Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Украденный Христос

ModernLib.Net / Исторические детективы / Лэнкфорд Дж. Р. / Украденный Христос - Чтение (стр. 1)
Автор: Лэнкфорд Дж. Р.
Жанр: Исторические детективы

 

 


Дж. Р. Лэнкфорд

Украденный Христос

Тем, кого люблю…

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

В 1998 году группа ученых впервые взяла образцы знаменитой Туринской плащаницы – древнего полотна 4 м37 см длиной и 1 м 11 см шириной, в которое, предположительно, было завернуто тело Христа после распятия. Пробы ткани передали для проведения радиоуглеродного анализа трем независимым лабораториям: в Оксфорде, Цюрихе и Аризоне. В результате исследований возраст плащаницы был датирован 1260-1390 годами нашей эры.

Казалось бы, после этого можно с уверенностью утверждать, что знаменитейший саван в истории явился очередной подделкой, которыми изобиловала средневековая Европа, и, скорее всего, не имеет отношения ни к Иерусалиму, ни тем более к погребению Иисуса Христа.

Однако позже двое ученых заявили, что присланные образцы волокон брались с краев плащаницы, починенных в шестнадцатом веке монахинями.

Исторические свидетельства подтверждают, что на обгоревшие при пожаре 1534 года края материи действительно была наложена штопка и заплаты. Дополнительный осмотр, проведенный швейцарской исследовательницей текстиля, показал, что 60% волокон в образцах, предоставленных в 1988 году, были вплетены монахинями в XVI веке в ткань I века. Именно поэтому наличие лишь 40 процентов волокон I века сместило датировку в сторону XII-XIV веков, решили ученые.

Химический анализ 2002 года подтвердил эту гипотезу.

Последовали новые заявления о подлинности плащаницы. Ватиканские хранители, однако, не торопились ликовать и лишь недавно удалили с ткани следы более поздней починки.

До тех пор пока церковь не позволит еще раз исследовать святыню, верующим придется полагаться на результаты предыдущих экспертиз. В последнем отчете 1978 года участники проекта по изучению плащаницы заключили следующее: «Судя по полученным данным, на плащанице отображено тело человека, подвергшегося бичеванию и распятию. Это не картина – никаких красящих веществ на ней не обнаружено. Пятна, трактуемые как следы крови, действительно содержат гемоглобин и дают положительную реакцию в пробе на сывороточный альбумин. Природа самого изображения все еще остается загадкой ».

Впрочем, вскоре выяснилось еще кое-что, приближающее нас к решению этой головоломки. Двое маститых ботаников в сотрудничестве с университетами Иерусалима и Северной Каролины изучили споропыльцевые образцы, взятые с плащаницы, и пришли к выводу, что некоторые виды растений, которым принадлежала пыльца, произрастают только в районе Мертвого моря (в Израиле, в Иордании, на горе Синай) и больше нигде в мире.

Глава 1

12 января, среда, середина дня. Турин, Италия

Почти всю свою жизнь – а ему уже стукнуло сорок два – доктор Феликс Росси мечтал оказаться именно здесь, в капелле Святой Плащаницы на вершине ступенчатого постамента в Туринском кафедральном соборе Иоанна Крестителя, в тот знаменательный миг, когда священники приходят открыть алтарную нишу. За всю историю вплоть до конца двадцатого века это действо происходило всего шесть раз, большей частью в присутствии одного духовенства. Доктору грезилось, как он будет стоять там, под витражным куполом, творением Гварини, глядя на кованые врата ниши в разноцветных солнечных брызгах. И вот этот день настал.

Они с отцом Бартоло благоговейно ждали. Взгляд Феликса рассеянно скользил по черному мрамору под ногами и белому – на балюстраде оградки с четырьмя ангелами по углам. Их фигуры архитектор Гварини выбрал ключевым элементом декора – небесные посланцы встречались здесь повсюду. Не одну сотню лет крылатые трубачи и арфисты нависали, точно застывшая стража, над алтарем со знаменитейшей христианской святыней. Вот солнце высветило пару позолоченных херувимов над вратами и двух архангелов, опершихся на посохи. Их лица, казалось, были обращены к одному доктору, и Феликс Росси, ослепленный сиянием, все же не мог отвести взгляд. Этот миг он будет помнить до конца своих дней.

В торжественной тишине священники взошли на алтарь, дабы открыть врата и достать серебряный ковчег. Его, как дар церкви, преподнесла в 1509 году Маргарита Австрийская с условием, что для нее будет совершена дневная месса. Ларец полутораметровой длины и тридцати сантиметров шириной, украшенный драгоценными камнями, перевивала алая лента с красной восковой печатью. Внутри покоилась Туринская плащаница.

Медленно, бережно священники спустили ее вниз, к Феликсу и отцу Бартоло, представлявшим науку и религию. Две, казалось бы, непримиримые стороны сегодня работали сообща. Феликс собрал команду экспертов для изучения плащаницы. После 1978 и 1988 годов их исследовательская сессия должна будет стать третьей, однако, в отличие от предыдущих, она проводилась негласно.

Феликса привлекли к работе вопреки возражениям епископа (тот считал, что его внешность отвлекает прихожанок от молитвы). Папская комиссия, узнав о двух его гарвардских диссертациях в области медицины и микробиологии, оригинальном и сугубо научном подходе, приверженности к католической вере, защите интересов церкви, приняла решение в его пользу. Доктор же, хотя это и может показаться странным, пожелал, чтобы исследования, которые он считал смыслом всей своей жизни, держались в тайне.

И вот, когда его мечта вот-вот должна была осуществиться, он вдруг отвел глаза от серебряного ковчега и почувствовал холод мраморного зала, вдохнул воздух, тяжелый от векового курения свечей, чей дым поднимался к куполу собора, вознося молитвы к ушам Всевышнего.

Кардинал, по случаю церемонии облачившийся в алую мантию и белый стихарь, водрузил на голову алую биретту. Подняв серебряный крест, он произнес: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь» и перекрестился. Остальные последовали его примеру. Феликс замешкался и повторил движение машинально, надеясь, что никто не заметил его рассеянности. Восемь священников в черных сутанах выстроились в два ряда у кардинала за спиной.

Кивнув старому Бартоло, Феликс перехватил свой край ковчега пониже, принимая большую часть его веса на себя. Затем они спустились с балюстрады и обошли алтарь кругом вслед за священниками. До 1865 года на этом месте располагалась капелла герцогов Савойских, будущей итальянской королевской династии. Сохранился даже проход, соединяющий ризницу с западным крылом дворца. Там-то и предполагалось вести изучение плащаницы.

Едва процессия ступила в длинный вызолоченный коридор, как засверкали вспышки фотокамер. Впрочем, снимкам было не суждено появиться в прессе – фотографы представляли церковь и фиксировали событие для ученых и духовенства. Среди них оказалась и женщина – стоило Феликсу взглянуть на нее, как та сразу зарделась. Он склонил голову набок, чтобы челка упала на глаза и скрыла его лицо, словно хранил целибат вместе со святыми отцами. Ему не хотелось нарушать чинной строгости шествия, хотя на душе у него было уже неспокойно.

Внешне все обстояло так, как и предполагалось: он в белом лабораторном халате, отец Бартоло – в сутане, а вокруг тишина, нарушаемая только их мерной поступью и щелчками фотокамер. Немногие наблюдатели, допущенные к действу, держались так чопорно, словно в ларце лежал накануне почивший, а не полотно двухтысячелетней давности.

Но вот они зашли в ризницу, и последние шорохи стихли.

Доктор с отцом Бартоло поставили ковчег на узкий деревянный стол. Затем Феликс прошел к коллегам – на каждом был белый халат и стерильные перчатки,– и они расступились, принимая его, первого среди равных и непоколебимого в вере.

Никто из них и представить себе не мог, что он еврей.

Да что там – сам Феликс узнал об этом только два часа назад. И сразу все воспоминания, все заботы обернулись сущими пустяками.

Он рассеянно наблюдал, как священники срезают алую ленту, открывают ковчег и вытаскивают нечто, напоминающее отрез красной тафты. Когда ее развернули, повеяло легким запахом сырости. Под тафтой оказалась льняная ткань цвета чая с молоком – Туринская плащаница.

На мгновение все замерли. Ученых, выстроившихся вдоль стены, священников и монахинь-кларисок, что некогда пришили к полотну особую подкладку и теперь явились отпороть ее,– всех заворожил вид священного савана, который мало кому доводилось лицезреть. Феликс почти не слышал слов тихой молитвы:

Благословен образ Господень

нежнейшой любовью и пламенной

скорбью Пренепорочной Девы Марии,

держащей Тебя в сей мучительный час;

подай же и нам исполниться этой любви и скорби

и да творить волю Божью,

покуда не иссякнут силы…

Мыслями он перенесся на два часа назад, к себе в номер, когда его сестра, Франческа, позвонила ему в Турин из Нью-Йорка и рассказала, что их последняя родственница, тетя Энея, скончалась от долгой болезни. Перед смертью тетя передала Франческе полную шкатулку писем, одно из которых, подписанное покойным отцом, адресовалось ему. Сестра, продираясь сквозь незнакомые слова, прочла Феликсу несколько страниц по телефону. Писали какие-то родственники из Италии, о которых никто из них прежде не слышал. В шкатулке нашлись даже ответные письма матери, так и оставшиеся неотправленными. Снова и снова он слышал «эбрео» (евреи по-итальянски), «фашисты» и «синагога». Феликс в замешательстве мерил шагами комнату, вслушиваясь в описания старых родительских паспортов с незнакомой фамилией Фубини. Наконец Франческа озвучила то, что он успел понять без нее: родители бежали из Италии, спасаясь от гитлеровского преследования, поскольку были евреями. Почему они это скрывали?

Мало того, выяснилось, что их родиной был Турин, где он сейчас находился.

Ученые вокруг Феликса засуетились, разворачивая стерильные инструменты; только отец Бартоло остался у стола. Человеком он был добросердечным, но ему часто недужилось, в том числе и сейчас. Утром Феликс навестил его в келье и всячески уговаривал не вставать с постели, хотя и знал, что старый Бартоло даже на смертном одре не пропустил бы такое событие. Старик довольствовался простой верой: здесь, под этой плащаницей, лежал Иисус, Сын Господень. Взгляд Бартоло всегда следовал некоему внутреннему маяку, свету истины, пока что-то не приковывало его внимания. Сейчас он неотрывно смотрел на Феликса, как и Макс – тоже еврей, попавший в команду благодаря рекомендациям ученых и одобрению Церкви. Накануне Феликс побывал у него в гостях, где был свидетелем веселого семейного торжества с пением, стихами, свечами и еврейскими молитвами по случаю именин новорожденной дочери.

Под этими взглядами Феликс преисполнился чувством собственной значимости: словно два бога боролись сейчас за его душу. Ведь, если вдуматься, муки Христовы определили самую цель его жизни. И вот он, Феликс Росси, с замиранием сердца отошел от стены с висящим на ней гобеленом и приблизился к столу, готовясь увидеть возлюбленный образ.

Глава 2

Тем же утром в Нью-Йорке

«Все, жизнь кончена»,– решила Мэгги Джонсон, когда ветер сорвал с ее головы шляпку и погнал по тротуару безлюдной в ранний час Пятой авеню. Полгода она копила и еще три месяца ждала посылки, чтобы заполучить этот шедевр. Грэм Смит шил шляпки аристократкам, высшему свету для скачек в Аскоте, да что там – самой королеве, а теперь снизошел и до Мэгги Джонсон из Гарлема. И вот эту-то шляпку сейчас уносил ветер.

Наплевав на условности, Мэгги скинула белоснежные, в тон шелку на тулье, туфли и метеором бросилась вдогонку, боясь, как бы беглянку не зашвырнуло через улицу на дорожки Центрального парка. К счастью, шляпу задуло под навес у подъезда доктора Росси, на красный ворсовый ковер. Тут-то Мэгги схватила ее, бросила туфли на пол, чтобы обуться, и принялась внимательно разглядывать свое сокровище – не помялось ли. Убедившись, что все в порядке, она аккуратно водрузила шляпку на голову и, придерживая затянутой в лайку рукой за широкие поля, пригладила страусиные перья.

В этот миг в дверях появился швейцар Сэм в зеленом сюртуке и цилиндре, оглядел ее с ухмылкой на круглой краснощекой физиономии и распахнул дверь.

– Мэгги-Мэгги, – поддразнил он ее. – Где была, в Букингемском дворце? Откуда у тебя такое чудо?

Вспыхнув от досады – не иначе как Сэм видел ее погоню, – Мэгги решительно проследовала мимо, не сказав ни слова. Скользнув рукой по латунным перилам, она взбежала по застланной ковром лестнице и дальше, через вестибюль,– к лифту. Стену слева от нее украшала старинная фреска из какого-то итальянского палаццо, изображавшая богатых щеголей на псовой охоте. Спереди высились зеркала от пола до потолка. Помахав себе рукой на манер веера, она расправила белое платье и повертела головой, чтобы убедиться, что шляпка сидит как надо, но особенно прихорашиваться не стала, помня о видеокамерах. Говорили, даже жильцы порой о них забывали – вот смеху-то было охране и шоферам из подсобки! И все же приятно смотреть, как перья покачиваются над кудрями, как белый шелк гармонирует с ее темной кожей цвета сиены – да, сиены, а вовсе не мокко и не бронзы, как пишут в книжках. Это Мэгги специально выяснила по палитре. Ничего особенного в ее лице не было, кроме, пожалуй, глаз, зато тридцать пять ей никто не давал. Само собой, у нее и в мыслях не было появляться здесь в таком наряде. Она уже спускалась в метро по дороге в церковь, как вдруг вспомнила, что так и не прибралась в лаборатории доктора Росси. Без него ей нужно появляться там только по средам, но неделя пролетела на удивление быстро.

– Сознавайся! – Сэм, оказывается, бежал следом.– Лондонская штучка?

Мэгги надеялась, что у него будет перерыв и она сможет проскользнуть незаметно для приставал, готовых выспрашивать, что, почем и откуда. Пропуская вопросы мимо ушей, она нажала кнопку лифта и полезла в сумочку за ключами. И все-таки в душе Мэгги ликовала. Уж кто-кто, а Грэм Смит свое дело знал. Ей, как читательнице «Вог», это было известно доподлинно.

Сэм нагнулся и пощупал одно из перьев. Мэгги сердито воззрилась на него. Будь он не так широк в плечах, вполне мог пойти в дублеры к какой-нибудь кинозвезде – актером его не взяли бы из-за сломанного носа и шрамов на шее. Мэгги считала, что из Сэма мог бы выйти отличный борец. Да и стрижка у него была подходящая – бобриком, а темные волосы по-мальчишечьи торчали в стороны.

Сэм, хотя и был ирландцем, знал французский и итальянский – якобы выучил за годы службы в торговом флоте. Мэгги поверила, как-то случайно услышав его колоритную брань. Он всегда представлялся ей этаким рубахой-парнем, сражающим глупых девиц одной залихватской ухмылкой.

– Сэм Даффи, а ну фаланги прочь с моей шляпы! – прикрикнула Мэгги, довольная тем, что вспомнила медицинское название пальцев.

Вид пистолетной кобуры, выпирающей из-под Сэмовой ливреи, не удивил ее, да и кто удивился бы, зная о сумасшедших деньгах девяти обитателей дома – по одному на целый этаж – и о том, что Джона Леннона застрелили не так уж далеко отсюда, по другую сторону парка? В конце концов, Сэм был не простым швейцаром. Жильцы ему симпатизировали, да и Мэгги тоже, за исключением сегодняшнего утра.

– Пардон муа, мадам,– съерничал Сэм и убрал руку.– Но она точно английская. Я таких больше нигде не встречал.

– Так и есть, Сэм. Теперь избавь меня от своих шуточек. Идет?

– Кто шутил? Я? Рядом с таким шало? Повернись-ка, дай посмотреть!.. Кстати, куда это ты так вырядилась?

Мэгги в досаде возвела глаза к куполообразной люстре. В послании Павла к римлянам говорится: «…от скорби происходит терпение, от терпения – опытность, а от опытности – надежда». Выходило, что Сэм, действуя ей на нервы, учил ее терпению. Мэгги решила стоять на своем.

– Сэм, мне не до баловства. Я тороплюсь!

Заметив проблеск обиды в его глазах, она подумала и добавила:

– У нас в церкви сегодня событие, и я должна на нем присутствовать.

Швейцар, похоже, здорово удивился.

– Ну, так и ступай туда! Завтра уберешь. Какая разница – нашего доктора все равно нет, а его сестра на этой неделе не появлялась. Не будешь же ты работать в таком виде!.. Между прочим, у тебя все чулки в стрелках.

Мэгги хмыкнула, открыла сумку и показала краешек новой упаковки колготок.

– Понятно,– сказал Сэм.

Двери лифта раскрылись у них за спиной, и Мэгги зашла в кабинку.

– Мне платят за уборку по средам, Сэм. И, Господь свидетель, отлынивать я не собираюсь, будь на мне хоть бальное платье. В среду – значит, в среду.

Сэм покачал головой. «Ты безнадежна»,– говорил его взгляд.

Мэгги вышла в фойе восьмого этажа напротив квартиры доктора Росси. В нишах по обе стороны от его двери стояли две вазы с вычурной росписью, желтая и голубая. Доктор Росси говорил, они старинные, из итальянского городка Дерута. Наконец Мэгги отперла дверь и вошла. Когда она щелкнула выключателем, на широком арочном своде прихожей заиграл свет, а картины, пробковый пол с наборным узором и персидский ковер озарились мягким сиянием. На полпути к жилым комнатам в стенной нише висело серебряное распятие семнадцатого века, красивейшее из всех, что она видела. Под ним стояла prie Dieu[1] – скамеечка эбенового дерева с красной бархатной обивкой, на которой доктор Росси и его сестра преклоняли колени в молитве. Один этот холл вызывал в Мэгги ощущение дворцовой роскоши. Миновав череду комнат справа и слева, она остановилась у солярия, веранды под стеклянной крышей,– ей вдруг послышался какой-то шорох.

– Ау! Кто тут? – громко спросила она.

Только отсюда было слышно, что делается в мансарде, занимаемой неким Брауном. Не то чтобы Мэгги шпионила за другими – конечно нет, просто ей стало любопытно. Да и кому не стало бы, повидай он столько, сколько она, вычищавшая мусорные баки! Если влезть на один из них, то через трещину в стене можно было разглядеть пространство между Брауновым и соседними гаражами. И там Мэгги видела целых двух президентов – одного бывшего, одного нынешнего; пару шейхов в золотых часах и накидках, верховного судью, сенаторов, конгрессменов, каких-то китайцев (или корейцев?); все они, выходя из персонального лифта мистера Брауна, улыбались, раскланивались и укатывали прочь на своих лимузинах. Вот так, запросто. Даже газетчики ни о чем не подозревали. Мэгги коробило, что такие важные персоны появляются здесь тайно и всякий раз поодиночке. Она попыталась расспросить Сэма, но тот как будто обращался в сфинкса, едва речь заходила о жильцах.

Итак, Мэгги переступила порог солярия с устроенным там зимним садиком – детищем мисс Росси. Здесь у нее росли редкие азиатские орхидеи, выпуская бело-розовые соцветия в виде стайки бабочек. Мэгги прошла мимо них и направилась в дальний угол, обставленный кованой мебелью. Оттуда можно было разглядеть пентхаус, точнее, край его кирпичной террасы. Она сняла шляпу и сделала вид, будто любуется зеленью Центрального парка. Но вот на террасе мелькнула чья-то макушка в красном. «Либо высокая женщина, либо шишка из католиков»,– взволнованно подумала Мэгги.

Шорох больше не повторялся; она вернулась в прихожую и прошла в другое крыло до лаборатории, на ходу доставая ключ от ее металлической двери. Войдя внутрь, Мэгги положила шляпку на длинный стол у стены, где висела полноразмерная копия Туринской плащаницы. Доктор Росси купил ее семнадцатилетним юношей во время паломничества в Рим. По словам Франчески, Священную лестницу в двадцать восемь ступеней финикийского мрамора, вывезенную из претории Понтия Пилата в Палестине, по которой Иисуса Христа вели в день перед распятием, доктор Росси, подобно другим верующим, прошел на коленях, останавливаясь на каждой ступени для чтения особой молитвы. Тогда он и привез копию плащаницы домой, объявив отцу, что хочет стать священником. Тот наотрез отказал. Несколько дней прошли в перепалке. Мать и сестра плакали. В конце концов отец одержал верх, но доктор Росси повесил плащаницу на стену и жил с тех пор как монах в миру.

Мэгги была убеждена, что Христово истерзанное тело негоже вывешивать на всеобщее обозрение, но смирилась и только всякий раз шептала: «Господи, помилуй!», когда ее взгляд падал на холст. Она сняла свои белые перчатки, надела стерильные медицинские – так, на всякий случай – и лабораторный халат. Ей всего-то надо вытереть пыль. Без доктора нечего бояться ни пролитых химикалий, ни битого стекла, ни опасных отходов. Мэгги торопливо протерла знакомые черные полки и шкафчики, холодильник и ламинар-бокс, разнообразные блестящие микроскопы, весы и дозаторы, подставки с пробирками – все новехонькое, по последнему слову техники. Большая часть оборудования была ей знакома по первой нью-йоркской работе в Центральной Гарлемской больнице. Когда-то у доктора Росси была лаборатория в клинике «Гора Синай», но потом ему было отказано в помещении для одного слишком смелого проекта. Он все бросил и обосновался здесь. «Видать, не одного начальника пришлось подмазать, выбивая разрешение, да и тянуть трубы из отцовского мед кабинета влетело в копеечку»,– думала Мэгги.

Протирая письменный стол, она ненароком смахнула ежедневник. Тот упал на кафельный пол и со щелчком распахнулся, словно раньше был закрыт на ключ. Мэгги потянулась за ним и обомлела: на странице значилось ее имя! Она поднесла блокнот поближе и тут же захлопнула.

– Докатилась – уже и подглядывать начала,– сказала она вслух.

На обложке было выбито «Дневник». Такие блокноты ей были не в новинку. Мэгги положила ежедневник и закончила уборку. Потом посмотрела на часы, оглянулась на шляпку и села за стол.

– Господи, прости меня, грешную,– сказала она, раскрыла блокнот на странице со своим именем и прочитала строку из некоего подобия списка:

9. Накануне следующего этапа отпустить Мэгги.

Глава 3

Турин, Италия

Изображение на плащанице веками внушало людям то трепет, то пренебрежение. Первая же фотография 1898 года выявила в негативе весьма достоверный портрет. Даже невооруженный глаз мог разглядеть на полотне человеческие черты. Медицинская экспертиза подтвердила догадку: четырехметровый отрез ткани служил погребальным саваном. Сгиб полотна располагался у головы покойного, а вторая половина укрывала его со спины. Сейчас Феликс смотрел на «лицевую» половину плащаницы.

Умершего завернули в нее вместе с травами и цветами, оттиски которых были столь же отчетливо различимы. Он умер в первом веке нашей эры, распятый на кресте, – или был убит значительно позже с целью фабрикации поддельной святыни. Зачем средневековому жулику понадобилось вопреки бытующим изображениям перемещать раны от гвоздей с ладоней на запястья, скептики объяснить не смогли. Лишь недавно археологи подтвердили, что римляне распинали именно так. Каждая крупица новых сведений, связанная с плащаницей, порождала ожесточенные споры, но верующие оставались непоколебимы, как и Феликс. Привычный профессионализм удерживал его в трезвой непредвзятости, однако сердце уже знало истину.

Да и могло ли быть иначе?

Под покрывалом лежал человек около метра восьмидесяти ростом. У него были волосы до плеч, раздвоенная борода, усы и косица на затылке. Весил он приблизительно семьдесят семь килограммов. На теле не наблюдалось следов истощения и каких-либо аномалий кроме тех, что явились причиной смерти.

Феликс знал их все наизусть.

Сильная рана на лбу оставила темное пятно крови на левой стороне призрачного лица с характерными семитскими чертами. Более мелкие пятна указывали на многочисленные ранения на волосистой части головы; один из потеков крови заходил на правую бровь и ухо, другие оставили следы на полотне, прикрывавшем затылочную область. Правое веко выглядело порванным, а щека – распухшей, как от удара дубинкой. На левой виднелись бороздки, напоминающие ссадины, полученные при падении. Судя по линии переносицы, нос у человека с плащаницы был сломан. Со лба на лицо стекали струйки крови – их запекшиеся следы проявились особенно отчетливо на правом веке, левой ноздре и губах. Сгустки выглядели вполне натуральными, со скоплением красных телец по периферии и светлой областью внутри. На правом плече находился обширный участок стертого эпителия. Колени несли следы тяжелых ушибов, многочисленные ссадины на одном из них свидетельствовали о частых падениях. Левое запястье располагалось поверх правого и обнаруживало большую колотую рану. Если верить медикам, орудие палача должно было задеть отросток медианного нерва и вызвать каузалгию – самую жгучую боль, какую может чувствовать человек. От запястных ран по обоим предплечьям проходили горизонтальные кровоподтеки. На спинной половине покрывала виднелся кровавый отпечаток пронзенной правой ступни и более светлый – левой, лежащей накрест первого. Помимо этих увечий все тело покойного усеивали мелкие вдавления – следы от головок двух многохвостых бичей, судя по которым он претерпел около ста двадцати ударов. Между пятым и шестым ребрами справа находился овальный прокол, сопровождавшийся истечением крови на живот и крестец. Эта последняя рана могла стать смертельной, если в ту минуту человек был еще жив. Как свидетельствуют потоки крови из запястных ран, он принял смерть с раскинутыми руками. Трупное окоченение свело ноги вместе и сковало тело, следовательно, изображение на плащанице отпечаталось в течение суток после кончины. Мнение медиков в отношении деформаций правого плеча и предплечья расходились, но если эти деформации имели место быть, это означало, что хоронившему пришлось сломать покойнику руки, чтобы их можно было сложить поверх чресел.

Только упрямец мог не видеть того, что содержал этот холст: рассказа о невыносимых страданиях. Никто не понимал, каким образом трехмерное изображение запечатлелось на полотне. Одни говорили – под воздействием бактерий на кровь и прочие жидкости, другие ссылались на выброс энергии, связанный с воскресением. Для Феликса этот вопрос был не так важен, как сам факт существования плащаницы, с ее пыльцой из Иерусалима, совершенством анатомии и точностью деталей, предваряющей художественные шедевры всех времен.

Теперь же, впервые столкнувшись с ней, Феликс испытывал трепет. На мгновение ему показалось, что у него вот-вот хлынут слезы. Кого еще она могла укрывать, как не Господа? Кого, как не Христа? Римляне распяли многих, но кто еще из жертв носил терновый венец? Чью еще грудь пронзило копье, точь-в-точь как указывалось в Писании? С самого детства Феликс мечтал исправить это ужасающее преступление, пусть даже страдание было принято добровольно,– предотвратить пролитие святой крови, спасти агнца, уведенного на заклание. Еще в девять лет, впервые увидев Его лицо, он загорелся желанием повернуть историю вспять.

На плечо Феликсу легла чья-то рука – за спиной стоял отец Бартоло. Вглядываясь в полные сострадания глаза старого священника, он понял, что чувствует нечто ему несвойственное, греховное для того, кто воспитывал в себе веротерпимость. Это было наследие ненависти, привитой когда-то в воскресной школе тезисом о распятии Христа евреями. В этом не сомневался ни один католик. Но в 1965 году Второй Ватиканский собор постановил, что вина за страдания Христовы не может быть возложена на евреев как нацию: ни на Его современников за некоторым исключением, ни на живущих сегодня. Нынешнее религиоведение пошло еще дальше и утвердило полную несостоятельность обвинений. Однако чувство Феликса от этого никуда не исчезло: он не хотел иметь ничего общего с далекими предками. Ему было неловко и совестно за самого себя. Зачем родители лгали ему? Как выйти из порочного круга вины – в том, что он еврей и вдобавок стыдится этого?

– Siete malato Dottor Rossi?[2] – спросил Бартоло.

Тут Феликса осенило. Его национальность давала еще лучший повод осуществить задуманное.

– No Padre sto bene.[3]

Он непременно сладит со своей новой сущностью и завершит то, о чем грезил и к чему готовился. Пусть он твердил себе, что на самом деле не пойдет на подобное безумие и кощунство, что многочисленные опыты вел ради проверки собственных способностей, что будет только смотреть и изучать плащаницу, а дальше – ни-ни, что утаил происходящее от журналистов лишь для сохранности карьеры, ведь иным обывателям исследователи плащаницы кажутся скорее шарлатанами, нежели учеными. Так Феликс думал раньше.

А сейчас он вознамерился осуществить свою мечту. Словно сам Бог раскрыл для него ту шкатулку с письмами, которые сестра прочла два часа назад. Если его план сработает, он завтра же улетит из Турина, не дожидаясь конца недели. Чего проще – сослаться на смерть тетушки, передать контроль за проектом помощнику, взять билет на тесный, неоправданно дорогой, но быстрый «конкорд» и уже утром увидеться с Франческой?

От такой перспективы у него захватило дух. Страшась разоблачения и еще больше – успеха, Феликс пригнулся, чтобы не встречаться взглядом с Бартоло, и принялся за работу. На время он остановился, когда монахини-клариски переместились к его участку, отпарывая изнанку плащаницы, так называемое голландское полотно. Затем вдвоем с отцом Бартоло, они развернули плащаницу во всю длину. Пока прочие суетились вокруг, Феликс осторожно прилаживал оптику. Он дышал чаще обычного, ладони под перчатками взмокли. Его микроскоп отличался особенностью, о которой не знал никто в этой вызолоченной комнате. Он сам его спроектировал, предвидя этот день и говоря себе, что никогда им не воспользуется.

Феликс дожидался момента, который тысячу раз проигрывал в уме, гадая, отважится ли пойти до конца. Его шанс наступил, когда отец Бартоло, устав, отошел от стола. Глядя в окуляр, Феликс поместил микроскоп над самым большим пятном высохшей крови – тем, что образовалось от удара римского копья,– и настроил увеличение, пока в поле зрения не показались темные от крови нити. С колотящимся сердцем он нажал на рычажок. Появилось тонкое лезвие с петлей на конце. Феликс затаил дыхание и срезал две самые темные нити, затем сместился на три сантиметра и повторил то же еще раз.

Опустив голову, доктор вытер глаза и увидел, как отец Бартоло разговаривает с другим священником. Феликс снова согнулся над микроскопом. Лезвие ушло, а вместе с ним и нити, несущие сотни кровяных телец, содержащих – в этом он был уверен – ДНК Сына Божьего.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24