Современная электронная библиотека ModernLib.Net

«Белая чайка» или «Красный скорпион»

ModernLib.Net / Криминальные детективы / Кирицэ Константин / «Белая чайка» или «Красный скорпион» - Чтение (стр. 3)
Автор: Кирицэ Константин
Жанр: Криминальные детективы

 

 


— Скоро два часа… — послышался голос архитектора Дориана. — Наверно, твоему собеседнику хочется уйти… Больная нога нуждается в покое. Как некстати этот прискорбный случай…

Это был самый подлый прием на свете. Сильвия хотела посмотреть мне в глаза, но я уныло уставился в песок, и она перевела взгляд на мою поврежденную ногу, пронзаемую тысячью лезвий — горячих, холодных, изогнутых, зазубренных — такие даже в аду никому не снились. Затем она вновь посмотрела на меня, причем так настойчиво, что я обязан был ответить на ее взгляд. Господи! Сколько в нем было жестокости! А главное, я же и почувствовал себя виноватым! Она взвилась как кузнечик и, хотя не потеряла равновесия, оперлась на руку столпа конюшен, что отозвалось во мне безмерной печалью. Я остался один на один со своей тоской, тоской человека, потерявшего то, чем никогда не обладал…

Между тем соревнование по прыжкам давно закончилось и начался чемпионат по плаванию вдоль берега. Участников я узнавал по шапочкам. Чемпионат не доставил мне особого удовольствия, потому что перед самым финишем адвокатик в зеленой шапочке, всю дистанцию шедший как полено, четвертым, вдруг взбесившейся селедкой погнал вперед и пришел вторым, вслед за Даном. Тем временем возле меня объявился седовласый господин, адвокат Жильберт Паскал. Рассматривая его внимательней, я заметил некоторые странности в его внешности. Волосы были неправдоподобно белы и густы, как вата. Лицом же он напоминал преждевременно состарившегося ребенка и был безнадежно смешон в своем пляжном ансамбле, потому что фигура его представляла треугольник, а по бокам болтались длинные, как у орангутанга, руки, едва не доходившие до колен. Не знаю, что затевали соперники у омута, но адвокат явно занервничал, сложил ладони рупором и прокричал:

— Елена! Е-ле-е-е-на-а-а!

Так и есть, я не ошибся! Ее звали Еленой!.. И на этот раз Елена, как школьница, подчинилась, быстро вернулась на берег, но к зонту беловолосого папаши не пошла, задержалась у моего куста, присела рядом, улыбнулась (а я почувствовал приятное томление) и легонько провела пальцами по опухшей ноге.

— Очень хотелось бы, чтобы ты побыстрее встал на ноги, — шепнула она. — Обещай, что скоро поправишься!

Все это она сопроводила загадочной улыбкой и несколько раз зажмурила глаза, ей-богу, как бы заранее предвкушая, что я исполню одно из ее самых заветных желаний. Кажется, в этот момент я стал молить всевышнего сохранить мне жизнь, хотя и не чувствовал явной опасности. Меня бросило в жар. Несомненно, в этой девушке было что-то непостижимое, что-то противоречившее внешности феи… Набравшись храбрости, я протянул ей руку, как бы говоря: «Помоги мне, пожалуйста, подняться». На самом деле просто хотелось ощутить ее прикосновение, немного задержать ее возле себя. Уцепившись за протянутую руку, я был поднят на ноги с такой силой, какую никогда не заподозрил бы в столь грациозном и хрупком теле…

Подошел Пауль, осмотрел мою посиневшую ногу и приступил к настоящему массажу, называя все косточки, сухожилия и мышцы, пострадавшие в результате вывиха. Вероятно, его захватили воспоминания о временах несостоявшейся врачебной карьеры. Массаж был долгим, искусным, и я чувствовал, что для меня это настоящее благо. Затем появился Дан с мотоциклом Пауля, и через четыре минуты мы прибыли в отель. Прямо в комнату № 13.

Пауль предписал мне абсолютный покой, холодные компрессы, приказал держать ногу в горизонтальном положении, другими словами, обрек на полную неподвижность. А может быть, он нарочно это сделал… Я вспомнил улыбку Елены, особенно ее прищуренные глаза, такие честные, но и не совсем невинные.

К вечеру я уже спустился вниз. Боли не чувствовалось, а может, нога просто онемела. Все сидели в гостиной, тот же состав, что утром: в Теплой бухте, даже господин Марино, занимавший по своему обыкновению кресло в темном углу. Ребята из пансионата срачу же подскочили ко мне с советами. Елена, увидев меня, слегка кивнула, но не бросила торчавшего перед ней Эмиля. Я отогнал назойливых советчиков и направился к скрытому за пальмами столику, где пребывала в одиночестве Сильвия Костин. Архитектор Дориан вел очень оживленную беседу с адвокатом Жильбертом Паскалом. Думаю, он не заметил моего прихода, но в любом случае мне на него было начихать, Королева восприняла мое появление весьма благосклонно, одарила улыбкой и указала на кресло напротив. Облаченная в прозрачное и трепещущее, словно небесный покров, одеяние, она была волнующе элегантна, а послеобеденный сон омолодил ее еще на несколько лет. Она выглядела девочкой подростком, ей-богу, говорю это вовсе не в отместку Елене Неверной, которую обступали уже слишком многие.

Не помню, о чем мы говорили с учительницей. Вероятно, о чем-то банальном, но меня не покидало чувство, что это был разговор льда и пламени. Жесты, взгляды, улыбки были многозначительны, многообещающи… Я напряженно всматривался ей в глаза, она томно раскинула руки на подлокотниках кресла, и казалось, что это крылья, которые тебя вот-вот укроют.

В это мгновенье имя мне было — Вулкан, спроси кто-нибудь, как меня звали по-настоящему, я бы не вспомнил. И вдруг рядом возникла… Елена!

— Ты играешь в бридж? — спросила она, все так же загадочно прикрывая глаза.

Она являла собой призыв, надежду, очарованье. Я кивнул утвердительно и поднялся с кресла, найдя в себе силы извиниться и беспомощно пожать плечами, будто я заранее ангажирован на игру. Однако Елена вопреки моим ожиданиям и желаниям пригласила меня вовсе не на прогулку и не на беседу, а действительно подвела к столику для бриджа, за которым находились еще три человека — архитектор Дориан, адвокат Жильберт Паскал и Эмиль Санду. Я был четвертым. Кто же это подстроил?.. Пока я соображал, Елена исчезла вместе с ребятами из пансионата.

Я так расклеился, что сыграл первые робберы как болван. Самоубийственно торгуясь, следуя слепому вдохновению, заводившему в тупики, я вынужден был часто пасовать. Наконец я услышал от лошадиного короля:

— Вы проигрываете четыреста лей, господин Энеску.

Вот как, оказывается, мы играли на деньги! Но в чувство привело меня вовсе не это. За спиной я вдруг уловил легкий, вкрадчивый запах духов, приводивший ноздри в трепет. В себя я окончательно пришел от стыда. Моим партнером был отец Елены, и я наконец вспомнил, что довольно неплохо котируюсь среди столичных игроков в бридж, хотя и проник в их круг всего два года назад. Я стал играть хладнокровно, умело, жестко. Поскольку мне все время не везло и шла плохая карта, я должен был идти на жертвы и просчитывать каждую взятку во всех возможных вариантах. Только так мне удавалось выбить превосходные карты противников.

— Великолепно! — услышал я чей-то голос совсем рядом.

Это был господин Марино, который, как я узнал впоследствии, следил за моей игрой около часа. Рядом с ним, твердая и безжалостная и, может быть, именно поэтому еще более соблазнительная, стояла Сильвия Костин. Сурово склонив голову, я молча молил о прощении, давал зарок верности и повиновения. Думаю, что в тот миг я был способен на бесповоротный шаг. В ответ она слегка нахмурила брови. Что ж, какой-никакой, а успех. Значит, можно доигрывать партию до конца.

По части бриджа Эмиль — настоящий лопух. Если бы он был в состоянии давать мне во время торгов хотя бы самую общую ориентировку, я бы раздел его противников, потому что более везучего человека, чем он, я в жизни не встречал. Господи, какая карта ему шла…

В итоге я выиграл кое-какую сумму и подумал, что мог бы предложить взаймы ребятам из пансионата. Однако радость успеха была омрачена замечанием, произнесенным шепотом за моей спиной:

— Низость!

Я успел увидеть лицо господина Марино, искаженное выражением, которое и теперь меня приводит в трепет, — маска нескрываемого, глубокого, вечного презрения. К кому это относилось? Я оглядел всех сидевших за столом. Эмиль не спеша пересчитывал деньги с видом победителя, не давшего противникам посрамить себя. Адвокат Жильберт Паскал, напротив, пребывал в крайне нервном состоянии, его взгляд лучом прожектора блуждал по гостиной, и я понимал или, вернее, интуитивно чувствовал причину его волнения. Архитектор Андрей Дориан казался оскорбленным в лучших чувствах, бормоча себе под нос, он что-то оспаривал, тряс головой и сжимал кулаки. Узкий рот, конструктивно связывающий оба уха в единое целое, казался шрамом на лице. Я уже встречал в жизни подобных игроков, которые никак не могут примириться с проигрышем. Для таких проигрыш означает бесчестие, ибо дает повод усомниться в их непревзойденном уме и личных достоинствах. Я был уверен, что он сразу же пожелает отыграться, о чем нам незамедлительно было заявлено. К счастью, еще до этого я извинился и встал из-за стола; предлог, слава богу, был — нога.

Появившийся тем временем за нашим столом дон Петрини вызвался быть четвертым. Неожиданно отказался продолжать игру и Эмиль, причем сделал это очень ловко, предложив сыграть в нечто более захватывающее — в очко. Адвокат и архитектор опешили от такого предложения и некоторое время недоуменно переглядывались, но дон Петрини пришел в такой восторг, что соблазнились и они. Разыграть партию в очко решили в номере у сицилийца. Но до того как игроки покинули гостиную, произошли некоторые события.

Адвокат Жильберт Паскал неожиданно суровым жестом изгнал Елену из компании молодых мужчин. Дева послушно повиновалась… но, наверное, лишь я заметил сигнал, который она взглядом подала Раду.

Я остался сидеть у стола, за которым играли в бридж. Атмосфера была уже не той. Тишина казалась тяжелой, давящей. Каждый будто хотел отгородиться от остальных. И не только господин Марино, который в своем темном углу напоминал статую, но и Раду, который остекленевшим взором наблюдал за внутренней лестницей, и Пауль Соран, который, прислонившись к колонне посреди гостиной, с потерянным видом мурлыкал навязчивую сентиментальную испанскую мелодию. Дан застыл перед учительницей, глядя на нее свирепым, враждебным взглядом. Казалось, он сейчас закричит или набросится на нее. Но та продолжала неподвижно сидеть в кресле, закрыв глаза и бессильно опустив руки. Это не помешало мне угадать в ней огромное напряжение. .

Я был уверен, что Дан долго не выдержит, и он действительно покинул гостиную, не сказав никому ни слова. Спустя некоторое время его место занял господин Марино. Вскоре Пауль оторвался от своей колонны, махнул на прощанье рукой, молча поклонился учительнице, не обращая внимания, заметила она это или нет, после чего направился к выходу, преследуемый взглядом Марино, на физиономии которого застыла маска презрения. Я тоже поднялся из-за стола, намереваясь подойти к Раду, но что-то, сам не знаю что, меня удержало… Уже не помню, как долго я простоял у окна, уставившись на призрачный дождь. Я ничего не видел, ничего не слышал, я был поглощен своими мыслями. Путаными, нехорошими мыслями. Будто предчувствовал, что произойдет что-то, что нарушит веселую жизнь. Глупые, бессмысленные предчувствия… Когда я оторвался от окна, то увидел, что гостиная опустела. Остался лишь господин Марино, неподвижной тенью продолжавший сидеть в своем темном углу.

Рассеянно и устало я двинулся к своей комнате, как вдруг на лестнице мне попался Раду. Его ангельское лицо было налито кровью, волосы торчали в разные стороны, глаза лихорадочно блестели. Не думаю, что он меня заметил, так как шел неуверенной походкой, будто на ощупь. Свернув в коридор, в дверном проеме я вдруг увидел Елену, совершенно обнаженную. Клянусь, она была похожа на ожившую статую богини. Не буду вспоминать, чего мне стоило не поддаться соблазну, но я благополучно миновал прекрасное видение.

У себя в комнате я сел за стол, положил перед собой дневник и начал вдавливать в пол больную ногу, пока пот не покатил с меня в три ручья, пока боль не привела меня в чувство. Никогда в жизни я не рассуждал так здраво… и вместе с тем ни разу так не рисковал потерять голову.

Глава III

Пятница, 4 июля.

Солнечное, ясное, теплое утро. В 9 часов я спустился в гостиную. Портье, не дожидаясь вопросов, с той же преувеличенной любезностью доложил мне, что все жильцы отправились на пляж. Я вышел на воздух и у дверей пансионата увидел Пауля. Он весело погрозил мне пальцем.

— Поздновато проснулись, маэстро. Можете не рассказывать, в какой комнате провели ночь, это меня не интересует. Покажите-ка свою чертову ногу.

Значит, Пауль не ушел со всеми, остался, чтобы осмотреть мою ногу и отвезти меня на пляж на мотоцикле. Обследование не особенно его порадовало. Ни опухоль, ни синяк, ни боль не уменьшились.

— На пляже сделаем массаж. И хорошо бы подержать ногу в холодной воде и немножко ею подвигать… Слыхал, что произошло за игрой в очко? Впрочем, откуда тебе было узнать? К трем утра господин Эмиль выиграл около шести тысяч лей, которые тут же проиграл дону Петрини. У него выпали семерка, десятка,

король, а у сицилийца — два туза. Судя по его реакции на проигрыщ он опустился до нашего материального состояния, если не ниже…

Я совершенно не сочувствовал Эмилю. Наоборот, нужно благодарить бога или дона Петрини, если адвокатишка остался без гроша и теперь уедет домой. Больно уж он выпендривался и всюду совал свой нос, чем в известной мере мешал установлению вполне возможной всеобщей гармонии. Второе поражение, на этот раз на финансовом фронте. Первое поражение — на любовном — ему нанесла Елена, которая, теперь уже без всякого сомнения, душой и телом принадлежала Раду.

В Теплой бухте нас ожидал сюрприз. В нескольких метрах от песчаной косы, рядом с тем местом, где взмывали, разбиваясь друг о друга, буруны, стояло на якоре парусное суденышко. Яхта с белым парусом под названием «Белая чайка», начертанным голубой краской на борту, принадлежала адвокату с белоснежными волосами, а значит — Елене, то есть всем.

Наши ребята с независимым видом сидели в тени моего вчерашнего куста и без всякой причины, просто так, устроили нам триумфальную встречу. В ликовании принял участие и Эмиль, скалясь, правда, несколько натянуто. Естественно, веселье перешло в безумие, и Пауль, Дан, Раду и Эмиль как по команде, крича, рыча, жестикулируя и дурачась, бросились к тенту. Они галдели, как тысяча бездельников, которых освободили от экзаменов. Они вторглись в аристократическую зону и силком вытянули из нее всех отдыхавших там — архитектора Дориана, Сильвию Костин, Елену, дона Петрини (сицилиец сам начал подпрыгивать, как мартышка), адвоката Жильберта Паскала. Никто не смог противиться их набегу, ибо набег был неожиданным, буйным и искренним. Гуськом, держась за руки, все двинулись в сторону моря, диковинной цепью, состоявшей как из блестящих звеньев, так и из ржавых, ослабленных. В воде очутились все одновременно — кто прыгнул, кто упал, кого спихнули… Интересно, а как бы реагировал господин Марино на безумный порыв наших мальчиков? — подумалось мне. Бесполезный вопрос. Марино был далеко в открытом море, на линии горизонта, в белой пене волн виднелась лишь его голубая шапочка.

Грех было не воспользоваться прелестями погоды! Я скатился в теплую воду, в самом деле, очень теплую, почти до отвращения теплую, и бросил взгляд в открытое море. Суденышко подняло якорь и скользило по волнам. Судя по скорости и устойчивости хода, я сообразил, что на нем были не только паруса, но и мотор. Двое плыли, уцепившись за корму. Я узнал их по цвету шапочек — Пауль и Дан. Все остальные находились на борту. Вдали показался пароход. Но яхта шла вовсе не к нему, как я сначала подумал. Ее цель была голубая шапочка (цвет на таком расстоянии лишь угадывался), время от времени возникавшая среди волн.

Не знаю, сколько времени я провел в воде. Голову осаждали всякие мысли, лишенные, однако, ясности. Когда же я вспомнил, что нахожусь на берегу моря, а вокруг недоступные источники радости, и все из-за моего дурацкого вывиха, меня словно окатило вихрем из мириадов градин. Однако вихрь мне вовсе не почудился, а действительно пролетел над головой, предвещая дождь, который не заставил себя долго ждать, — мощный, холодный, проливной.

Яхта быстро приближалась к берегу. Пассажиры сгрудились вокруг мачты, спасаясь кто как мог от холодных залпов дождя. Дан бросил якорь в десяти-пятнадцати метрах от опасной гряды бурунов. Я стал свидетелем леденящей душу сцены: девять человек, выбиваясь из сил, пытались пробиться сквозь ревущий вал. Изнурительная борьба со стихией продолжалась минут пятнадцать. Десятому, господину Марино, неизвестно когда оказавшемуся рядом, раньше других удалось преодолеть страшный барьер. Остальные проплывали в Теплую бухту, кто возле Большого омута, кто возле Злого омута, в зависимости от того, куда унесло течением. Я твердо убежден, что и Дан, и Пауль, и Эмиль, и учительница, и даже Елена тоже смогли бы преодолеть барьер, если бы каждый не помогал тому, кто хуже плавал. Пауль руководил группой, отнесенной к Злому омуту, Дан — отнесенной к Большому омуту.

Пловцы достигли берега в таком изнеможении, что не смогли даже добрести до навесов и тентов. Они повалились на мокрый песок и лежали несколько минут, пока не собрались с духом и силами. К счастью, дождь быстро кончился, и пляж снова засиял в лучах солнца. Как по мановению волшебной палочки, мы все вдруг почувствовали себя счастливыми и в то же время голодными как волки. Господи, у меня ведь с утра даже крошки во рту не было. Поскольку я был в привилегированном положении, Пауль галантно пригласил меня к мотоциклу и через четыре минуты высадил перед гостиницей. Затем помчался обратно забирать пляжные вещи.

Однако вопреки моим помыслам в ресторан я попал не сразу, так как вынужден был задержаться в гостиной. Из ближайшего кресла наперерез мне выскочила невесть откуда взявшаяся элегантная, стройная, огненно-рыжая девица с миндалевидным разрезом глаз и детским нетерпением в голосе и движениях.

— Как хорошо, что вы пришли, — радостно проговорила она. — Хотя, вероятно, вы и не тот (!)… но, может быть, знаете, когда вернется господин Винченцо Петрини?

От удивления я разинул рот. Так вот, оказывается, какая есть подружка у дона Петрини! Вспомнив его смешную лысину и выпирающее брюшко, я даже разозлился. Другой на моем месте, наверное, попытался бы увести у него девочку из-под носа.

— Он сейчас вернется, — успокоил я девицу.

Но вместо того чтобы бежать в ресторан, я уселся в кресло. Мне было любопытно взглянуть на встречу рыжей красавицы с выдающимся любителем древностей… и клубнички. Я даже не отдавал себе отчета в том, что девушке с миндалевидными глазами мое поведение могло показаться оскорбительным.

Как ни удивительно, дон Петрини прибыл в гостиницу раньше всех. Интересно, с легким ли сердцем он покинул Елену? Сицилиец пронесся по холлу как ураган, не заметив посетительницы, которая, впрочем, тоже не обратила на него внимания, вероятно, приняв за обслуживающий персонал. При его появлении рыжая вначале взглянула на меня, но я в этот момент любовно рассматривал носки своих сандалий, и мучивший ее вопрос застрял на полуслове. Спустя какое-то мгновение появилась Елена. Одна. Весело вошла в холл и застыла на месте как вкопанная. Почти так же, в свою очередь, отреагировала на ее появление и рыжеволосая красавица. Однако обе довольно быстро пришли в себя и двинулись друг другу навстречу. Золотые волосы остановились в метре от бронзовых. Ни одна из девушек не протянула руки, что показалось мне признаком особо изысканных, аристократических манер. Рыжая оказалась смелее, первой вступив в разговор:

— Ты с папашей или с Раду? Или с обоими?..

— Да! — высокомерно ответила Елена.

— Ясно! — многозначительно произнесла рыжеволосая.

— А ты? — спросила фея, чуть заметно подняв брови.

— Жду господина Винченцо Петрини…

— Ясно-о-о! — в свою очередь также многозначительно произнесла Елена и гордой, упругой походкой пошла вверх по лестнице.

Вся эта сцена, признаюсь, привела меня в недоумение. Чтобы не слишком ломать себе голову, я сообщил рыженькой, что господин Винченцо Петрини вернулся и находится в своем номере на втором этаже, после чего быстро сделал налево кругом, чтобы не видеть лишний раз физиономию девицы.

Я обедал один за столиком, отгороженным от глаз окружающих кадкой с экзотическим растением. Остатки моего любопытства улетучились, и наблюдал я за происходящим лишь постольку, поскольку выгодная позиция столика располагала к этому. Господин Марино занял свое уединенное место. Ему без заказа немедленно принесли спагетти. Елены с папашей не было, вероятно, им доставили обед в номера. Архитектор Дориан и учительница сидели за столом как два незнакомых человека, даже хуже того, как люди, не желающие больше друг друга знать. За все время они не обменялись ни взглядом, ни словом, будто бы между ними выросла ледяная стена отчуждения.

Примерно через час в ресторан спустился дон Петрини со своей бамбиной. Они уселись в столь уединенный угол, что им, честное слово, мог позавидовать господин Марино. Почему же, в самом деле, все прятались?.. Да и сам я, в конце концов, тоже немного таился… И чтобы скрыться от посторонних глаз, пошел в свой номер. Через пару часов я проснулся с ясной головой, полный бодрости и позабыв про зловредных чертей в ноге.

К вечеру, как обычно, все собрались в гостиной. Раду, однако, держался в стороне от других. Он был мрачен и нервозен. Остальные обступили Сильвию Костин. Я тоже, правда без особого желания, присоединился к ним и довольно долго пробыл в их компании, не проронив ни слова. Однако никто не обратил внимания на мое нарочитое молчание. Почему мне хотелось изображать из себя мученика?

Идиотский вечер! Скучный, противный… Бр-р-р! Я, как дурак, торчал перед учительницей, даже не осмеливаясь взглянуть на нее, а остальные соревновались в комплиментах и лести в адрес нашей королевы. Все сразу же стали шибко умными, даже Эмиль, который сыпал французскими изречениями, как родными. И у меня чесался язык, а в голове теснились эпитеты один другого ярче… Но я молчал как болван и слушал тех, кто не хотел упустить свой шанс. Еще один штурм, и крепость — как кто-то охарактеризовал учительницу — уже не казалась мне столь неприступной.

Королева с явным удовольствием выслушивала все, даже явную чушь, в коей не ощущалось недостатка в ходе беседы, часто вставляла осторожные реплики, а если рассказывала что-то сама, то утонченность ее выражений и логика мышления вызывали самое неподдельное восхищение. К тому же она была красавицей, источала силу и молодость… Я терзался предположениями. Кто же будет счастливцем? И будет ли счастливец вообще?

Я вспомнил об архитекторе Дориане. Поискал его рассеяным взглядом и обнаружил в баре гостиницы возле адвоката Жильберта Паскала. Оба они казались какими-то сплющенными, скрюченными, будто вываливающимися из одежды. А поскольку Раду по-прежнему сидел один, Елена, очевидно, была заточена в комнате. Около восьми вечера в холле появился господин Винченцо Петрини. Однако не со стороны внутренней лестницы, а с улицы.

— Вероятно, он спровадил домой рыжую барышню, — прошептал мне Пауль на ухо.

Как часто бывает в разгар беседы, вдруг наступила напряженная тишина. Пауль спас положение, громогласно заявив:

— Хорошо, что вспомнил! В воскресенье всех приглашаю на открытие летнего сезона в муниципальном театре. Никакие отговорки не принимаются. Только клятвы. Итак, поклянитесь!

Он заставил нас вытянуть руки, соединил их, пробормотал какое-то заклинание и произнес имя каждого. Подробности этой процедуры я не запомнил, так как неожиданно обнаружил, что рука королевы лежала поверх моей. Удивляюсь, как она не обожгла ладонь, такой жар исходил от моей руки. Учительница не спеша высвободила руку и, ни к кому ни обращаясь, проговорила:

— Дождь прекратился… Думаю, стоит немного прогуляться… Воздух, должно быть, изумительный…

Я выпрыгнул из кресла, чтобы сопровождать ее. Но самым проворным оказался Дан, и мы, как истинные друзья, вдруг вспомнили, что нам следует возобновить прерванный некогда весьма важный разговор. Лишь Эмиль попытался вскочить вслед за ним, словно запоздало сработавшая пружина. Рука Пауля вернула его на место. Лишь я был свидетелем этого жеста. Точно так же лишь я один заметил взгляд и передернутую гневом физиономию архитектора Дориана в тот момент, когда учительница с Даном выходили из отеля.

Через какое-то время к нам присоединился и дон Петрини. Жизнерадостный, обаятельный, немного загадочный. Вероятно, он ожидал с нашей стороны поздравлений или намеков, которые и выслушал из уст Эмиля. Сицилиец стал настойчиво от всего отказываться, но это только подкрепило подозрения. Рассказывали анекдоты, которые показались мне пресными, идиотскими и допотопными. Однако я ржал вместе со всеми как жеребец, чтобы не испортить им настроение, хотя анекдоты не завладели и десятой частью моего внимания. Быть может, поэтому я и заметил, как между деревянных решеток главной лестницы на мгновение появилась голова Елены и как Раду стал вслед за этим хитро маневрировать. Бесшумно, прикрываясь креслами, растениями и колоннами, в несколько хорошо рассчитанных движений обогнул холл, чтобы незаметно добраться до начала лестницы. Затем стал тихо подниматься по ступеням, но как раз в тот момент, когда он почти исчез из поля зрения, за ним молнией бросился папаша с ватными волосами. Быстрой тенью я последовал за ними и смог услышать сдавленный голос адвоката:

— Осел! Бездельник! Я тебе раз и навсегда запрещаю!.. Если я тебя еще раз поймаю…

И испуганный, почти жалобный голос Раду:

— Пожалуйста, простите меня…

В ответ раздался звук достигшей цели пощечины.

— Этого я вам не прощу! — Шепот Раду был грозен.

— Я тоже не прощу… и очень скоро ты это увидишь!

Я возвратился в холл. Через несколько минут вернулся и Раду с неизменным ангельским ликом, правда, одна щека у него была пунцовее, чем другая. Он выглядел безучастным, таким он и был на самом деле, лишь в глазах его тлели нехорошие огоньки.

— Я бы чего-нибудь выпил… — неожиданно сказал он.

Дон Петрини немедленно вскочил:

— Коньяк! Бутылку «Наполеона»! Я угощаю всех. У меня идея! Поднимемся в номер, разыграем под «Наполеон» дружескую партию в покер. D'accordo [7]?

Наиболее охотно на это предложение откликнулся Эмиль, но дон Петрини моментально охладил его пыл. Сказал, что по части выпивки, блюдет святой принцип. Пьет только с теми, с кем пил и в прошлый раз. А что касается покера, то он являлся одним из тех, кто разрабатывал и принимал закон об обезглавливании карточных шулеров. Мне он подмигнул: шутка, меня он не знал, но в любом случае коньяка мне не хотелось. Ничего не хотелось.

Дан вернулся один, несколько смущенный. Петрини захватил и его. Вчетвером они поднялись наверх. Вернее, Дана поволокли силком, он чувствовал себя не в своей тарелке. Как будто бы я чувствовал себя иначе. А Эмиль? У каждого произошло что-то неприятное. Адвокатик плакался без умолку. Все время повторял, что каждый настоящий картежник, каждый благородный картежник, выиграв, дает возможность реванша проигравшим. Мне не нравится ни покер, ни Эмиль, но тут, признаться, он был прав. Я не понимал дона Петрини. Почему он исключил Эмиля из игры и не признал за ним святого права отыграться? Я пообещал Эмилю, что назавтра поговорю с доном Петрини.

— К черту! — еще больше разозлился Эмиль. — Завтра этот макаронник неизвестно куда уедет, может быть, за своей бамбиной, так что…

Но я его уже не слушал. Появилась королева… Раскрасневшаяся, с горящими глазами, она медленно пошла вверх по лестнице. Завороженный, обалдевший, я двинулся вслед за ней. Посреди коридора она остановилась. Я остановился рядом. Она взглянула на меня взволнованно и печально. Я прильнул щекой к ее щеке и сжал в своих объятиях. Только и всего. Ни она не оттолкнула меня, ни архитектор не врезал мне по затылку. Думаю, что в тот миг я бы стер его в порошок. Она положила руку мне на лоб и медленно отстранилась. Затем легко провела рукой по моей щеке. Только и всего.

Что это, огонь небесный или адское пламя?

Глава IV

Суббота, 5 июля.

Пустой, безрадостный день. Спал я плохо, встал рано, но не рискнул спуститься в холл, пока не пробило восемь. Не удовлетворил я и явного желания посплетничать, мелькнувшего в глазах носатой горничной, когда она принесла мне завтрак. Судя по всему, у нее были ответы на тысячи вопросов, и она ожидала лишь знака с моей стороны, чтобы начать молоть про всех и каждого. Но знака я не дал.

В холле никого, хоть шаром покати. Слишком рано я пришел или слишком поздно? Портье вручил мне записку без конверта. Почерк был мне неизвестен:

«Прости за предательство. Мы решили посвятить сегодняшний день знакомству с античным прошлым и чуть свет отправились в Истрию [8]. Если не вернемся в полночь, не ищи нас ни в полиции, ни в морге, мы среди развалин, ибо когда-нибудь тоже превратимся в развалины. Увы, без блеска и славы истринских. Но мы смело пойдем-навстречу будущему и своей судьбе. Не грусти! Займись своим вывихом и другими делами… Только оставь Елену в покое. Стоп! Раду протестует. Ладно. Тогда, старичок, на приступ! Не давай ей спуску. Жми на всю катушку! Полный вперед! Только чтобы тебя черт не дернул просить разрешения у папа`. Он такой иезуит, что я начал сомневаться в его отцовских чувствах… Королеву за километр обходи. Дан так кивает в знак согласия, что, наверное, свернет себе шею. Говорит, королева — каменная. Но я думаю, что у нее только ладони каменные. Дан даже не пытается это отрицать и трет пострадавшую щеку… Знаешь, на чем мы едем? На такси! Это значит, что мы можем гордо подписаться: Трио традиционалистов, с честью представлявшее румынский покер. К сожалению, не смогли избавиться от нашей главной добродетели — скромности. Иначе бы отправились в Истрию на самолете или на яхте, где оборудовали бы клинику для лечения твоего вывиха. Итак, еще раз с наилучшими пожеланиями.

Трое нищих духом, но не совсем нищих материально. Ура!»

Письмецо меня порадовало. Наверняка это было произведение Пауля, по-моему, он его и подписал. Портье глядел на меня с ухмылкой, вероятно, содержание письма было ему известно.

— А остальные тоже держат путь в Метрик»? — с притворным безразличием спросил я.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18