Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Привратник 'Бездны'

ModernLib.Net / Отечественная проза / Сибирцев Сергей / Привратник 'Бездны' - Чтение (стр. 17)
Автор: Сибирцев Сергей
Жанр: Отечественная проза

 

 


      И смятенный мещанин российской самодержавной державы, господин Происходящев, по какому-то наитию взялся переписывать эти "ладные" чужие записки...
      Но, переписавши целиком дневниковые изъявления, не остановился на этом, а продолжал заполнять свою (неизвестно откуда взявшуюся) вместительную амбарную книгу различными впечатлениями о приключениях, произошедшими с ним во время этого престранного, в сущности, фантастического путешествия по загадочной стране, название которой, доморощенный летописец почему-то не счел нужным упомянуть...
      Впрочем, если автор не лукавил, то местопребывание его в точности напоминало Россию конца 70-х... Финал так называемой эпохи застоя. Последние годы социализма по-брежневски. Наивные последние годы мирной советской жизни.
      Жизни, которую вскорости с необыкновенной русской дурашливой легкостью стряхнули, запрезирали, зачурались и, сладострастно млея от вседозволенности, прокляли через "плюралистические" государственные и прочие новоявленные "свободные", "независимые" средства массового оболванивания...
      Не покаялись, не призадумались, не взялись за методичную черновую рутинную работу по освобождению души, сердца - жизни - от скверны, разложения и гнилья...
      А так, между прочим, отступились и предали свое славное и непутевое социалистическое прошлое.
      Именно в той застойной мирно-обывательской действительности жил мой странный однофамилец, оставивший свои престранные мистические записи...
      И дурашливая, местами самороническая (не нынешняя сугубо прагматическая, злобно-ерническая) манера существовать в тех предложенных социалистических обстоятельствах, почти без сопротивления взяла в полон мое свободное, оциниченное, изверившееся, оцепенелое сердце.
      Оцепеневшее и от личных чертовских приключений, и вообще от нынешней смутной, страшноватой, порочной и ирреально веселящейся, клубно-ночной, именно истинно чумной действительности, когда Пир и реки кровавого вина и слез...
      Я вдруг не то, что уверовал, - я как бы вспомнил, что подлинный автор этих "ладных черновых записей" никто иной, как я сам...
      Читая эти "записи", мое сердце с искренней приязнью поспешило в те застойные, в сущности, недавние годы, в которых жили обыкновенные советские люди, не помышлявшие ни о каких полукровавых, полуанархических, полусумасшедших (а то и без всякого "полу...") демократических получеловеческих реформах...
      Разумеется, и меня и этих персонажей-людей многое не устраивало в той действительности развитого социализма, многое мечталось именно перестроить, но не ломать при этом судьбы миллионов и миллионов людей, живших и посею пору живущих (прозябающих) на необозримых просторах одной шестой части суши, которая некогда звалась Российской империей, затем СССР, а ныне, скромно - Российская федерация...
      Разумеется, в этих неторопливых, по существу, всегда предсказуемых годах благоденствовали, существовали, росли и подрастали и все нынешние экс-президенты и действующие, и олигархи-коррупционеры, и воры в демзаконе, и обыкновенные мошенники-воришки, и будущие боевики-киллеры-рекетирыотморозки, и агитпроповская творческая интеллигенции, ныне юродствующая...
      Но все вышеназванные существовали на каком-то нелегальном, можно сказать, подпольном уровне, не делая себе местные и всепланетные паблисити...
      Умеренная социалистическая жизнь, с умеренной зарплатой, с умеренными потребностями, - о которых я ныне вспоминаю с какой-то необыкновенной родительской нежностью, приязнью и печалью.
      Вспоминаю с тем самым незашоренным чистым чувством, которое свойственно скорее умудренному, многопожившему, многопознавшему и многоиспытавшему сердцу...
      Читая листы, густо и аккуратно испещренные антикварной каллиграфической вязью, я как бы вновь проживал там, в тех семидесятых годах двадцатого столетия, и по простоте душевной, по дурости сердечной вновь порою тяжко томился, мечтая о будущих, настоящих, порядочных, совестливых, мужественных...
      В тех мистических записях-годах я нежданно, как последний юнец влюблялся, испытывая все странности, падения и озарения нормальных сердечных томлений, от которых ныне бегу, бегу...
      Бегу из этих месяцев, предваряющих (или уже заступивших?) странную мистическую дату - миллениум...
      Бегу и ухаю, проваливаюсь в - Россию - самодовольно эсхатологическую: полуразвалившуюся, полуразоренную, полуполоненную, полунищую, - именно полуРоссию...
      Проваливаюсь и лечу в - Россию, со всеми ее жутковатыми псевдореформами, с жителями большею частью, перебивающимися случайными эпизодическими заработками, ни в какие карманные, калейдоскопически мелькающие правительства более не верящими, и потому живущими каждый сам по себе: высшие и региональные правители вечно озабочены специфическими квазиадминистративными заботами-заболтами, а работный, вернее, полуработный люд - своими, рутинными, повседневными, тщедушными, - вековечными, связанными в основном с добычей прокорма - хлеба насущного...
      Предположим, если бы простодушный Василий Никандрович, решив меня "ученого клопа", шутки ради, поразвлечь, подсунув под нос эту подержанную рукописную книжищу, в которой преобладали бы эти, исключительно честные описательные подробности жития нашей полууниженной державы, я бы, особенно не удивился.
      И, скорее всего, вытащил на свет божий какую-нибудь правдоподобную версию в отношении этого одряхлевшего рукописного труда, на первой странице которого проставлена нарочно не проявленная дата: 19... год по Р.Х., без указания месяца...
      Наверное, я бы попытался, играя в записного идиота, вразумить моего прекраснодушного соседа, что сей подробный отчет, обыкновенные фальсифицированные под псевдосамодержавную речь записки. Впрочем, непременно бы отдал должное нелегальным умельцам, взявшимся навести тень на плетень.
      То есть, безусловно, подобную рукописную книгу, аккуратно заполненную записями о проклятом (радикалами-демократами) социалистическом быте (причем, от теперешней повседневной фантасмагорической действительности любой прозападный урареформаторский ум уже бежит в страшном недоумении), блестяще отреставрированную - вероятно было бы чрезвычайно прибыльно пристроить какому-нибудь продвинутому на уфологических загадках (несообразностях) обеспеченному джентльмену...
      Но, на этих пожелтевших, местами истончившихся листах жил странный персонаж, изъясняющийся вполне современным (просторечивым и литературным) русским языком, который повторил (и повторял) мою прошлую жизнь, или возможно одно из тех, не состоявшихся, но предполагаемых существований...
      То есть, мне еще предстояло прожить, прочувствовать, промучиться в тех жизненных пошлых и кошмарных эпизодах, о которых уже сейчас надобно мне забыть, - потому что действовал я там, отнюдь, в не лучшем стиле...
      И уверенности, что мне удастся избежать страшных и позорных фрагментов, о которых меня как бы загодя предуведомляет эта странная футурологическая книга, абсолютно не было...
      Самое жуткое и отвратительное, - мне, не просто предписывалось, мне как бы предоставлялась роскошная возможность дважды наступить, вляпаться! в дерьмо...
      Хотя, разумеется, все это несколько попахивало натуральной клиникой бредом сумасшедшего...
      И, не отлучаясь от здравых размышлений, я продолжал уповать на справедливость Провидения, что лично моему индивидуальному главному Я, доведется все-таки единожды испытать некоторые нагаданные гадости.
      И если уж доведется пройти всяческие зловредные жизненные превратности, вычитанные в одряхлевшем фолианте, то не в таком кафкианском или патологическом варианте...
      2. Дилетантская экзекуция фантомных персонажей
      - Ты бы не умствовал так-то, а, знаешь? Взрослый гражданин, а под прической, черт знает что творится! Займись натуральным стоящим делом, знаешь. Что это за чин - уполномоченный исполнитель приговоров! Ну, ты чего понурился? Нет, ты ни это, знаешь... Я, что, в упрек? Упаси боже! Нравиться работать этим... как его - уполномоченным душегубцем, - пожалуйста! Только, пойми, я тебе, как на духу - это чистейшая придурь, знаешь. Сам рассуди: что бы качественно ликвидировать... Для этого о-го-го сколько нужно... сам знаешь! И опять же не один полевой сезон. А тут - без году неделя, и он называет себя - исполнитель приговоров, знаешь. Ты не палач, а все равно, что уличный не лицензированный элемент - убийца. Знавал я одного штатного убийцу, знаешь. Содержал семейную ячейку на одну бюджетную тощую зарплату. За звездочки, выслугу, доппаек, держался, ну и... Спирт докторский для устройства нервов, знаешь. Нет, мне твоя должность не по нутру. Нет в ней перспективы! Один мутный стуженый подвал и...А ты вглядись, вглядись, какова на улице оперативная обстановка, знаешь! Целые дома с жилым спящим людом, злодеи отправили на лютую смерть. В центре Москвы, рядом с Пушкиным прохожих невинных подорвали напалмом, знаешь. Гордость флотских - атомную субмарину - утеряли прямо на военно-морских маневрах! А душки-олигархи, сотворивши всемировой пропагандистский шухер, грамотно взяли электорат за шкирку, и на президента-молодца, умеючи натравили, знаешь. А как же душкам-друганам поступать, коль, новый цезарь на кошельки их зарится, негодник, вздумал? Виллы-замки, счета закордонные и прочие кровавым потом вещдоки заработанные, - а малый-то, исключительно осведомленный, знаешь! А пика полукилометровая Останкинская, которую загрузили сверх всякой меры, а она, милаха, и не выдержала, знаешь...Останки человеческие, кладбищенские, которые под ее цоколем, а и зашевелились! А на повестке дня авторитетный заказ на московских министров, знаешь...
      Со всей прилежной ученической внимательностью, я внимал говорящему.
      Поношенная наутюженная внешность ритора кое-что поведала о нем, о его привычках, о каких-то незначительных проблемах, возникающих, скорее всего, поутру, в умывальной комнате...
      Куафер-цирюльник из него никудышный, или приборы бритвенные окончательно затупились...
      Газетный неровный клочок, слегка окрашенный запекшейся сукровицей, скорее небрежено подчеркивал, нежели маскировал неловкий порез на гладкой, как прибрежный валун, равномерно ходящей скуле вольного дидактика.
      Забавный экземпляр этот малый, думал я, разумеется, не вслух, и, однако же, не скрывал своего неслучайного "расположения" к этому в меру поддатому пожилому мэтру-ритору.
      Почему бы и не дать выговориться человеку, которому, возможно, уже завтра не суждено (не доведется) вещать, вот как сейчас, когда он, упиваясь собственным мудроречием, вынянчил, сей долговерстный вербальный мастер-класс.
      Между нами присутствовала одна странность, или вернее двусмысленность: я этого говоруна не имел чести знать, а возможно просто запамятовал, - зато меня этот временный гуру-приятель знал, как облупленного... Вернее, я зачем-то ему подыгрывал, что он меня знает до некой неприличной степени.
      Этот говорливый мэтр, с родственной нежной упертостью пытал меня с самого начала этого сентенциозного семинара. Вставить же слово, вклиниться со своими недоуменными пояснениями я не считал нужным. А впрочем, мне было просто лень перебивать речь человека, у которого такие великодушные помыслы в отношении моей скромной особы.
      Его глаза, пораженные желтизной, с какой-то детской лазаретной бесхитростностью выдавали не напускное простосердечие и доброжелательность, переносить которые уже не представлялось никакой психической возможности.
      Исподволь грызла недобрая гадкая мысль о побеге с сего нравоучительного урока, - хотя бы ретироваться от странного смущения собственной души...
      Спастись от собственного скрытного панического смущения...
      Сидящий напротив имел прижизненный впечатляющий статус, - в официальных (до сего часа секретных) судейских протоколах он значился приговоренный к высшей мере перевоспитания...
      В обыденной гражданской жизни этот заботливый обмякший педагог-сенсуалист числился чиновником по спецпоручениям при личной канцелярии одного, сугубо приближенного к верховной власти, финансиста-олигарха.
      Этот человечек служил у олигарха штатным ликвидатором...
      Полгода назад он попал в поле зрения государственной тайной полиции. За ним установили круглосуточное наружное наблюдение.
      И в один из весенних пыльных дней, во время проведения им штатной работы - бесшумных контрольных выстрелов в мозжечок жертвы: одного из провинившихся друзей и помощников хозяина-олигарха, - штатного палача умеючи заключили в наручники, и препроводили в столичную предварительную спецкаталажку...
      После многомесячных юридических и процессуальных формальностей: первоначальный приговор, вынесенный Судом присяжных - высшая мера наказания, остался в силе, и возможно уже завтра его нужно привести в исполнение.
      Исполнителем, - поручили быть мне...
      Меня это новое почетное назначение не особенно удивило.
      То, что мне придется исполнять функции палача, - это в какой-то мере скрашивало мое рутинное единообразное существование "первосвидетеля"...
      Я не поспешил даже поинтересоваться суммой гонорара...
      Меня даже не шокировал способ предложенного бюрократического доморощенного "зажигалово"...
      Мне придется наехать асфальтовым катком на приговоренную жертву, начиная с ног, - и медленно впечатать тело в дерн...
      Непременно в - дерн? Прекрасно. Можно и в дерн.
      Впрочем, мое достаточно индифферентное, если не сказать, профанированное отношение к подобной ответственной работе, отчего-то насторожило некоторых юридических чинов Карательной экспедиции, которые усмотрели в моем слегка утрированном безразличии какую-то патологию, граничащую с антибдительностью...
      Не знаю, - этим чинам в форменных сюртуках, при прокурорских эполетах, верно, было виднее, - и мое спокойное недоумение показалось им неадекватным в данном вроде бы рядовом случае...
      Впрочем, внимая доброжелательному оратору, меня все же слегка теребил мыслительный процесс, - случится ли положительный - летальный исход, при такой непрофессиональной постановке вопроса: казнить приговоренного путем вдавливания его тела в мягкую податливую основу, а именно в землю, проросшую сочным цивилизованным разнотравьем?
      Место казни предполагалось устроить прямо на заповедно теломной тотемной Генеральной цветочной клумбе...
      Поинтересоваться мнением самого приговоренного, относительно месторасположения приведения в исполнение приговора, - мне почему-то казалось это неуместным, неоправданным и несколько неэтичным.
      Нет, видимо подобный эстетический способ казни, когда вместо стационарного или мобильного эшафота, - приговоренного распяливают на дюралевых колышках прямо посреди парадно цветущих, полыхающих пионами, аттисовыми розами, тюльпанами, георгинами, пунцовой резедою, адонисовыми анемонами...
      Хотя, подобная показательно природоведческая казнь (по авторитетному уверению чиновников Карательного департамента) весьма впечатляюще подействует на присутствующих телеоператоров государственных, полугосударственных и частных телеканалов, - а уж на скучающую обывательскую публику, привычно застрявшую перед телеэкраном...
      Предполагалось, что приговоренный, будучи частично раздавленным, находясь в предуведомительной коме, под наблюдательными оптическими мертвыми окулярами, по возможности вслух поразмышляет над природой своей греховной недавней службы, проникнется хотя бы на предсмертный миг, что же это за напасть - быть окончательно и безусловно ликвидированным...
      ...Я так и не востребовал профессиональной реплики приговоренного, по поводу его умерщвления посреди клубных соцветий, потому что уже наезжал на него, умело закрепленного в виде пятиконечного кабалистического символа...
      ...Малогабаритный пятитонный каток двигался со скоростью улитки-чемпиона, и это почти незаметное на глаз ускорение создавало еще больший устрашающий эффект для всех любопытствующих по случаю государственной казни.
      Место пилота-палача не отличалось особенной комфортабельностью. Обыкновенное потертое залоснившееся мерседесовское кресло без подлокотников. Штурвальное колесо диаметром около метра, замысловато оплетенное глянцевым черным жгутом. На рукоятку скоростей как на кол насажана матово эбонитовая козлинобородая голова, отдаленно напоминающая глумливую физиономию эллинского сатира, а возможно и гетевского Мефистофеля...
      Я полагал, что изящная давильная микромашина не почувствует, и уж, разумеется, не колыхнется от наезда на столь податливое недвижимое сооружение...
      Каток в первые секунды наезда, точно уперся всем своим тупым неумолимым передом-рылом в некий невидимый боевой железобетонный надолб...
      И, содрогаясь от непонятной преувеличивающей выразительности, - в которой можно было заподозрить: механизм с трудом переваливает через гранитные валуны, а не увечит нормальные хрупкие ступни повергнутого человеческого организма, - все-таки одолел первые дециметры живой мистически сопротивляющейся плоти...
      - Ну, и какой из тебя профессиональный ликвидатор, знаешь! Тебе бы, понимаешь, сопли давить, а не бравые останки профессионала... Любительщина, дилетантизм, доморощенные палачи, знаешь... И туда же! Возьмись за ум, знаешь. Освой порядочную мужскую профессию, чтоб порядочный гонорар, знаешь... Ведь за копейки ломаешь свою натуру, знаешь... И когда научимся жить по-людски, по закону, а не по совести, не по справедливости нашей дурацкой - русской, знаешь...
      - Не знаю, и знать не желаю, милый мой профессиональный палач, бубнил я про себя, сжимая челюсти с пугающей свирепой основательностью.
      И тут же рядом шла побочная мозговая служба: некий здравый участок разума, отмечал и критиковал эту слепую дурную основательность, которая до добра не доведет: непременно какая-нибудь застарелая малонадежная пломба выскажет свой неверный хрупкий характер - и хрупнет, и допустит в живую нервную пульпу воздух и воду, и продуктовые частицы, которые возьмутся гнить и распространять зловоние и микробные эмфиземы, и прочие малоинтеллигентные эмфатические последствия...
      - Ты бы, приятель, не мешал работать! А то твои просвещенные советы... Лучше бы не упирался, и людей бы не мучил, и себя...
      - О ком беспокоишься, знаешь? О каких таких людях? Себя ты к людям не относишь. Брезгуешь, знаешь... А ноги будто горячим утюгом этак, знаешь... И никакого воспитательного болевого эффекта! Просчитались они голубчики, знаешь! Любительщина во всем потому, и туда же! Приговорили, знаешь! За апломб свой прокурорский держатся...
      Сардонической, утерявшей всякую человеческую доброжелательность, физиономии говорливого приговоренного я уже не мог въяве лицезреть.
      Я ее изучал, пялясь в миниэкран, встроенный прямо у колонки штурвала.
      Изучал без любознательности, по надобности, блюдя палаческую философическую флегматичность...
      С неимоверным усилием, взгромоздившись катком на колени рассуждающей жертвы, наползая на ее казематные полосатые бедра, тщательно уплотнив их в рыхлую основу, мой карающий неповоротливый механизм вновь закапризничал, и всей своей методичной многоцентнерной тушей как бы завис над поверженной округленно мягкотелой, часто вздымающейся, брюшиной...
      Передний вал импровизированной чудовищной скалки, однако же, продолжал исполнять свою трамбовочную миссию, послушно проворачиваясь на своей оси, натужливо елозя, и при этом чудесным образом оставаясь на месте, не впечатав в чернозем и причинного места саркастической жертвы...
      - Я же твердил тебе, освой настоящую специальность! Огороды бабкам копай, знаешь... Газеты, книжки торгуй! Любитель-массовик, вот твоя синекура отныне, знаешь!
      - Странная картина, дядя - ты никак заговоренный? По тебе что, уже проехать запрещается? Опозоришься тут с тобой на весь свет, - с библиотекарской громкостью причитал я вслух, про себя же позволял приемлемо ядреные партийные синекдохи...
      Увы, не вырисовывалась из казенного галантно гнетного членокрушителя - чудище-скалка, - поторопился я со своим кухонно-литературным угодничеством, поспешил...
      Мои голые руки безопасными плетьми лежали на черном, угорьно струящемся, ободе, пальцы выбивали какой-то только им известный бесшумный марш... Марш побежденного непрофессионального палача. И даже не палача, а жалкого самоучки мучителя - убийцы...
      Пора было просыпаться.
      Пора было начинать жить по настоящему.
      По настоящему страшно жить только в настоящем сегодня...
      Настоящих несновидческих кошмаров в предстоящем дне будет предостаточно. Не хватало еще наслаждаться всякой дрянью во сне, во время волшебного времяпрепровождения, которое лично всегда мое, и в которое непозволительно никакому чуждому и неприличному рылу соваться и стучаться...
      Впрочем, постучаться никому не запрещается...
      Впущу ли, - вот в чем вопрос вопросов.
      И все же, отчего некоторые препошлые и преподлые вещи, предметы, представления, мысли, проникают порою так запанибратски, запросто, без спросу в тайное тайных моей сути, моей души, моего Я?
      Пальцы продолжали неслышно маршировать, передний вал катка не прекращал своей показательной бессмысленной трамбовочной деятельности, не приблизившись и на спичечный коробок, к основанию стыло подергивающегося туловища, обряженного в казематную матрацную пижаму...
      Мои глаза машинально таращились в миниатюрный экран мобильного телевизора, регистрируя идиотский фарс, - форс мажорную ситуацию при показательной ликвидации профессионального ликвидатора...
      Мертвые зрачки телекамер с туповатым недоумением фиксировали мою профнепригодную потерянность, путая ее с неумышленно унылой озадаченностью неофита-экзекутора...
      И буквально через мгновение я обнаружил себя прямо перед вхолостую прокручивающимся передним валом, который, оказывается, все-таки удосужился исполнить первично кровавую работу предварительного этапа экзекуции: вместо наглаженных полосатых ляжек жертвы моим брезгливым глазам предстал анатомический - судмедэкспертный слайд, на котором четко отпечаталось черно-кумачовое мясистое месиво, из которого торчали отполированные обнажившиеся бело-розовые берцовые кости...
      Ну, все, все! Пора, пора просыпаться...
      Это уже, дядя Володя, не смешно. Это, в самом деле попахивает патологией. Подобные сновидческие эмпирические упражнения и любования, непременно спровоцируют какую-нибудь затейливую психопатологическую бяку с трусливым человеческим разумом...
      Почему-то не просыпалось...
      Чтобы окончательно удостовериться, что моя персона присутствует в очередном непрошеном сновидении, я попытался защемить правую мочку собственного уха... И не обнаружил искомого на привычном законном месте!
      Ну, слава Создателю, - значит сплю! Следовательно, все происходящее не более чем обычный сновидческий бред...
      Следовательно, в собственном сне я могу творить все, что мне заблагорассудится. Не оглядываясь, так сказать, на общечеловеческие и прочие обычаи и правила цивильного жительства...
      - Приятель, скажи, как на духу, - неужели совсем не больно? Докладываю: тон лица нормальный. Зрачки не расширены... Странно все это. Слушай, а тебе не приходило в голову, что ты спишь?
      - Юродствуйте, господин любитель! Испоганил обе ноги, знаешь... Такие прорехи, я чувствую не заштопать, а?
      - Не знаю, я не портной... И палачом не получается потрудится-позабавиться. Так, скуки ради согласился поучаствовать в шоу-казни... Идиот! Непонятно - почему этот сволочь-каток застрял тут? И тебя, приятель, и меня мучает почем зря. Впрочем, во мне, или во сне, каких только гадостей не встретишь... Верно? Ладно, потерпи еще. Скоро все равно все кончится.
      - Дай-ка закурить, кончатель, знаешь! У меня здесь свои, под мышкой, в мешочке припрятаны... Достань, сделай милость, знаешь. Сам видишь, - руки заняты. Затекли, черти, знаешь!
      - Покурить захотелось... Ну покури, покури! Где, под мышкой, какой?
      - Да здесь, под левой, в тряпичном мешочке. Жена озаботилась, знаешь.
      Я с некоторым сомнением поизучал монолитный фасад, методично буксующего, перепачканного грязью и сукровицей, жалкого полудохлого вала катка-убийцы, и наклонился к полуудавленному ликвидатору, одновременно запуская руку в распах его казено-хэбешной тужурки...
      Как и положено, в нормальных сновидениях, я абсолютно игнорировал близ стоящую праздную публику, в которой преобладали: журналистская в попсово-богемском прикиде братия, чиновно-эполетные сюртуки, и обыкновенные стражи правопорядка в асфальтовой (доморощенной прет-а-апорте) униформе при расчехленном штатном вооружении: каучуковые трости, штатные пушки со складными каркасными металлоприкладами, прозрачные дугообразные пластиковые щиты, изукрашенные боевыми шрамами-царапинам...
      Вместо лиц, - сплошные круглые, овальные, расплывшиеся и аскетично подобранные личины, - маски-амплуа театра Кабуки...
      Потыкавшись в потной тесноватой подмышке приговоренного, мои пальцы, наконец, наткнулись на нечто геометрическое, проминающееся, заключенное в мягкое, вроде как фланелевое...
      И зажав между пальцами, это нечто похожее на примятую сигаретную пачку, потянул наружу...
      И, зачем-то поднял глаза на лениво ворочающийся вал катка, - хрустя, подминаемыми и проминаемыми костьми, эта давильная малогабаритная игрушка обрела таки долгожданную уцепистую инерцию...
      И одновременно с моим ошарашенным взглядом-столбняком, мою дурную филантропическую длань заклинило, заклещило...
      Мой разлюбезный приговоренный ликвидатор, видимо, успел уловить, вернее, почувствовать своими заголившимися до неприличной жути бедрами, начало поступательного (давильно неотвратимого) движения механизма, и тотчас же выдумал жалобливую просьбу, на которою я, палач-самоучка, разумеется, тотчас же (или спустя какое-то нерешительное мгновение) клюнул...
      И это одно из последних осмысленных усилий примолкшей жертвы передалось и мышцам его раскинутых распятых рук, и - одна левая, каким-то непостижимым чудом сумела вырвать из земли дюралевый метровый клин, к основанию которого была приторочена посредством браслетки из того же легкого авиаметалла...
      Перехватившись освобожденной рукою за край клина-клинка, этот живучий пройдошливый тип без размаха подсек меня прямо под икры...
      И я завалился, точно половозрелая, цветущая, коварно подпиленная профессиональным лесорубом, мачтовая сосна... Завалился прямо на стоически сопящую, наполовину обезображенную, тушу жертвы, ноги которой уже были напрочь попорчены, поглощены и утрамбованы в клубную цветисто-землистую бурую мякоть...
      В подобные обморочно сновидческие моменты, нормальный мозг обязан давать команду на пробуждение, - в моем же конкретном случае никаких приказов о выходе из сна я не услышал... Мне предлагалось пройти все испытания на выносливость моего не тщедушного воображения...
      А вдруг э т о - не сон, а преподлая доподлинная явь? Ведь в явном взаправдашнем быту нынче в точности очаровательные куролесы не возбраняется испробовать, испить и перещупать собственными пальцами и прочими непрочными тактильными и эрогенными зонами, что...
      Что же оставалось предпринять в моем распластанном утробно дышащем положении? Вырваться из неодушевленно-стальных объятий предсмертно сипящей подлой жертвы не удавалось, как я ни пыжился, не отжимался, - нас, словно приторочили, - пришили друг к другу суровыми прочнейшими медвежьими жилами...
      Давильный агрегат, между тем уже добрался до пупочного района жертвы...
      Я плотно лежал, уже не дергаясь, словно прикрывая, спасая своим жалким бренным организмом - нижний, приговоренный, все еще переводящий сиплое дыхание...
      Скосив глаза на профессионального ликвидатора, я встретился с непритворно заинтересованным пучащимся оглядом садиста-вивисектора, - из его рта, хватающего воздух как бы горстями, вдруг выдулась чудесная кроваво зеркальная реторта, - и через мгновение, беззвучно лопнув, окропила мою холодильно взопревшую физиономию миллиардом алых тепло пряных осколков...
      Странно, но мне почему-то не приходило в голову - кого-нибудь кликнуть на помощь, чтоб, как-нибудь выхватиться из мертвецкого идиотского сплина...
      И присутствующие юридические и правокарательные чины, тоже не спешили на выручку... Все были чрезвычайно поглощены поучительным и удивительно занятным нештатным зрелищем: вослед, а то вместе с приговоренным приносился в жертву исполнитель-палач - палач-самоучка...
      Не отрывая от меня своего дотошного, натружено победительного тучнеющего ока-взгляда, приговоренный вдруг взялся пухнуть, отягчаясь карминными прожилками, - и забагровел окончательно, точно в его голову сейчас впрыснули литровым шприцем свекольного перебродившего соку, отчего его зрачки увеличились, очернясь до окоема радужки, полагая забрать в эту предмогильную черноту часть моей живой сути...
      И уже ощущая подпотелым смертно ершащимся затылком, придвигающийся хладно тупой стальной монолит я почти снисходительно усмехнулся этим затягивающим избездно чарующим червленым чарам-крапинам, и даже удосужился подмигнуть им, - их зазывному меркнущему тускнеющему колеру...
      - Шутить изволите, мистер ликвидатор... Я ведь, как русский дурень-колобок, все равно и от вас уйду...
      Именно на этой чрезвычайно русской вольнолюбивой (и отнюдь не бахвальной) волшебной фразе мое сумасшедшее высочество соизволило, наконец, неспешно покинуть неуютные некошмарные несказочные неосновидческие чертоги родимого батюшки-самодержца Морфея...
      3. Женское спасительное и гибельно прельстительное
      Никогда нельзя зарекаться, что сумеешь избежать сумасшедшего скверного соблазна, - и не влюбишься до фаталистической потери собственного мироощущения...
      Всерьез, - в первую встречную обыкновенную диву...
      Как же я умел страдать в младости постстуденческой!
      С каким неподражаемым бульварно-декадентским вкусом!
      А уж чувствительных сугубо мужественных соплей бывало, столько на кулак обидчивый намотаешь!..
      Как же это было чудно и смешно.
      Впрочем, нет, я не совсем правдив.
      Лицезрение в зеркале собственного влюбленного глуповатого изображения - зрелище, отнюдь, не мелодраматическое. Скорее унылое, и, если не трагическое, то уж во всяком случае - глумливое.
      Одним словом, - влюбленность - это особая - вечно фальшивая драматургическая реальность, - реализация абсурда в живой действительности...

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21