правда, с него этого было довольно. Надо было иметь мозг из стекла, чтобы не понять всего. Как это унизительно! Мартину хотелось бросить в лицо Мае вызов:
      - Он или я! Я не желаю больше, чтобы меня водили за нос!
      Обиженный и оскорбленный в своей надменности белого человека, Мартин сказал Мае еще большую грубость. Расстояние, разделявшее их, развязало ему язык. Он никогда не посмел бы сказать ей ничего подобного в глаза.
      - Можете подавиться вашим Бобом, я ничуть вам не завидую, мне уже все равно!
      Мартин тут же пожалел о том, что сказал, но было поздно. Он увидел, как Мая протянула руку, словно защищаясь, но это она просто подняла руку, чтобы повернуть выключатель. Изображение погасло, серебристо-серая поверхность в рамке заблестела сурово и насмешливо.
      Мартин поклялся, что в последний раз говорил с Маей, что больше он никогда, никогда не переступит порог ее дома, никогда не будет вызывать ее на экран. Три дня он крепился, а в субботу вечером снова сидел среди ее друзей за круглым столом в стеклянном ателье, слегка затененном занавесками и портьерами. На полках и в шкафах в беспорядке были нагромождены всевозможные этюды и копии ее прежних работ - бюсты, торсы и миниатюрные скульптурные группы. Там же стоял и "Крылатый" в нескольких вариантах, как законченный, пройденный этап, уже принадлежащий прошлому, к которому молодой художник не хочет возвращаться, потому что для него имеет значение только то произведение, над которым он работает сегодня.
      Это Маино "сегодня" стояло, как призрак, на возвышении, завернутое в мокрые тряпки. Под ними подсыхала черная фигура, которой Мая придала облик Боба. Стоило Мартину случайно посмотреть в ту сторону, как у него болезненно сжималось сердце. Он чувствовал себя оскорбленным и незаслуженно обиженным. Он знал, что Боб сегодня не придет, потому и принял Маино приглашение; но он совершенно упустил из виду, что негр будет сидеть тут, спрятавшись под покрывалом, и оттуда как бы издеваться над ним, эта черная шкура над белым человеком! Мартину не нравились ни чай, ни пирожные, ни южные фрукты. Каждый раз, когда его взгляд падал на глиняное чучело, он приподнимался в кресле, готовый уйти. Но, посмотрев на Маю, он снова садился.
      Нет! У него не хватало сил покинуть ее!
      Разговор шел об отъезде новой группы нелров, который намечался на ближайшие дни. Они отправлялись в Новый Робсон - портовый город в одном из девяти искусственных заливов, вырванных с помощью атомной энергии из компактной массы африканского материка.
      - Если бы я был негром, - сказал художник, по имени Барвинек,- я ни за что не покинул бы своей родной страны! Чем объяснить их бегство? В чем дело? Чего им еще у нас не хватает?
      Барвинек любил негритят. Он рисовал их на стенах и потолках яслей и детских садов; говорили, что под его рисунками маленькие дети чувствуют себя особенно хорошо, и поэтому он был всегда занят по горло.
      - Если бы здесь был Боб, он ответил бы на твои вопросы,- произнес задумчиво художник Микулаш, специалист по изображению морской фауны и флоры.-Энтузиасты! Пионеры! Архитекторы, врачи, гидро-, агро-, и аэротехники - и все одна молодежь!
      - Можно было бы говорить о неблагодарности, если бы... если бы...скульптор Эрскин улыбнулся,- если бы их не влекла мечта, вековая мечта о чем-то, чего уже нет!
      Эрскина называли Бородачом - у него была русая развевающаяся борода, которой он очень гордился и которая привлекала всеобщее внимание.
      Он являлся автором проекта стометровой скульптурной группы; эта группа изображала Старый и Новый свет пожимающими друг другу руки через океан.
      - Ты думаешь, что они мечтают о городах, которые мы понастроили в Африке? - спросил Берти, известный художник-миниатюрист.- Я тоже не прочь туда поехать. Движущиеся тротуары, бунгало среди пальм, городской дождеороситель, прогулки на слонах, по улицам ходят на цепочках львы и тигры...
      - Они мечтают не о городах,- снова улыбнулся Бородач.
      - Значит, о девственных лесах? О джунглях? Об охоте на антилоп? поинтересовался Микулаш.
      - О работе! - ответил всеведущий Бородач.
      - Мы делимся с ними всем, делимся и работой! - проворчал Мартин так сердито, что все обернулись к нему.
      - Я говорю о физической работе! - пояснил Бородач, делая вид, что не расслышал слов Мартина.- Они тоскуют по ло... ла... лопатам, или как там они называются. Мускулы их томятся в бездействии и жаждут сладостной усталости, как олень - ключевой воды, такой усталости, какую может только почувствовать человек, поднимая вручную тяжести...
      - А разве кто-нибудь запрещает им уставать?- удивился Барвинек.- Пусть себе устают сколько им угодно; они могут, как и мы, расходовать свои силы в спорте, могут утомлять свои шоколддные тела и на специально для этого созданных заводах, где работают вручную. Там имеются инструменты и орудия с ручками и без ручек; пользуясь ими, можно устать до изнеможения.
      - Основной причиной их отъезда, я думаю, является почти законченное преобразование Сахары! - проговорил до сих пор молчавший толстый Баумрук. Он тоже был художник. Сюжеты для своих картин он черпал из истории эпохи капитализма.
      Было жутко и в то же время смешно смотреть, как изображенные на его полотнах небоскребы, стиснутые в друзы, сталкиваются и отталкиваются, мешая друг другу, сами себе и солнцу, ветру и звездам, и улицы только на один миг освещает упавший в полдень на их дно луч солнца... Лачуги Гарлема рядом со стометровым доходным домом, негритянская церковка рядом со сточным каналом, между фонарем и бензиновой колонкой дырявая шляпа на мусорной куче - вот сюжеты его картин.
      - Часть отъезжающих отправится на Нигер,продолжал всезнающий Баумрук.Река потечет в обратном направлении, от моря в глубь Африки, для обводнения последнего клина Сахары. Других посылают на Гибралтарскую плотину. А когда гидроузел будет сдан в эксплуатацию, они останутся там в качестве техников...
      - Вот и отлично! - пробормотал себе под нос Мартин.- Плакать никто не будет!
      Одна Мая, сидевшая с ним рядом, услышала его бормотание. Она посмотрела на него удивленными глазами, но ничего не сказала.
      - Вы, вероятно, знаете Теодора Арнольда? - спросил маленький Берти.
      - Ты говоришь об этом атомщике? Его называют Черным Нейтроном.
      - Да, о нем! Он утверждает, что Африка перегонит все остальные континенты, если удержит взятый ею темп...
      Все добродушно усмехнулись.
      - Я за соревнование континентов! - воскликнул Барвинек.
      А толстый Баумрук снова расплескал несколько капель из своих богатых знаний:
      - Когда начнут действовать все гелиостанции Сахары,- сказал он,- вся Африка загорится светом. При использовании только одного процента солнечных лучей, падающих на Сахару, можно было бы получить в десять раз больше энергии, чем нужно для всего земного шара!
      - Когда еще это будет! - проговорил с усмешкой Мартин.- А пока в северной Родезии есть деревни, в которых до сих пор говорят по проволочному телефону! В Уганде существуют сельскохозяйственные кооперативы, в которых все машины работают на горючем из нефти! Чернокожие по-прежнему применяют бензин и катаются в привезевйшх из Европы татрапланах [ Татраплан чехословацкая автомобильная марка. ], которые у нас давно отошли в область предания.
      Мая незаметно толкнула Мартина локтем.
      - Помолчите лучше!
      А когда они остались одни, она сказала:
      - Послушайте, Мартин, вы не любите негров! Скажите мне правду! Так я говорю? Да или нет?
      Мартин ответил не сразу. Он посмотрел на Маю печальными, умоляющими глазами. Наконец он неохотно произнес:
      - Правда гораздо сложнее, чем односложный ответ, ведь вы меня понимаете...
      Но она продолжала неумолимо выпытывать у него:
      - Вы хотели бы, чтобы Боб уехал в Африку, чтобы он исчез с вашего горизонта, так ведь?
      - Уж если вы во что бы то ни стало желаете знать, чего бы я хотел,вспылил Мартин, потеряв самообладание,- извольте, я страстно хотел бы, чтобы не только Боб, но и все Бобы отправились туда, куда влечет их зов сердца! Чтобы они как можно скорее исчезли не только с моего горизонта, но и с вашего и вообще с горизонта нашей Америки! Боб хочет уехать, а вы его удерживаете! Я знаю! Он остается из-за вас! Вы сделали выбор!
      - Какой выбор?
      - Вы выбрали черную шкуру!
      Чтобы отвлечься от печальных мыслей, Мартин отправился в Старый Йорк собирать материалы для своей работы по истории города. Он давно уже вынашивал мысль написать эту работу. Манхеттен постепенно разрушался, и ставился вопрос о судьбе этого удивительного селища, забытого людьми и временем, обреченного на медленную смерть.
      Многие считали, что необходимо сохранить хотя бы часть этого покинутого города, например знаменитый Бродвей - хлебный путь, это вавилонское нагромождение башен одна на другую. Словно людям не хватало места под солнцем, словно им мало было земли!
      Давно, очень давно утихла суетня у подножия стометровых гигантов, которые некогда как бы подчеркивали ничтожество человека и людской толпы. Теперь они были не нужны и напоминали обглоданные страшилища. На углах многих поперечных улиц, выходивших на эту магистраль, висели таблички с надписью:
      ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ
      Падали карнизы, водосточные трубы, сыпалось битое стекло, отваливалась штукатурка. Так выглядели здания, в которых когда-то размещались банки, суды, биржи и страховые общества. Казалось невероятным, что подобного рода учреждения, такие продуманно бессмысленные, были необходимы для того, чтобы люди могли заработать себе на кусок хлеба.
      Двоюродный брат Мартина, Джо К. Уоррен, возглавлял группу архитекторов, предлагавших раз и навсегда покончить со всем городом. Он хотел при помощи атомной энергии сравнять город с землей и затопить место, на котором он стоял, чтобы от него не осталось и следа. Джо говорил: надо удалить эту бородавку с поверхности земного шара не потому, что она могла бы быть опасной, а потому, что она уродует прекрасное лицо земли.
      Но большинство придерживалось мнения, что необходимо сохранить староЙоркское собрание редкостей, что Бродвей и в будущем может служить памятником минувшей эпохи, одним из самых отвратительных примеров проклятия рода человеческого.
      Итак, Старый Йорк продолжал стоять. Многие небоскребы были реставрированы и использовались как огромные музеи; они стали золотым дном длч исследователей и историков, археологов и коллекционеров исторических памятников и антикварных предметов, для писателей и поэтов, искавших сюжеты из истории. На верхних этажах находились атель и квартиры художников и скульпторов, очарованных медленным тлением этой заблудшей цивилизации. На свой страх и риск они пробирались этаж за этажом по рассохшимся и потрескавшимся лестницам, осматривали давно заброшенные интерьеры, роскошного убранства которых коснулось только время, находили комнаты, в которых с самого момента исторического Зимнего переселения не ступала человеческая нога. Проникали в шикарные, принадлежавшие директорам и начальникам кабинеты с замаскированными дверцами и потайными шкафчиками в стенах под картинами, в опустевшие клубы и дансинги, владельцы которых давно умерли, а наследники разорились во время исторического Мартовского краха.
      Некоторые смельчаки забирались еще выше, в обветшалые, вызывающие ужас этажи, доступ в которые был запрещен по соображениям общественной безопасности. Рука хранителя не дотянулась до этих высот, здесь все разрушалось и было обречено на гибель. Потолки проваливались, коробились паркеты; стоило дотронуться до интарсии секретера, как весь он превращался в кучу желтой пыли. В некоторых помещениях, где были выбиты стекла, из поколения в поколение гнездились галки и вороны, а в других можно было спугнуть огромные стаи голубей,
      Сюда пробирались любители старины и собиратели антикварных редкостей; они залезали в какой-нибудь угол и, как мыши, рылись в кучах старого хлама. Нередко их смелость вознаграждалась уникальной рукописью или каким-нибудь предметом, имевшим историческую ценность.
      Мартин снова улетел в Пандемониум, так теперь называлось место захоронения мертвых дьяволов.
      Он хотел с головой уйти в работу, заполнить воображение целым миром новых впечатлений, зарыться в документы, чтобы не думать о несчастной любви.
      Когда он находил в архивах и библиотеках неизвестные материалы, ему удавалось на некоторое время забыться; но, как только он заканчивал их просмотр, перед ним снова и еще отчетливее вставал пленительный образ Май и он еще больше страдал от одиночества.
      Во время этих скитаний Мартин часто встречался с коллегами историками и сообщал им о своих открытиях. Как и у всех специалистов, у него был билет, который давал ему право открывать ящики, шкафы и письменные столы и рыться в полуистлевших бумагах и другом старье.
      Иногда, углубившись в изучение бумаг, Мартин забывал о времени, и только электрический звонок сторожа, возвещавший о том, что музей закрывается, отрывал его от занятий. Он пугался пронзительного звука, который означал для него возвращение к действительности, к новым мукам, причиной которых была Мая. Скрытая под маской спокойствия, душа его изнывала от нестерпимой боли. Вот до чего он дошел! Взбирается все выше и выше, этаж за этажом, роется в мусоре проклятого столетия, задыхаясь от вековой пыли и пачКая себе руки, в то время как йа улице светит солнце, и его крылья бездействуют.
      В музее № 17 Мартина больше всего привлекал двадцать второй этаж. Раньше там находились аппартаменты и канцелярии федерального судьи, знаменитого Бемеринка Уильяма. В комнатах и коридорах стояли ряды шкафов, до отказа набитых толстыми папками; некоторые из них, как ни странно, хорошо сохранились.
      Там были собраны - не известно почему! - материалы крупных судебных процессов двадцатого века. В этих процессах Мартин как в зеркале увидел рельефное изображение начинавшихся "Золотых сумерек". Из обвинений, допросов, свидетельских показаний, речей защитников, реплик и цриговоров становилось совершенно ясно, что в те далекие времена процессы всегда выигрывали влиятельные и богатые люди, а бедные проигрывали.
      Ложь и истина, роскошь и нищета, беззастенчивость и безнадежное отчаяние, изворотливость и наивная вера в справедливость, взятки и мольбы, дерзость и смирение всегда шли рука об руку - две стороны одной медали.
      Мартин только что собирался открыть шкаф, стоявший в роскошном кабинете, как рядом, за массивной дверью, послышался шум шагов и гул голосов. Дверь распахнулась, и в комнату ввалилась веселая толпа юношей и девушек. Кабинет сразу наполнился их беззаботным щебетанием.
      Мартин нахмурился. Начался галдеж - значит, конец тишине, конец работе. Смеющиеся, веселые юноши и девушки, загорелые и совершенно черные (и сам профессор был мулат) окружили Мартина шумным кольцом.
      Началась лекция. Мартин давно уже знал, что в этой части небоскреба помещалась канцелярия Бемеринка, который в последний момент, накануне Мартовского краха, приговорил к смерти двенадцать революционеров, тех "Двенадцать верных", которые вошли в историю Государства как последние жертвы. На берегу озера Мичиган возвышается их мавзолей.
      - В этом кресле,- начал свою лекцию очкастый мулат,- Уильяма Бемеринка хватил удар, когда стало известно, что обворованная толпа разнесла железные ворота банка, в котором Бемеринк хранил свои доллары. Это были уже не сумерки золотой системы, а затмение их солнца! Наступила черная-пречерная ночь - банкиры, биржевики и поставщики оружия бросались из окон, нравились, топились и стрелялись, чтобы избежать ответственности и возмездия.
      Это был краткий обзор событий далекого прошлого, видимо хорошо знакомых и студентам. Стоявшие впереди еще слушали профессора, а остальные разбрелись по комнате, ощупывали мебель и стены, вещи из дерева, стекла и металла, спорили о том, для чего все это служило, расспрашивали, что означают цветные пятна на висящих на стенах картинах в золотых рамах. На одной из картин на фоне развалин было изображено что-то вроде засохших луж крови, а на них белели разбросанные человеческие зубы. Владелец, очевидно, особеннодорожил этим полотном - оно было вставлено в великолепную широкую раму. На золотой табличке черными буквами было написано:
      МОСКВА ПРОГЛОТИЛА ВОДОРОДНУЮ СУПЕРБОМБУ
      Слышались возгласы удивления. В комнате было много и других вещей, вызывавших изумление и смех, однако пора было двигаться дальше, надо было посмотреть еще столько комнат и этажей!
      Когда студенты проходили друг за другом в соседнюю комнату, Мартин обратил внимание на последнюю пару, очевидно нарочно отставшую от остальных. Черный юноша взял за руку белую девушку. Мартин не видел лица девушки, он видел только ее русые волосы, спускавшуюся на спину тяжелую косу, перевитую голубой лентой. По удачному сочетанию золотистого и голубого цветов и не известно еще почему Мартин решил, что девушка необыкновенно красива. И его вдруг охватило чувство острой жалости к этой незнакомой девушке, он жалел ее так же, как жалел Маю, как жалел всех белых девушек, поддавшихся очарованию негров. Ему хотелось вскочить, подбежать к задержавшейся паре, разнять их руки и отвести девушку в безопасное место, к ее белым подругам.
      Наконец и в соседней комнате наступила тишина и Мартин смог вернуться к своей работе. Из шкафа посыпались на пол документы из развязавшихся папок. Мартин уселся на толстый сверток бумаг и стал просматривать и сортировать относящиеся к разным процессам документы. На делах с пометкой "Эндрюс" стояли черные крестики, означавшие, что это были процессы против негров. Нет!
      После всего того, что случилось, у Мартина не было никакой охоты рассматривать дела с черными крестиками. Судьба как бы издевалась над ним, как бы хотела испытать его объективность и беспристрастность историка! Раздосадованный, он начал откладывать в сторону все дела с черными крестиками. И вдруг на глаза ему попалось имя - Мартин Хиггинс.
      Он даже испугался своего имени. Казалось, ктото окликнул его из далекого прошлого... Нет, все это пустяки! Случайное совпадение, ничего больше!
      И все же, сгорая от любопытства, он набросился на эти бумаги.
      Это был страшный и вместе с тем очень важный для Мартина документ. Человек, который давал свидетельские показания, был не кто иной, как давний предок Мартина, - это можно было установить по его личным данным, которые свидетель подтвердил присягой. Совладелец фирмы Бум и Хиггинс - тысяча девятьсот пятьдесят... год! Да, предок Мартина в пятом колене!
      Мартин Хиггинс, совладелец завода по производству патентованных лекарств, давал свидетельские показания против негра Уолтера Чинка в том, что этот Чинк изнасиловал белую женщину. Показания Хиггинса оказались решающими, и негра посадили на электрический стул...
      Дрожа от волнения, Мартин подбирал обрывки документов, стараясь докопаться до истины. Он страстно желал, чтобы негр был виновен.
      Чинк обвинялся в том, что он изнасиловал Бабетту Флит, а потом задушил ее. Oн работал чистильщиком ботинок перед дворцом Хиггинсов и находился на жалованье у этой фирмы. В его обязанности входило чистить ботинки всем джентльменам, входившим во дворец,-и больше ничего.
      Бабетта была портнихой госпожи Хиггинс. Между Чинком и Бабеттой вспыхнула тайная любовь, которую, к сожалению, не удалось скрыть. Сыграли свою роль и ревность госпожи Хиггинс, и связь Чинка с коммунистами.
      Каждый документ, каждая строчка говорили о вопиющей несправедливости, допущенной по отношению к Чинку. Показания Мартина Хиггинса были полны противоречий, в своем высокомерии полновластного господина он даже и не пытался придать им более убедительный вид. Все свидетельствовало о том, что убийство было совершено наемными убийцами и что за него дорого заплатили шайке нью-йоркских гангстеров.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21