Современная электронная библиотека ModernLib.Net

У Понта Эвксинского (Том 2)

ModernLib.Net / Исторические приключения / Полупуднев Виталий Максимович / У Понта Эвксинского (Том 2) - Чтение (стр. 22)
Автор: Полупуднев Виталий Максимович
Жанр: Исторические приключения

 

 


      - Тьфу! Да разлетятся твои слова пылью! Откуда ты взяла такое?
      Гликерия, возбужденная всем пережитым за истекшие сутки, сбивчиво рассказала старику обо всем, что видела и слышала во время нападения отряда Пастуха на виллу.
      - Так они хотят собраться в самом городе и обсудить свои злодейские замыслы? - переспросил старик, встревоженно бегая глазами.
      - Да, они намерены призвать рабов и крестьян к общему бунту!
      - Да спасут нас боги!
      Девушка не предполагала, что ее сообщение так подействует на Саклея. Такой решительный и уравновешенный, старик сейчас ежесекундно менялся в лице, переплетал пальцы маленьких рук, вскидывал брови и беззвучно шевелил губами, словно что-то шептал. "Неужели он испугался?" - в недоумении подумала девушка. Позже она узнала, что боязнь волнений и рабских бунтов засела в кости властителей боспорских, как неизлечимая болезнь. И стала немного понимать, что власть царя не так уж могущественна, что у царя есть причины для бессонных ночей. Трудно спать спокойно тому, у кого под боком тысячи голодных рабов, а за стеной города целое племя обозленных крестьян-сатавков.
      Однако ей было близко в понятно стремление Саклея предотвратить разбойные действия рабов-повстанцев, которыми руководила одна страсть разрушения и кровавой мести.
      - Захватить, захватить всех разом! - вскричал Саклей.- Но нужно знать, где они соберутся.
      - А если оцепить молящихся, загнать их в загородки для скота, что за городом,- предложил Алцим,- а потом каждого расспросить, откуда он. Тогда ни Пастуху, ни его дружкам не уйти от железного колеса в позорной казни!
      - Ты прав, сын мой. Хорошие слова! Если мы поймаем их, то пытать будем нещадно и казним всенародно! Нужно дать понять черни, что всякое бунтарство карается лютой смертью!
      Гликерия поразилась выражению лица Саклея, уже не добродушного и не милостивого. Черты его исказились и отражали ту злобу, жестокость и ненависть, которые всегда кипели в душах аристократов по отношению к народу. Она видела, что человек этот готов залить кровью все царство, только бы пресечь бунтарство рабов и крестьян. Может, он прав? Она пыталась оправдать это любовью к порядку и процветанию в Боспорском царстве. И вспомнила при этом странную и страшную фигуру дикого предводителя бунтарей в момент, когда он приказал разбить амфоры с лучшим вином и сжечь в огне бесценные заморские ткани и шкурки северных зверей. Но тут же в голову лезли руки голодных детей, что хватали хлеб из волосатых лап этого варвара, потом слова Евтаксии о голодной жизни деревни. Во всем этом было что-то непонятное. Она не могла понять чувств и мотивов, которыми руководствовался Пастух в своих злодеяниях, и в то же время ее неприятно взволновали признаки низкой злобы на лице доброго покровителя ее Саклея.
      Она представила, что произойдет в день молений на площади, и холод пробежал по ее жилам.
      Было ясно, что восставшие рабы не пощадили бы ни хозяев, ни их добра, если бы им удалось победить В свою очередь хозяева готовы живьем съесть своих работников, буде они вздумают поднять голову и заявить о своих правах на хлеб и свободу.
      Саклей задумался.
      - Обсудим еще,- сказал он неуверенно,- как лучше сделать. Молельщиков много, и раздражать их едва ли будет разумно. Они вздумают сопротивляться, а в суете исчезнут первыми те, кого нам надо. Иди, Гликерия, в свой покой. Отдохни, подкрепись. А мы будем решать.
      Вошел Аорс и доложил, что Форгабак просит срочно принять его.
      - Кстати! Веди его сюда!
      Форгабак вошел стремительно, его коричневые губы кривились в горделивой усмешке. Он поднял свои кулачищи и провозгласил, не обращая внимания на Гликерию и Алцима:
      - Волею небес! О мудрый лохаг, правая рука государя! Ты должен достойно наградить меня! Я принес вести о заговорщиках. Они - в наших руках! Они собираются для тайного пьянства и крамольных разговоров на собрании фиаса. Завтра!
      - Великие боги! - с подчеркнутым спокойствием отозвался Саклей.Ты, видно, пьян, Форгабак. Ты хочешь получить большое вознаграждение за вести, давно нам известные.
      - Как? - оторопел было лазутчик, потом рассмеялся и сделал хитрое лицо. Он знал, что лохаг был прижимист и скуп на оплату.- Нет, господин, ты не можешь всего знать, ты не знаешь, где они собираются!
      - Знаю, на кладбище!
      - Ага,- покраснел Форгабак,- это верно!.. Но кладбище велико, пока вы будете шарить в одном его конце, заговорщики сумеют улизнуть с другого!.. Где же именно?
      Саклей пожал плечами. Форгабак расхохотался.
      - И ты, господин, не знаешь имени того, кто собирает всех их!
      - Знаю - Пастух!
      - Пастух? - изумился танаит.- А я имею сведения о другом.
      Он уже хотел произнести имя заговорщика, но Саклей остановил его движением бровей. Танаит осекся и забегал глазами вокруг, поняв, что погорячился.
      Гликерия по знаку старика поспешила выйти. Но за дверью задержалась и прислушалась чутким ухом. До нее донеслось имя, от одного звука которого жаркое чувство внезапно сжало ее сердце.
      - Савмак!..
      Словно подстегнутая хлыстом, девушка поспешно прошла на галерею, что вела во двор. Разноречивые мысли и страшные предположения мелькали в голове. Со стремительностью, свойственной ее натуре, она готова была очертя голову принять смелое решение. Какое - она еще не знала.
      Девушка с нетерпением подождала конца разговора противного танаита с Саклеем и, когда первый через несколько минут вышел из покоев, встретила его с решительным видом. Она протянула руку с кошельком - все, что оказалось при ней в момент нападения на виллу. Форгабак понял этот жест и смутился. Ему было неясно, чего хочет от него девушка.
      - Скажи все, что знаешь об этом заговоре! - настойчиво, тоном приказания обратилась к нему Гликерия.- Кто его возглавляет и что вы решили делать?
      После короткого колебания Форгабак заулыбался. Вид кошелька сделал свое дело. Он вздохнул лукаво, как бы стараясь показать, что не смеет противоречить и принужден сказать то, что являлось государственной тайной.
      Встряхнув кошелек на ладони, он с удовлетворением щелкнул языком и спрятал деньги за пояс.
      - Молодая госпожа напрасно волнуется,- оскалил он свои редкие зубы,- речь идет всего лишь о тайном сборище молодых рабов. Они хотят собраться в склепе Никомеда Проклятого во время моления фиаса. Я даже имен их не знаю, могу лишь сказать, что бывший царев любимец Савмак тоже будет там. Как известно, Савмак горд и мстителен. Он не может забыть, что был другом царя, потом стражем, а теперь стал, после драки с Олтаком, простым грузчиком в порту, мало что не покупным рабом. Что они затевают - тоже не знаю. Завтра выяснится, когда все они будут схвачены.
      При этом Форгабак скривился и сделал руками такое движение, словно ловил кого-то.
      - Схватят? - вздрогнула девушка.- А потом?
      - Пытать будут, чтобы узнать правду. И возможно - после казнят.
      Девушка с инстинктивным отвращением отвернулась от наглого взгляда танаита и сделала ему знак рукой. Он поклонился и исчез. Теперь он спешил к царице Алкмене, чтобы и с нее получить награду за весть о заговорщиках. Обуреваемый жадностью к золоту, он и не подумал о причинах любопытства Гликерии, зная, что женщины вообще падки на новости.
      ГЛАВА ВТОРАЯ
      СКЛЕП НИКОМЕДА ПРОКЛЯТОГО
      1
      С утра по улицам Пантикапея среди горожан, заморских купцов и воинов можно было видеть бедно одетых, изможденных людей. Их приниженный вид, какая-то запуганность, стремление пройти через толпу, не задевая никого, выдавали их общественное положение. Это были рабы из тех, которые не обременены цепями и могут появляться на улицах и площадях. Были здесь и свободные бедняки, мало чем отличающиеся от рабов. Среди них внимательный наблюдатель без труда различил бы коренных горожан, более смело и уверенно шагающих по неровным плитам мостовых, и обнищавших жителей деревни, которые, потеряв семью, убогую хижину и клочок земли, появляются в городе в чаянии найти заработок или кусок хлеба.
      Толпы двигались в одном направлении. Уличные стражи, прищурившись, смотрели на поток черного люда, но не препятствовали ему. Если бы приезжий гость заинтересовался причинами такого явления, то ему разъяснили бы, что городская рвань и рабы направляются за город, где рядом с большим кладбищем сегодня собирались фиатоситы безыменного и единого бога. На собрание шли и некоторые состоятельные граждане с детьми и домочадцами. Многие пели нескладными, заунывными голосами, словно провожали покойника: "О спаситель, приди, мы ждем тебя!.."
      Так начинался гимн фиаситов единого бога, культ которого находил последователей прежде всего среди обездоленных. Единый бог шел на смену шумной в недружной толпе олимпийских богов, тех, что проводят время в веселых попойках, чувственных удовольствиях и мало интересуются судьбами людей, особенно если люди эти рабы или варвары.
      Религия древних греков состарилась, и ее боги стали всего лишь героями старинных сказаний - мифов. На смену ей, с одной стороны, шло более грубое, примитивное преклонение перед неизвестным, а с другой - поиски единого божества, управляющего миром. Он, этот единый бог, обещает прислать на землю некоего "спасителя", который наведет порядки среди людей, накормит голодных, защитит слабых. А после смерти для тех, кто не имел радости в жизни, сулит также немалые награды и блаженство на вечные времена.
      В свете нового учения труд и страдание уже не считались презренным уделом рабов и людей низких, но возводились в добродетель. И обездоленный, униженный, голодный раб поднимал голову, прислушиваясь к словам новой религии. Слова эти изливалась елеем на воспаленные раны его души. Свет призрачной надежды вспыхивал в холодной тьме отчаяния, заставлял людей трепетать в небывалом радостном волнении.
      Еще дальновидная Камасария заметила огромную притягательную силу фиаса, который быстро разрастался, втягивал в свои ряды людей низких, недовольных жизнью, ожидающих чего-то нового, способного хоть немного смягчить их горькую долю.
      Были фиасы и до этого. Но они объединяла людей состоятельных и являлись своеобразными коллегиями морских купцов, собственников мастерских, откупщиков, воинов. Такие фиасы были как бы клубами людей одной профессии. Тут они обсуждали свои дела, договаривались о ценах, приносил и жертвы богу-покровителю, имели нечто вроде страхового фонда на случай неудачи в устанавливали правила морали и поведения для своих участников. Но фиас единого бога явился совсем особым объединением самого нижнего слоя боспорского общества, проник впоследствии в круг средних и даже знатных и богатых боспорян, а потом влился в русло новой религии, пришедшей на смену античному язычеству.
      - Зачем мы разрешаем рабам и черни объединяться для молений единому богу? - спрашивали Камасарию жрецы и знатные люди.- Есть олимпийские боги, пусть им и поклоняются!
      - Нужно и рабу иметь своих богов в гениев,- отвечала спокойно царица,- ибо раб, потерявший веру в богов, превращается в опасного зверя. Лучше разрешить рабам собираться вокруг алтаря любого бога, нежели допустить их тайные сборища в другом месте. Молящийся уже не опасен, ибо молитва смиряет людей.
      После этого фиас единого бога получил признание и был устроен по образцу религиозных обществ античности. Символом были признаны орел и змея. Стараниями умелых руководителей учение о едином боге стало служить на пользу царю и хозяевам. Это Камасария не без самодовольства ставила себе в заслугу.
      - Для мудрого правителя,- говорила она,- совершенно недостаточно управлять народом одними окриками и насилием. Нужно уметь направить души в умы людей низких в сторону смирения и послушания. Так же, как, управляя лошадью, мы не всегда ударяем ее плетью, но лишь натягиваем или ослабляем поводья.
      Проповедники в своих обращениях к народу всячески расписывали загробное блаженство для смирных в покорных. Ту же часть учения, в которой говорилось о пришествии спасителя на землю, задевали как бы вскользь, а то в вовсе не упоминали о ней. И это было не случайно. Фиас превратился в одно из государственных учреждений, направленных на всемерное отвлечение недовольного люда от активной, борьбы за свои права, на проповедь покорности судьбе и терпеливого ожидания великого блаженства после смерти.
      Но при том величайшем бесправии, в котором пребывали тогда трудящиеся люди, и этого было достаточно, чтобы сотни людей преклонили колена перед жертвенниками единого бога в обливались сладкими слезами умиления, слушая проповеди о святости труда и величии подвига смирения.
      2
      Во времена Камасарии собрания фиаса совсем не были такими многолюдными, какими они стали сейчас. Моления единому богу стали превращаться в многотысячные сходы бедных и голодных. Гимны фиаситов зазвучали с новой силой, в их переливы перестали быть умиротворяюще-скорбными, все настойчивее слышался в них нетерпеливый призыв ускорить желанное облегчение. Сквозь тяжелый пресс приниженности и страха пробивались ростки новых настроений. Песни фиаситов наполнялись с такой мощью и страстностью, что растерявшиеся иереи, сильные и властные люди Боспорского царства, а с ними и царь Перисад ощутили в сердцах беспокойство и тревогу.
      Не всех удовлетворяла проповедь загробного блаженства. Наиболее сильные духом, беспокойные люди встречались на молениях и выражали недовольство тем, что иереи отодвигают на задний план учение о пришествии сотера, то есть спасителя. Должен явиться человек или полубог, может царь справедливый, который, не ожидая смерти обиженных в голодных, утешит и накормит их.
      Не на одном только Боспоре несчастные ждут избавителя. Из-за моря шли слухи, что и там собираются сотериты в молят единого бога о том же. Более того, люди эти сами готовы всеми силами помочь спасителю выполнить его великое назначение, ибо едва ли хозяева без борьбы разрешат кому-то освободить рабов или растрясти свои хлебные запасы, для того чтобы накормить голодных!
      Бывалые люди рассказывали, что уже появлялись в иных странах такие посланники бога, за ними шли рабы, боролись за свое освобождение с оружием в руках. Не такими ли были сицилийский рабский царь Евн-Антиох или вождь пергамских рабов Аристоник?
      Вокруг образа спасителя - сотера - начало складываться ядро наиболее активных фиаситов-борцов, которых не удовлетворяла проповедь смирения и блаженства на том свете. Им более но душе было бы появление сильного и смелого мужа - вожака сирых и угнетенных. Его сразу признали бы за долгожданного спасителя.
      Сотериты имели свой особый тайный знак - якорь, символ спасения. Они чертили его на земле при встречах и так узнавали друг друга. Якорь иглами выкалывали на коже, хотя такой знак мог принести его носителю пытки и мучительную казнь. Хозяйские ищейки пронюхали о новом течении среди молельщиков единого бога и разгадали в этом течении начало того всесокрушающего потока, который именуется бунтом. Тем более что тысячи людей, доведенные до полной безысходности, ждали лишь сигнала, готовые прорвать все препятствия и хлынуть все сметающими волнами на поработителей и обидчиков.
      Царь Перисад и аристопилиты знали, что народ легче держать в цепях, когда он темен, разъединен, не имеет вожаков, какими могли явиться мятежные сотериты. И, проведав о том, что последние окрылены началом нового похода скифов и готовят заговор, со всей энергией разыскивали этих опасных людей.
      Рассказ Гликерии о том, что она видела и услыхала в вилле, захваченной разбойным отрядом Пастуха, а также сведения, полученные от Форгабака, сразу дали в руки Саклея повод для решительных действий.
      Старый вельможа уже предвкушал завтрашнюю победу, которая еще больше укрепит его положение как первого помощника царя и обезглавит гидру народного недовольства.
      3
      Разорившийся откупщик Оронт в помятом, разорванном на локтях скифском кафтане брел туда же, куда и все, в пьяной задумчивости. Он с усилием приподнимал брови, стараясь шире раскрыть глаза, тусклые, закисшие. Небритая борода его росла прямыми колючими пучками. Губы обгорели, потрескались, как у тяжелобольного. Его мучительно тянуло опохмелиться.
      - О спаситель,- бормотал он, дыша перегаром, что заставляло прохожих сторониться его, морща носы, - теперь мне ничего больше не остается, как обратиться к тебе. Ибо все боги эллинские отвернулись от меня. Я приносил им когда-то богатые жертвы, был старостой храма Гермеса Рыночного, а теперь сплю на земле около этого самого храма. Я не могу вспомнить без боли в кишках о тех кувшинах вина и бараньих стегнах, что возлагал ранее на алтари богов. Почему же боги забыли обо мне?! Разве это справедливо? Нет! Боги любят богатых, они жадны на обильные приношения, но сами очень скупы на дары! Не хочу и не буду больше кланяться Зевсу! Прошу тебя, единый, новый бог, помоги мне выбраться из нищеты, и я принесу тебе подарки лучшие, чем приносит вся эта шваль. А на первый случай обеспечь меня хотя бы ночлегом, едой, а главное выпивкой!.. О!
      Последнее восклицание относилось уже не к единому богу, а к подошедшему человеку. Он неожиданно появился рядок. Оронт хотел отвернуться от сладкой улыбки морщинистого лица, столь знакомого по прежним кутежам. Но подошедший откинул полу серого плаща обрубковатыми пальцами и приветствовал его с хрипотой в голосе:
      - Это ты, почтенный Оронт, сын Аспурга, внук богатого в свое время Гермогена! Привет тебе и благо от всех богов!
      Пьяница отвернулся и плюнул с досадой.
      - Иди-ка ты на дно самого Стикса вместе с богами и их благами! Отстань! Я иду молиться спасителю. Новый бог прислушивается к голосу бедных. А Зевс и вся его олимпийская братия заелись! Зажирели!..
      - Ох! Что ты говоришь! Страшись говорить так, иначе тебя постигнет несчастье!
      - Не каркай, ворон! Еще раз говорю - отстань! Большего несчастья, чем мое, не может быть. А Зевсу я скажу прямо, пусть он услышит меня: он сверг, своего отца Кроноса, захватил теплое место на Олимпе, а теперь забыл, что есть люди и горе. Надеюсь, безыменный бог свергнет его самого с трона.
      - Ай, ай! Страшные слова говоришь ты. Я отошел бы от тебя, богохульник, но... я тоже иду поклониться единому. Да!
      - Тьфу, Форгабак, как ты противен мне! Почему ты не уедешь к себе в Танаис? Ты завонял Пантикапей, как лесная вонючка берлогу барсука. Противный энарей! Иди, у меня уже нет денег, ты их выманил. Все расписка и накладные тоже в твоих руках.
      Глаза Форгабака вспыхнули недобрым огнем, но тотчас погасли. Бывшие собутыльники некоторое время шли молча. Форгабак вздыхал и бормотал молитвы, поглядывая искоса на откупщика. Выждав момент, начал:
      - О Оронт! Глубоки замыслы богов, и не нам с тобою дано проникнуть в их суть. Молись единому богу, но мне кажется, что под этим именем скрывается сам Зевс.
      - Ты думаешь?
      - Подозреваю, друг мой. Это очередная хитрость великого бога. И, молясь единому, не обижай Зевса. Когда заходишь во двор чужого тебе человека, остерегись всех его собак. А то будешь кормить одну, а другая хватит тебя зубами за икру. Да.
      - Гм...
      - Однако мне кажется, что бог, назовем его Зевсом иди единым, уже обратил свои ясные очи на твое положение и готов помочь тебе.
      Пьяница вопросительно и недоверчиво вскинул голову.
      - Я не шучу,- продолжал хитрый танаит,- но прежде чем поведать тебе все, что я знаю, пойдем к старой Синдиде, выпьем вина и съедим по паре пирожков с начинкой.
      У Оронта засосало под ложечкой и так захотелось выпить, что он застонал.
      - Отстань, не смущай меня, пока я не сломал тебе челюстей!
      - Я плачу за угощение и выпивку и не потребую от тебя ни гроша.
      - Да?.. Ты удивляешь меня, Форгабак. Ты - угощаешь за свой счет? Ты, который готов за половину золотого продать отцовскую могилу!
      - Ну, ну! Я никогда не был таким скупцом, как ты думаешь, а для друга готов на все. Хе-хе!
      Через несколько минут они сидели в обществе стареющей Синдиды. Форгабак наливал из кувшина в кружки темно-красную влагу. Оронта трясло от нетерпения. Перелив в свою утробу половину кувшина, он почувствовал, как тепло и ощущение блаженства приятными волнами прошли по телу. Обостренная ясность в голове сменилась более мягким голубым туманом, сквозь который жизнь показалась ему совсем не такой уж никчёмной, а Форгабак - куда более добрым малым, чем полчаса назад.
      - Так, говоришь, боги не забыли меня?
      - Как они могут забыть того, кто приносил им ранее богатые приношения!
      - Я не понимаю - откуда ты взял это?
      Форгабак издал горлом какое-то квохтанье, потирая руки.
      - Видишь ли,- сказал он,- ты был прав, говоря, что я человек расчетливый и люблю получать выгоду. Все это верно. Но сейчас я хочу предложить тебе одно пустяковое дело, которым ты оплатишь мне за добрую весть. Не за вино, нет. Это угощение друга. Уверен, что ты еще неоднократно угостишь меня в недалеком будущем, и я, не стремясь к этому, опять окажусь в барыше...
      Оронт хотел нахмуриться, но расхохотался. Вино не располагало к мрачным мыслям. К тому же он, как многие пьяницы, был не очень щепетилен в делах чести, а в глубине души покладист и беззлобен.
      - Говори, я слушаю.
      - Ты знаешь хозяина мастерской Фения?
      - Ого! Вчера я был в его лавке, но он вытолкал меня за двери. Скотина! А ведь отец его разбогател благодаря моему покойному деду Гермогену. Из подмастерьев стал хозяином. Помню, я был мальчишкой, когда отец этого мерзкого Фения приходил к деду и кланялся ему до колен. Сейчас же Фений я вспоминать этого не хочет!
      - Хе-хе!.. А известно ли тебе, что отец Фения остался должен твоему деду за взятое зерно, а также за помощь деньгами?
      - Известно, помню об этом,- уныло отозвался Оронт,- но ведь никаких расписок не сохранилось.
      - Пусть так. Но я доподлинно знаю, что расписка была. Ты сам показывал ее мне. Ты, видимо, утерял ее.
      - А ты нашел эту расписку? - встрепенулся бывший откупщик.
      - Нет, не совсем,- уклончиво ответил Форгабак,- но если бы мы ее разыскали, то могли бы взыскать с Фения не только долг, но и законные проценты за двадцать лет. Это получилось бы столько, что, будь Фений втрое богаче, он не смог бы расплатиться с тобою. Тогда ты был бы вправе через суд признать имущество Фения своим, а самого Фения и его семью продать в рабство. У него есть дочь Пситира и трое мальчишек. Продать их понтийским купцам - и то уже кошель с деньгами!
      Опьяневший Оронт оживился и с некоторым удивлением оглядел Форгабака, словно впервые видя его.
      - Но расписки-то нет!
      - Жаль, но пока ее и не надо. Для начала я сделаю так, что Фений узнает, будто ты похваляешься, что нашел расписку. Понял? И посоветую ему не поднимать скандала, а дать отступного. Это обеспечит тебе ежедневно еду и вино. А потом ты получишь указание, как действовать. Но ты должен дать слово, что, когда овладеешь имуществом Фения, выплатишь мне двести серебряных монет. А?
      - Гм... Это заманчиво!.. Я согласен, старый хитрый хорек! Я давно знаю, что ты заглядываешься на Пситиру. У тебя в голове сидит демон зла и коварства.
      - Но ты должен вначале выполнить одно поручение.
      - Давай твое поручение, согласен и на это.
      - Хорошо. Слушай внимательно. Во время сегодняшнего моления единому богу ты должен пробраться на кладбище и спрятаться в кустах около склепа Никомеда Проклятого.
      - О, нечистое место!
      - Не пугайся. Не демоны слетятся туда, а заговорщики. Среди них царский раб Савмак и еще кое-кто. Эти ребята собираются для тайной гулянки. А может, и для чего похуже. Как увидишь их, так сразу иди обратно к ограде, я буду ждать тебя. Вот и все.
      - Понял... А на кой демон тебе эти парни? Свяжешься с ними получишь дубиной по голове. Этот Савмак не из трусливых.
      - Для чего - не твое дело. И не мое. Это царское дело. И держи язык за зубами, а то не только не получишь денег Фения, но и головы своей не снесешь.
      - Не пугай меня, старая крыса. Я пошел.
      - Будь осторожен. Все нужно проделать так, чтобы не привлечь внимания молящихся. Если начнется потасовка, они разорвут тебя, как котенка, да и мне не унести ног.
      Оронт осторожно поднялся из-за стола, взял остатки лепешек и луковицы и сунул их себе за пояс.
      Они расстались.
      4
      Разные люди по-разному интересовались в это утро собранием фиаситов. Если одни шли на него исполненные благочестивых настроений, то другие прятали под плащами кинжалы. Юркие соглядатаи спешили примкнуть к шествию молельщиков, шарили глазами, подслушивали. Кто-то брел из простого любопытства, а иному представлялась возможность вытащить чужой кошелек. Незаметно, стороной приближались стражи с мечами, без копий, стараясь не привлекать внимания народа.
      Среди серой толпы затерялась и Гликерия. Она в своем черном плаще вполне могла сойти за фиаситку единого бога. Увлекаемая потоками разномастного люда, она прикрывала лицо краем плаща, боясь, что ее узнают.
      Девушка оказалась здесь в результате внезапного решения, возникшего сразу, как властный приказ сердца, которому противиться невозможно.
      Она вся дрожала от возбуждения, охваченная лихорадкой спешки, томимая страшным опасением опоздать.
      Внутренняя тревога нарастала, когда Гликерия прислушивалась к гомону толпы, ее негромкому, но могучему голосу. Казалось, сейчас произойдет нечто необычное, может даже страшное, хотя она не могла представить, что именно. Она протолкалась между рядами поющих фиаситов в воротах города и не без трепета ступила на пыльную дорогу, что змеилась между полосками увядшей травы, по краю тучного поля пшеницы. Волнение ее усилилось, когда она приблизилась к месту сбора молящихся возле кладбища.
      - О спаситель, приди, мы ждем тебя!.. - словно рыдание, лились звуки нестройного гимна, они щемили душу, то тихие и жалостливые, то исступленно-громкие, как вопли утопающих.
      Гликерия схватилась за сердце и прислонилась к каменному столбу у дороги. Надрывное пение напоминало ей и плач над гробом, и грозную клятву над трупом убитого вождя. С болезненной отчетливостью пришла в голову мысль о смерти отца, вспомнились его похороны, тризна на его могиле и заунывные песнопения. Отец лежал неподвижный, с восковым, заострившимся лицом. А сейчас предстоят опять чьи-то казни, опять трупы, обескровленные, мертвые лица, запечатлевшие страдания и безмолвные упреки. Кому? За что?..
      - О ты, имени которого никто не знает, приди!
      - О безыменный и вездесущий, услышь нас!..
      Солнце уже поднялось над проливом. Оно грело своими лучами спины молящихся. Гликерия поспешно миновала алтарь, проскользнула среди сотен людей и, пройдя через пролом в ограде, оказалась среди памятников и могил, осененных зарослями кустов и высокими кронами таврических сосен.
      Где оно то место, называемое нечистым?
      - Ах!
      Гликерия не могла удержаться от крика, натолкнувшись на незнакомого человека среди кустов, у старого надгробного камня. Человек, как показалось, сидел в засаде с тайной целью. Гликерия уже готовилась обойти его, а может, в совсем уйти отсюда в другую сторону погоста. Но в ответ на ее восклицание незнакомец даже не повернул головы. Он издал довольно явственно храп и зашевелился, устраиваясь поудобнее.
      Узнав известного всему городу пьяницу Оронта, девушка успокоилась в продолжала пробираться среди кустарников. Ой, как царапают эти колючие ветви, как страшно здесь, хотя солнце сияет вовсю, птицы прыгают и чирикают в кустах! Как жаль, что не оказалось Лайонака, он исчез куда-то с утра. Можно было его посвятить в это дело, и он не отказался бы предупредить своего друга о грозящей опасности.
      Но вот и могила. Полуразвалившаяся кровля из мраморных черепиц, серые, выщербленные колонны в пятнах сухой плесени, до половины скрытые в бурьянах. Сюда, видимо, никто не ходит, здесь безлюдно и жутко. Пение фиаситов доносится смутно. А в прозрачных потоках солнечных лучей с пугающей неожиданностью появляются и исчезают бесшумные мотыльки. Зачем нужно Савмаку забираться в это невеселое место?..
      Но вот и тропинка, видимо проторенная таинственными посетителями надгробного строения. Опасливо оглядываясь, с сильно бьющимся сердцем Гликерия ступила на тропку, раздвигая руками цепкие кустарники и сорные травы. "Зачем я делаю это?" - обожгла неожиданная мысль. Стало неловко, стыдно, что она в этом диком месте ищет мужчину. О чем она будет говорить с ним? Поймет ли он ее? Не вернуться ли назад? Нет, она должна предупредить его о страшной опасности. Из-за нее тогда произошел скандал, и злой Олтак добился, чтобы этого сильного и достойного воина наказали и послали разгружать корабли, как раба. А теперь дело обстоит куда хуже.
      Терзаемая разноречивыми чувствами, юная красавица остановилась между колоннами, перед черной нишей в полу, куда уходила обветшалая от времени каменная лестница. Стало казаться, что душа ее раздвоилась. Из одной Гликерии стало две. Одна в сердечном порыве стремилась спасти молодого воина от страшной опасности, в то время как другая, преисполненная гордости и высокомерия, убеждала себя, что делает это из чувства простой жалости. Что же дальше? Спускаться ли в эту жуткую обитель смерти, наполненную человеческими костями, или вернуться назад? Да и что может делать в этой дыре Савмак?
      Девушка услыхала голоса людей, доносившиеся из прохода, и чуть не вскрикнула от испуга. Она сразу узнала голос Савмака, и та неосознанная сила, которая привела ее сюда, толкнула ее дальше вниз по ветхому спуску.
      Навстречу повеяло прохладой и запахом гари. Прижавшись к каменной стенке, она прислушалась. Говорили несколько человек. Они горячо спорили, выступая по очереди, потом возбужденно перебивали друг друга.
      5
      Хитрость заговорщиков заключалась в том, что они проникли в склеп заранее. Некоторые и ночевали под сводами ветхой усыпальницы, защищенные от посторонних глаз ее дурной славой. Сейчас они с жаром обсуждали свои дела, не ведая о близкой опасности.
      Каждый чувствовал, что в его жизни наступает небывалый перелом. Сердца стучали, как молоты, кующие мечи для борьбы за самое дорогое, что может иметь человек,- за свободу!
      Всем казалось, что вторжение Палака в боспорские пределы - дело ближайших дней. А раз так, то надо начинать борьбу сейчас же, немедленно, помочь скифскому царю разгромить боспорские рати.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47