Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хроники Маджипура (№7) - Король снов

ModernLib.Net / Фэнтези / Силверберг Роберт / Король снов - Чтение (стр. 11)
Автор: Силверберг Роберт
Жанр: Фэнтези
Серия: Хроники Маджипура

 

 


Такое восприятие он каким-то образом обрел, надев этот почти невесомый проволочный шлем. Сетка окутала весь его разум, а затем — он не мог понять, как это произошло, — он почувствовал, что в состоянии швырнуть себя, уподобленного горящему копью, прорезающему небо, на неизмеримое расстояние…

— Вы имеете какое-нибудь представление о том, где или хотя бы насколько далеко побывали? — поинтересовался Барджазид

— Нет. Никакого! — отрезал Мандралиска. Ведь это же просто дико — вести беседу с букашкой. Но он все же заставил себя обратить внимание на вопрос Барджазида. — Я смутно ощущал, что расстояние было значительным, однако по более ясным представлениям оно было не больше, чем до города на том берегу реки.

— По всей видимости, оно было намного больше, ваша светлость. Дальность действия устройства не имеет границ. Так что достичь Алаизора, или Толагая, или Пилиплока ничуть не труднее, чем соседнего дома. Правда, мы не можем самостоятельно задавать направление. Пока еще не можем.

— Как вы думаете, оно может достать до Замка? — полюбопытствовал лорд Гавирал.

— Как я только что сказал его светлости графу Мандралиске, — сразу же ответил Барджазид, — дальность действия устройства ничем не ограничена. — Мандралиска заметил, что Барджазид уже научился быть чрезвычайно терпеливым в общении с Гавиралом. Это очень разумная линия поведения в общении с очень глупым, но имеющим над тобой неограниченную власть человеком.

— Значит, мы можем с его помощью хорошенько стукнуть по Престимиону?! — обрадовался Гавирал. — Или Деккерету?

— Сможем, но несколько позже, — ответил Барджазид. — Как я тоже только что заметил, мы пока не в состоянии указывать направление действия. На сегодня мы способны только наносить удары наугад.

— Но в конце концов!.. — воскликнул Гавирал. — Да, в конце концов!..

Мандралиска с трудом заставил себя сдержаться и не срезать Гавирала какой-нибудь высокомерной колкостью. Стукнуть по Престимиону? Дурак! Вот дурак! Это было последнее, о чем следовало мечтать. Мальчишка Тастейн и тот больше соображал в политической стратегии, чем любой из этих пяти безмозглых братьев. Но сейчас было неподходящее время, чтобы портить отношения с одним из тех людей, которые, пусть чисто формально, были его господами.

Однако он продолжал осмысливать то, что шлем Барджазида только что позволил ему совершить. Это было для него куда интереснее, нежели любые слова, сказанные кем-либо из этих людей.

При помощи шлема он метнул вдаль свою мысль и причинил кому-то серьезный вред. Это он знал определенно. Он не мог четко представить себе, кто это был и где этот человек находился, но нисколько не сомневался: он столкнулся с чужим сознанием, находившимся где-то вдали, — это был жрец или кто-то еще в таком же роде, во всяком случае он участвовал в некоем ритуале, — проник в это сознание и повредил его. Возможно, уничтожил. В любом случае нанесено серьезное повреждение. Он хорошо знал, что испытываешь, когда причиняешь кому-нибудь телесную рану-то особое удовольствие, имеющее почти сексуальную природу, которое он за свою жизнь испытывал много раз. А сейчас он испытывал то же ощущение, но с новой, поразительной силой. Какой-то неведомый чужеземец, утративший власть над собой от боли и потрясения, порожденных его ударом…

… Он врезался в него, подобно копью, горящему копью, пронзившему пространство половины мира…

Подобно богу.

— Ваш брат так и не позволил мне испытать шлем, — сказал Мандралиска Хаймаку Барджазиду. Вернувшись к столу, он бросил устройство точно в центр. — Я не раз просил его об этом, когда мы стояли лагерем на Стойензаре. Лишь для того, чтобы узнать, на что это похоже, какое ощущение испытываешь. «Нет, — всякий раз отвечал он. — Мандралиска, я не решаюсь идти на такой риск Слишком мощная сила». Я долго думал, что он опасался причинить вред мне. Но постепенно я сообразил, что в этих словах, заключался другой смысл. «Мощь слишком велика для того, чтобы я рискнул дать ее вам в руки», — вот что он говорил на самом деле. Полагаю, он опасался, что я стану копаться в его разуме.

— Он всегда боялся того, что шлем смогут каким-то образом использовать против него.

— А разве я не был его союзником?

— Нет. Мой брат никогда и никого не считал союзником. Для него был опасен каждый. Не забудьте, что его собственный сын выступил против него во время восстания Дантирии Самбайла и передал один из шлемов Престимиону и Деккерету. А уж после этого и вовсе никто не смог бы заставить Венгенара позволить хотя бы прикоснуться к шлему.

— Я видел, как Престимион уничтожил его с помощью того самого шлема, который передал ему Динитак, — сказал Мандралиска.

Звучание собственного голоса показалось ему странным. Он понял, что, вероятно, еще далеко не оправился от воздействия, которое оказал на него шлем. Все трое присутствующих до сих пор больше походили в его восприятии на насекомых, чем на людей. Они не имели для него абсолютно никакого значения.

— Ваш брат, — обратился он к Барджазиду, как будто они были в комнате только вдвоем, — стоял на расстоянии вытянутой руки от меня, а на голове у него был надет его собственный шлем. Они с Престимионом вели при помощи шлемов своеобразный поединок, находясь на расстоянии сотен, а может быть, тысяч миль друг от друга. Я видел, как ваш брат сосредоточился, чтобы нанести решающий удар, но, прежде чем он успел это сделать, Престимион ударил сам силой своего шлема и повалил его на колени. «Престимион», — простонал тогда ваш брат, а Престимион нанес еще один или два удара, и я понял, что сознание вашего брата оказалось испепеленным. Спустя час или два перед нами внезапно появились Септах Мелайн и Гиялорис. Один из них наткнулся на Венгенара и убил его.

— Как мы убьем Престимиона, — величественно подняв голову, сказал лорд Гавирал.

Мандралиска и глазом не моргнул, как будто Гавирал и рта не раскрывал. Убить Престимиона? Это ни в коей мере не помогло бы решить проблему получения независимости для западного континента. Заставить Престимиона подчиниться — это да. Управлять им. Использовать его. Вот что должен был дать им этот шлем спустя некоторое время. Но зачем убивать его? Это лишь привело бы Деккерета на верховный трон, даром что он находится глубоко под землей, на вершине Замковой горы обосновался бы какой-нибудь другой корональ, а им пришлось бы снова и снова начинать борьбу за освобождение Зимроэля от алханроэльских властей. Однако было совершенно безнадежным делом ожидать, что кто-нибудь из Пяти правителей сможет понять такие вещи, прежде чем им все хорошенько разъяснят.

— Да, шлем позволит нам совершить месть, — сказал Хаймак Барджазид.

Его слова Мандралиска тоже проигнорировал — сущая банальность. К тому же он не ощущал в них ни капли искренности. Месть нисколько не интересовала Барджазида. И смерть старшего брата по вине Престимиона, похоже, нисколько его не тревожила. Он, не задумываясь, продался бы убийцам своего брата, если бы смог выторговать подходящую цену. Продать подороже — вот и все, что имело значение для этого человека. Барджазида больше всего интересовали деньги, безопасность и комфорт: одинаково мелкие, ничтожные вещи. Правда, в нем имелась яркая искра злобы и холодный недоброжелательный рассудок, что Мандралиска расценивал как изрядное достоинство, но по сути своей этот человек был совершенно тривиален: ограниченный набор очень сильно развитых торговых навыков и самые обычные желания.

Возбуждение, с которым Мандралиске удалось ненадолго справиться, вернулось вновь. Вонь иной человеческой плоти в комнате становилась уже невыносимой. Жара. Чужие разумы, норовящие навалиться на его собственный.

Он взял со стола такой хрупкий на вид и легкий шлем и засунул его, словно горсть мелких монет, в кошель, висевший у бедра.

— Пойдемте на улицу, — наполовину предложил, наполовину приказал он. — Здесь слишком жарко. Глотнем свежего воздуха.

День повернул к вечеру, и от холмов уже протянулись длинные тени. Дворцы Пяти правителей, надзиравшие за поселком с вершины холма, купались в рыжеватом свете. Мандралиска огромными шагами шел по поселку — ему было совершенно все равно, куда идти. Остальные трое следовали за ним по пятам, стараясь не отставать.

Какие мелкие людишки, думал он. Гавирал. Халефис. Барджазид. Не только маленькие ростом, но и с мелкими душами. Впрочем, Халефис понимал это: он хотел только служить. Гавирал мечтал править как король здесь, на Зимроэле, хотя годился для трона не более, чем скальная обезьяна. А этот маленький уродец Барджазид… Ладно, у него имелись некоторые достоинства: он был, по крайней мере, жестоким и сообразительным. Мандралиска не испытывал к нему всеобъемлющего презрения. Но по существу он все же ничто. Ничто.

— Ваша светлость?! — Его догнал Халефис— Прошу прощения, ваша светлость, — бормотал адъютант, — но, возможно, испытывая это устройство, вы устали сильнее, чем сами замечаете, и вам лучше немного отдохнуть, а не…

— Благодарю тебя, Джакомин Со мной все будет в порядке.

Мандралиска произнес эти слова, даже не повернув головы к Халефису. Они уже оказались на рыночной площади поселка, среди кузнецов и горшечников; чуть поодаль помещались винные лавки, а за ними — хлебный и мясной ряды.

Это было вовсе не простое дело — выстроить деревню, которая смогла бы полностью обеспечивать себя, здесь, на этой сухой, пустынной земле, где урожай нужно было буквально выманивать из неплодородной красной почвы при помощи воды, которую чуть ли не по каплям накачивали из протекавшей совсем неподалеку, но тем не менее практически недосягаемой реки. Однако деревня существовала, и только благодаря его усилиям. Он ничего не знал о сельском хозяйстве, ничего — о выращивании домашнего скота, ничего — о том, как на пустом месте создавать процветающие деревни, но он сделал это — он чертил планы, отдавал приказания и осуществил невозможное, и даже роскошные дворцы Пяти правителей, оседлавшие гряду холмов, тоже обязаны своим появлением ему одному, и сейчас, шагая через порождение своих рук в этот странный день, он чувствовал… Что?

Нетерпение. Ощущение, что он находится на пороге нового места, странного и замечательного места.

Он уже держал под контролем Пятерых правителей Зимроэля — знали они об этом или нет. А скоро к нему в руки попадут и Престимион с Деккеретом. Он станет господином всего Маджипура. Это ли не прекрасное положение для мальчишки из страны снежных Гонгарских гор, вышедшего в жизнь, не имея ничего, кроме живой смекалки и молниеносной реакции?

Он миновал винные лавки, отталкивая бутылки и фляги, которые торговцы со всех сторон протягивали ему, прошел через хлебный рынок. Один из булочников, почтительно кланяясь и что-то невнятно умоляюще бормоча, сунул ему в руку аппетитный свежайший бисквит. В его глазах при этом плескался страх, как будто это Мандралиска, а не шедший чуть сзади Гавирал был правителем Зимроэля Виноторговцы и булочники, думал Мандралиска, понимают, где обитает настоящая власть этих мест.

Он откусил бисквит — это была одна из тех небольших круглых булочек, которые назывались здесь лориками; верхнюю сторону украшали хохолком из теста, отчего булочки становились похожими на короны. Хороший выбор, подумал Мандралиска Он съел бисквит в три укуса.

За дальней стороной рынка резко вздымался крутой холм, с вершины которого можно было увидеть, как далеко внизу кипящая река бьется о подножие утеса. Мандралиска зашагал туда. Халефис все так же семенил слева, держась на один-два шага позади. Барджазид поспешал справа Лорд Гавирал, похоже, решил остаться на рынке и не взбираться на холм.

Мандралиска долго стоял и, не говоря ни слова, смотрел на реку Затем вынул шлем из кошеля и положил небольшую кучку металлической проволоки на раскрытую ладонь Барджазид метнул в него встревоженный взгляд, словно испугался, как бы Мандралиске не пришло в голову швырнуть его изделие вниз, в недосягаемую воду.

А граф внезапно обернулся к сувраэльцу.

— Скажите, Барджазид, вам никогда не хотелось убить своего отца?

Тот взглянул, изумленный.

— Мой отец был добрым человеком, ваша светлость. Торговцем шкурами и вяленым мясом из Тола-гая. Мне никогда и в голову не могло прийти…

— А мне приходило по тысяче раз на день Будь мой отец все еще жив, я сейчас надел бы этот шлем, чтобы попытаться немедленно убить его.

Барджазид был слишком поражен, чтобы сразу найти ответ. Они с Халефисом в изумлении уставились на графа.

Мандралиска никогда и ни с кем не говорил о таких вещах. Но, вероятно, за те несколько секунд, когда шлем Барджазида был у него на голове, в его душе что-то приоткрылось.

— Он тоже был торговцем, — продолжал Мандралиска. Он, не отрываясь, глядел в пропасть на дне которой текла великая река, а перед глазами у него проплывало ненавистное прошлое. — Мы жили в Ибикосе, грязном жалком маленьком городишке среди отрогов Гонгарских гор, в сотне миль к западу от Велатиса. Все лето там идет дождь, а всю зиму — снег. Он торговал винами, причем сам являлся своим лучшим клиентом, а когда напивался — а пьяным он был почти всегда, — то мог ударить с такой же легкостью, как и просто посмотреть на тебя. Так он постоянно разговаривал — кулаками. Именно в детстве я приобрел быстроту движений — отскакивая подальше, чтобы он не смог достать меня.

Даже сейчас, спустя почти сорок лет, Мандралиска почти наяву видел перед собой это мрачное лицо, в котором было столько сходства с его собственным нынешним обликом. Длинный костлявый подбородок, стиснутые губы, черные, вечно нахмуренные глаза, сдвинутые брови и безжалостные кулаки, быстрые, как плети пунгатанов, готовые в любой момент рассечь губу, или поставить синяк под глаз, или украсить щеку опухолью. Порой избиения продолжались чуть ли не непрерывно по самой мельчайшей причине, а то и вовсе без причины. Мандралиска мог с трудом восстановить в памяти облик своей бледной робкой матери, но отец, это злобное чудовище, все еще возвышался, как гора, перед его мысленным взором. Это продолжалось годы и годы: проклятья, пощечины, подзатыльники, пинки, тычки, оплеухи — причем не только от него, но еще и от троих старших братьев, которые, подражая отцу, колотили каждого, кто был меньше и слабее, чем они. Ни единого дня не проходило без хотя бы одного ушиба, без большей или меньшей порции боли и оскорблений.

Он стиснул шлем в кулаке и напряг руку…

— Каждую ночь я заставлял себя уснуть, чтобы увидеть, как убью его. Ножом в живот, или отравленным вином, или петлей, или острым колом на дне ямы, вырытой на его дороге; я выдумал полсотни различных способов убить его. И это продолжалось до тех пор, пока я не сказал ему открыто, что разделаюсь с ним, как только получу такую возможность. Вероятно, он сам убил бы меня на месте, но я оказался слишком быстр для него. Он гонялся за мной по всему городу, но затем сдался и предупредил, что, когда я в следующий раз попаду к нему в руки, он разорвет меня на части. Но следующего раза не было. Проезжий возчик согласился доставить меня в Велатис, и с тех пор я не видел Гонгарских гор. Я узнал спустя много лет, что мой отец был убит в пьяной драке одним из завсегдатаев своей лавки. Уверен, что мои братья тоже мертвы. Во всяком случае, очень надеюсь на это.

— И тогда вы поступили на службу к Дантирии Самбайлу? — спросил Халефис.

— Нет, это случилось позже. — Мандралиска теперь говорил совершенно свободно. Он чувствовал, что его лицо пылает. — Сначала я отправился на юг, к побережью, затем на запад, в Нарабаль… Я стремился к теплу, мечтал никогда больше не видеть снега… Потом подался в Тил-омон, к гэйрогам в Дюлорн, повидал множество других мест, пока не очутился в Ни-мойе и прокуратор не выбрал меня в свои кравчие. Я сначала был его телохранителем: он увидел меня в боях на дубинках — знаете, я довольно ловко управляюсь с дубинкой, не хуже, чем с любым другим дуэльным оружием, — и вызвал к себе для разговора, после того как я побил шестерых его гвардейцев подряд. «Мандралиска, мне нужен виночерпий. Согласен на такую работу?» — спросил он меня.

— Разве можно было отказаться от предложения такого человека, как Дантирия Самбайл, — благоговейно проговорил Халефис.

— А с какой стати я должен был отказываться? Или мне следовало счесть эту должность слишком низкой? Я был мальчишкой из самой глухой глуши, Джакомин. Он был властелином Зимроэля, и мне выпала честь стоять у него за спиной и подавать ему вино. Это значило, между прочим, что я постоянно буду рядом с ним, а когда он будет встречаться с сильными мира сего, герцогами, графами, всякими там мэрами или даже с короналем или понтифексом, то мне доведется при этом присутствовать.

— И тогда вы стали при нем дегустатором ядов?

— Это случилось позже, хотя и в том же году. Прошел слух, что один из сыновей кузена прокуратора, который занимал пост регента на Зимроэле, пока Дантирия Самбайл был мал, а потом оказался отставлен на вторые роли, намерен лишить прокуратора жизни. Говорили, что это будет сделано при помощи яда, подлитого в вино. Слухи дошли и до самого прокуратора. Однажды, когда я подал ему кубок с вином, он посмотрел на него, потом на меня, и я понял, что он не доверяет этому вину. Тогда я сказал — по своей собственной воле, и он придал этому очень большое значение: «Господин мой прокуратор, позвольте мне, ради вашей безопасности, попробовать первым». Вы, наверное, понимаете, что я не испытываю никакого пристрастия к вину — из-за отца. Но я отпил его на глазах у Дантирии Самбайла. Затем мы оба немного выждали, но я не упал замертво. После этого я отпивал вино из каждого налитого для него бокала вплоть до конца его дней. Это стало традицией, несмотря даже на то, что больше мы ни разу не слышали ни о каких заговорах против прокуратора. Между нами было нечто вроде уговора, согласно которому я должен был отпить глоток вина, прежде чем подам ему кубок. Я никогда не пил другого вина, кроме того, которое пробовал для Дантирии Самбайла.

— И вы не боялись? — поинтересовался Хаймак Барджазид.

Мандралиска повернулся к нему с презрительной усмешкой.

— Ну, а если бы я умер — какое значение это могло бы иметь для меня? Зато выпавший шанс стоил того, чтобы пойти на риск Неужели та жизнь, которую я вел, была настолько драгоценна для меня, что я не мог рискнуть ею ради возможности стать компаньоном Дантирии Самбайла? Разве жизнь это такая прекрасная и невиданная драгоценность, что мы должны цепляться за нее, подобно скупцам, прижимающим к груди свои мешки с реалами? Я никогда так не считал. Так или иначе, ни в тот раз, ни когда либо позднее яда в вине не оказалось, как вы можете заметить. А я всегда стоял у него за плечом.

«Если я когда-то кого-то любил, — подумал вдруг Мандралиска, — то этим человеком был Дантирия Самбайл».

Могло даже показаться, что они обладали единым духом, разделенным на два тела. Хотя прокуратор успел овладеть всей полнотой власти на Зимроэле еще до того, как Мандралиска поступил к нему на службу, именно Мандралиска настойчиво советовал своему господину принять участие в куда более крупном предприятии и поддержать сына Конфалюма Корсибара, захватившего трон Маджипура. Если бы Корсибар стал короналем и при этом был обязан своей короной Дантирии Самбайлу, то прокуратор Зимроэля стал бы мощнейшей фигурой всего мира.

Что ж, этот план не удался, а сейчас ни Корсибара, ни прокуратора давно уже нет на свете. Дантирия Самбайл проиграл, и с этим уже ничего не поделаешь. Зато он, Мандралиска мог принять участие в новых играх. Он нежно погладил шлем, который держал в руке.

Да, он мог продолжать играть в другие игры. Ибо они составляли единственный смысл его существования. Он один видел истину, которую другие то ли не могли, то ли не решались принять. Какое-то время ты живешь и играешь в игру под названием жизнь; в конце концов она неизменно заканчивается проигрышем, а дальше уже ничего нет. Зато все время, пока длится игра, ты стремишься выиграть. Огромные богатства, роскошное имущество, величественные дворцы, празднества, пиры, плотские удовольствия и все подобное не значило для него ничего, даже меньше чем ничего. Они не имели никакого смысла ни для внешнего мира, ни сами по себе и служили лишь показателем того, насколько хорошо ты играешь. Даже обладание властью само по себе было вторичным явлением, скорее средством, нежели целью.

Единственное, что имеет значение, это победа, думал он, пока ты еще в состоянии ее добиться. Чтобы играть и выигрывать, пока не придет время окончательного и неизбежного поражения. И если это значило пойти на риск выпить яд, предназначенный для прокуратора, — если такой была цена вступления в игру, — то этот риск, несомненно, оправдывался той наградой, которую можно было получить! Пусть другие носят короны и заполняют подвалы сокровищами. Пусть другие окружают себя жеманничающими женщинами и напиваются до бесчувствия искрящимся вином. Он в подобных вещах не нуждался. Еще будучи ребенком, он не имел ничего, что было бы для него хоть сколько-нибудь важно, и научился жить, не имея вообще ничего. А теперь он хотел очень немногого, разве что иметь возможность проследить, чтобы никто не получил возможности лишить его хоть чего-нибудь.

Барджазид снова посмотрел на него, как будто пытался читать его мысли. Мандралиска понял, что он опять чрезмерно раскрылся. В нем тлел, разгораясь, гнев. Это было слабостью, которой он никогда прежде не позволял себе поддаваться. Он сказал уже достаточно, больше чем достаточно.

— Давайте вернемся в мой дом, — резко обернувшись, предложил он.

«Если я когда-нибудь почувствую, что он испытывает свою игрушку на мне, — сказал себе Мандралиска, — я отведу его в пустыню и брошу его среди пунгатанов».

— Я, пожалуй, еще раз попробую эту вашу штуку, — обратился он к Барджазиду и, не дожидаясь ответа, молниеносным движением натянул шлем на голову до самых бровей, почувствовал, как сила устройства захватила и держит его, послал свою мысль куда-то вдаль и дождался, пока она не вступила в контакт с чужим сознанием, нимало не интересуясь, кому оно принадлежит — человеку, гэйрогу, скандару или лиимену. Осмотрел встречное сознание, разыскивая точку для входа, и ворвался в него, словно острый меч.

Разрубил его…

Оставил его разрушенным…

Это власть…

Это экстаз…

3

— Так, значит, это и есть имперский тронный зал! — воскликнул Деккерет. — Я много раз пытался угадать, как же он выглядит.

Престимион сделал подчеркнуто широкий жест.

— Смотрите сколько хотите. Хотя он все равно когда-нибудь станет вашим.

— Пощадите, мой лорд, — с кривой улыбкой отозвался Деккерет. — Я только-только начал привыкать к одеждам короналя, а вы уже открываете передо мной двери Лабиринта.

— Я вижу, вы все еще продолжаете называть меня «мой лорд». Теперь это обращение принадлежит вам, мой лорд. А я — «ваше величество».

— Да, ваше величество.

— Благодарю вас, мой лорд.

Ни тот ни другой даже не пытались сдержать смех. Это была их первая официальная встреча в новых для обоих качествах понтифекса и короналя, и некоторая доля юмора помогала обоим воспринять грандиозную перемену.

Они находились на самом глубоком уровне Лабиринта, где размещались личные апартаменты понтифекса, некоторые главные учреждения империи, Тронный двор, Большой зал понтифекса и другие помещения. Деккерет прибыл в подземную столицу накануне поздно вечером. У него никогда прежде не было повода для поездки в Лабиринт, хотя рассказы о подземном городе он слышал всю жизнь: о его мрачности, духоте, ощущении отрезанности от природы, обреченности на жизнь в царстве вечной ночи, освещенном лишь ослепительно резким светом ламп.

Однако первое впечатление от подземного города оказалось куда менее отталкивающим, чем он ожидал. В верхних уровнях кипела шумная жизнь могущественной столицы, которой, в конце концов, и был Лабиринт: столицы всего необъятного Маджипура. А чем дальше вглубь, тем больше попадалось архитектурных чудес, бесчисленных диковин, которыми различные понтифексы за десять тысяч лет украсили свой город. А затем наступил черед имперского сектора, великолепие и богатство которого оказались столь поразительными, что даже чудеса Замка вынуждены были отступить в тень.

Деккерет провел ночь в апартаментах, предназначенных для короналей, прибывавших с визитом к старшему монарху. Он впервые входил как хозяин в покои короналя и на мгновение замер, благоговейно глядя на большую дверь, за которой располагались комнаты, отныне принадлежавшие ему. Дверь была украшена причудливым резным орнаментом, основными деталями которого являлись золотой символ Горящей Звезды и королевская монограмма «ЛПК» — «Лорд Престимион Корональ». Через некоторое время на двери появятся его собственные инициалы «ЛДК». До этого оставался лишь один шаг. Престимион провозгласил его короналем, совет одобрил выбор, и теперь ему оставалось лишь возвратиться в Замок и пройти церемонию коронации Однако похороны Конфалюма и официальное восхождение на престол нового понтифекса были важнее

Новый понтифекс уже совершил древний обряд вступления во владение своей теперешней обителью После того как Престимиона, поднимавшегося против течения Глэйдж к Замковой горе, настиг гонец с известием о кончине Конфалюма, он возвратился к Лабиринту по реке, но не стал входить в столицу через врата Вод, а, согласно старинной традиции, обошел город кругом и вошел в него через маленькие с виду и непрезентабельные по сравнению с главным входом ворота, носившие название врата Лезвий, расположенные на южной стороне Лабиринта и открывающиеся в пустыню.

Они представляли собой всего-навсего зияющий провал на краю пустыни, окруженный стеной из простых, потемневших от времени толстых досок, предназначенных для того, чтобы не дать ползучим пескам поглотить ворота Перед входом пролегала полоса бетона, из которой торчали ржавые лезвия мечей, установленные здесь, как говорили, несколько тысяч лет тому назад А за этой преградой у неприветливого входа его поджидал караул из семи стражников Лабиринта с закрытыми полумасками лицами — по традиции среди них было по два хьорта, гэйрога, скандара и даже один лиимен Стражники долго и строго задавали Престимиону ритуальные вопросы о том, какое дело привело его сюда, для виду посовещались между собой, стоит ли впускать его, и затем потребовали, чтобы он внес плату за вход, причем он сам должен был решить, что же следует отдать в уплату У Престимиона был с собой полученный в подарок ко дню коронации от обитателей Гамаркейма плащ, сотканный из кобальтово-синих перьев гигантских огненных жуков Дарители сообщали, что этот плащ защитит своего хозяина от пламени Вручая его стражникам, которые затем должны были передать его в музей, где на протяжении многих тысяч лет собирались такие подарки, он заявил, что в Лабиринте ему больше не будут угрожать никакие внешние опасности

Затем он прошел в ворота и, опять же следуя традиции, должен был пешком спуститься по спиральной дороге, проходившей через все уровни Это был далеко не шуточный поход Вараиль и трое сыновей всю дорогу шли рядом с ним, а его дочь леди Туанелис, которая была еще слишком мала и не могла поспевать за взрослыми, большую часть пути проделала на спине стражника-скандара На всем протяжении их пути по обе стороны сплошной стеной стояли обитатели подземного города, которые рисовали в воздухе пальцами символ Лабиринта и выкрикивали его новое имя «Понтифекс Престимион! Понтифекс Престимион!» Да, он больше не был лордом Престимионом.

А пока он шел, о его восхождении на старший трон объявляли на каждом нижележащем ярусе, сначала во дворе Колонн, затем на площади Масок, в зале Ветров, во дворе Пирамид, после чего новость была провозглашена наверху, возле врат Лезвий Поэтому, когда он достигал каждого из этих мест, оно уже формально находилось под его властью В конце концов Престимион прибыл в имперский сектор, где прежде всего преклонил колени перед забальзамированным телом своего предшественника Конфалюма, возлежавшим на специальном постаменте в Тронном дворе, а затем отправился в личные покои понтифекса — свои покои, — где получил от главного спикера понтифекса спиральную эмблему своего титула и алые с черным официальные одежды. Больше ничего нельзя было сделать до прибытия Деккерета.

Деккерет наконец-то прибыл. Извечная традиция требовала, чтобы Престимион провозгласил имя нового короналя в имперском тронном зале. И поэтому главный спикер Хаскелорн явился к Деккерету в покои короналя поутру после его приезда, и они вместе отправились в маленьком парящем экипаже по длинным извилистым проходам имперского сектора вниз и далее по все более сужающемуся туннелю вплоть до места, где уже не могло пройти ни одно транспортное средство. Оттуда они бок о бок пошли по коридору, преграждавшемуся через каждые пятьдесят футов бронзовыми дверями, пока не оказались перед последней дверью, украшенной символом Лабиринта и монограммой понтифекса Престимиона, лишь несколько часов назад сменившей инициалы Конфалюма. Старый Хаскелорн нажал ладонью на монограмму. Массивная дверь легко распахнулась, за ней стоял улыбающийся Престимион.

— Оставьте нас, — сказал он Хаскелорну. — Мы будем разговаривать наедине.

Сначала Престимион показал Деккерету тронный зал.

Это была просторная комната в форме усеченного сверху и снизу шара; изогнутые стены были от пола до потолка выложены прекрасно отполированным, лоснящимся глянцевым блеском желтовато-коричневым камнем, который, казалось, пылал изнутри своим собственным светом. Однако единственным источником освещения тронного зала служил парящий сам по себе в воздухе светящийся шар, заливавший помещение ровным рубиново-красным светом. А прямо под этим светильником, на возвышении, образованном тремя широкими ступенями, стоял трон понтифекса: огромное кресло с очень высокой спинкой и высокими стройными ножками, заканчивающимися птичьими лапами с большими острыми когтями. Все кресло было обито листами золота или же — что было вполне возможно, сказал себе Деккерет, — целиком отлито из драгоценного металла. Простота огромной комнаты с потрясающей силой подчеркивала неимоверную власть, воплощением которой являлся сверкающий трон.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35