Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Портреты

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Кендал Джулия / Портреты - Чтение (стр. 10)
Автор: Кендал Джулия
Жанр: Современные любовные романы

 

 


Утром я рано ушла в мастерскую и, поскольку мне хорошо работалось, не стала делать перерыва. Писать ту часть картины, где была Жозефина, было неприятно, но, с другой стороны, ярость, которая копилась во мне и не находила выхода, придавала мне силы. В одиннадцать Макс постучал и вошел, неся дымящийся кофейник.

– А ну-ка, отвлекись и выпей кофе. Ну, как ты?

– Спасибо, лучше. Я послушалась тебя и решила, что надо ждать. Но меня это все просто бесит, и, боюсь, Жозефине несдобровать, – во всяком случае на холсте.

– А, ты ее пишешь? Я не знал. Не разрешишь хоть одним глазом взглянуть на эту ведьму?

– Если хочешь. Она еще совсем не закончена, но кое-какое представление получить можно. – Макс подошел, и я взяла у него чашку. – Надеюсь, она не получится у меня слишком злющей, но намек есть... Макс? Ну как тебе? Что, очень плохо?

Его лицо стало вдруг почему-то белым как мел, и он схватился руками за мольберт.

– Макс, что с тобой? – изумленно спросила я.

Взгляд его стал тяжелым, и он смотрел мимо меня.

– Это Жозефина?

– Ну да! А что? – я еще больше удивилась. – Боже... Погоди, Клэр, не говори ничего... Мне надо подумать.

Он подошел к открытому окну и, беспомощно уронив руки на подоконник, наклонился, чтобы глотнуть воздуха. Я снова подошла к мольберту и посмотрела на незаконченную картину, пытаясь понять, что могло его так глубоко потрясти, но не увидела ничего, кроме Жозефины, едва намеченного силуэта ее сестры и набросков фона.

Макс, не поворачиваясь ко мне, спросил:

– Так в каком городе, ты говоришь, живет Жозефина?

– Кажется, в Ницце. Я же сказала тебе, что точно не знаю... – мне почему-то становилось страшно. – Послушай, я не понимаю, что происходит?

Он повернулся, и теперь я испугалась всерьез. Макс сейчас напоминал профессионального убийцу, и это было малоприятное зрелище.

– Я и сам не знаю, но я только что понял, что просто обязан ее разыскать. Я вернусь сразу же, как смогу, Клэр. Дай мне несколько дней.

– Но Макс, куда ты поедешь? Прошу тебя, объясни, в чем дело!

– Я был когда-то давно и при весьма необычных обстоятельствах знаком с этой женщиной. Если она полагает, что ей удалось от меня спрятаться... она очень сильно ошибается.

– Что? Макс, о чем ты?

– Пожалуйста, не спрашивай больше. Не сейчас. – Он поднялся наверх и, прихватив с собой сумку, тут же спустился и направился к «Мерседесу». Я вышла вслед за ним, не в силах вымолвить ни слова от удивления. Пока он открывал дверцу и, наклонившись, забрасывал сумку на сиденье, мне казалось, что он вообще не замечает меня, но он выпрямился и сказал:

– Послушай, Клэр, мне ужасно неприятно, что так вышло, но я все обязательно тебе объясню, когда вернусь.

Глаза его сузились от гнева, я никогда не видела его таким прежде.


К концу следующего дня после внезапного отъезда Макса, мои нервы были напряжены до предела. Я ужасно старалась хоть в чем-то разобраться. Макс откуда-то знал Жозефину, и это заставило его ринуться в Ниццу. Больше я так ни до чего и не додумалась. Меня безумно беспокоило, что он так зол, но теперь я сама начала сердиться на него за то, что он оставил меня в неведении.

Неожиданно мне показалось, что кто-то скребется в окно мастерской, и я чуть не вскрикнула от испуга. Крепко сцепив руки, я уговаривала себя, что мне мерещатся страхи там, где их нет, но все же сердце у меня ушло в пятки. Я поднялась и дрожа подошла к окну.

– Мадемуазель... – донесся до меня едва слышный голос Гастона.

– Гастон! – я распахнула окно настежь.

– Ох, мадемуазель, – едва выговорил он, залезая, и, оказавшись в комнате, бросился ко мне в объятия. Я не выпускала его несколько мгновений, затем немного отодвинула от себя и пристально всмотрелась в его лицо.

– Гастон, что стряслось? – вид у него был ужасный, темные круги залегли под глазами, а кожа казалась восковой.

Он молча мотал головой, и только крупные слезы капали из огромных глаз.

– Малыш, ты удрал?

Он кивнул.

– Пойдем на кухню, выпьем горячего какао, и ты мне все расскажешь.

– Вы одна, мадемуазель? – с опаской спросил Гастон.

– Да, как всегда, а что собственно? И почему ты не захотел войти в дверь?

– Я все объясню. А можно мне какао и чего-нибудь поесть? Я страшно голодный и устал.

Он говорил по-французски, что тоже являлось доказательством того, что он по-настоящему измучен. Я ответила ему на его языке.

– Я сделаю тебе омлет, и ты будешь рассказывать и есть.

Он только кивнул и пошел за мной, не выпуская моей руки. Я быстро принялась за дело, а Гастон уселся напротив и молча смотрел на меня. Видимо, его успокаивали мои размеренные движения. Я болтала с ним, рассказывала о том, как я о нем беспокоилась, и о том, как рада, что он вернулся, уговаривая больше ни о чем не волноваться. Он ничего мне не отвечал. Что бы с ним ни случилось, но он был явно ужасно огорчен, и ему нужно было время, чтобы прийти в себя.

Омлет с толстым куском ветчины и большой ломоть хлеба, с помощью которого он помогал себе уничтожать все это, помогли ему восстановить силы, и он стал менее бледным. Бормоча слова благодарности, Гастон допил свое какао, и я, сделав ему вторую чашку, усадила его на диван.

– А теперь, малыш, расскажи мне все с самого начала.

Было похоже, что я открыла шлюзы, и на меня хлынул поток. Тетя, которая приехала, чтобы увезти его подальше от меня, его протест, потом долгое путешествие в машине на юго-восток. Он сказал, что в Ницце его заставили сидеть почти все время взаперти и что он собирался добыть денег, чтобы удрать, но прошлой ночью был вынужден убежать, ничего не дожидаясь.

– Потому что понимаете, мадемуазель, я ужасно перепугался, просто ужасно... Я такое увидел и услышал...

– Чего же ты испугался? – спросила я, начиная что-то подозревать.

– Я спал, но меня разбудил крик, и я услышал мужской голос. Мне показалось, что я его знаю, я пошел вниз и стал слушать из-за двери. Слышно было не очень хорошо, но я смотрел в замочную скважину.

– И о чем они говорили, Гастон? – впервые я не могла его отругать за то, что он подслушивал.

– Они говорили по-английски, мадемуазель. Я даже не знал, что тетя знает английский. Но это точно.

– Да, да. Так что же заставило тебя удрать среди ночи?

– Они дрались. Вообще-то я почти ничего не понял. Тетя Жозефина сказала, что она сделала то, что надо, что она знала, что собирается сделать он, и что ей бы тогда не поздоровилось. А он ответил, что она совершенно права, и что если она думает, что земля может сейчас носить их обоих, то ошибается. Что это значит, а, мадемуазель?

Я нахмурилась.

– Только то, что они должны быть друг от друга подальше. Продолжай.

– Он закричал, что хватит того, что она уже выиграла от своего вранья, и что он не допустит, чтобы через столько лет все вылезло наружу. И еще сказал, чтобы она даже не пыталась скрыться, и чтобы знала, что он ее все равно разыщет. А потом они стали спорить насчет других людей и денег. Это все я не очень хорошо разобрал. Я думаю, он ругался. Но я не понял, мадемуазель!

– Я тоже не понимаю, малыш, – ответила я, стараясь казаться спокойной, хотя чувствовала, что кровь стынет в моих жилах. Меньше всего Гастону сейчас нужна была женская истерика. – Вспомни все-все, что помнишь, и, может быть, мы вдвоем сумеем разобраться. Все, Гастон, понимаешь? – торопливо добавила я.

– Ну, она ответила, что если бы только могла, то сообщила бы про него в полицию, и если он еще что-нибудь попробует сделать, то сообщит, пусть даже ей придется рассказать про то, что она тоже участвовала. А потом он сказал, что убийство, так он и сказал, мадемуазель, что убийство совершить легче, чем многие думают, и что, если она не глупая, то лучше ей его послушаться. А она сказала, что он, наверное, ненормальный, если хочет решиться на такое, и что на этот раз он точно окажется на веревке, где ему и место. И еще она сказала, что ей положена ее доля – я правильно говорю по-английски? Я точно не знаю.

– Да, Гастон, правильно. – Мне казалось, что вокруг меня все рухнуло в одно мгновенье.

– Что ей положена ее доля, если он не хочет, чтобы она пошла в полицию. А он ответил, что давным-давно с ней расплатился, и что лучше умрет, чем даст ей еще хоть один пенс, и что он не позволит ей ему мешать. А потом он сказал, что увезет меня, мадемуазель! Тетя ответила, что я для него никто, а он не согласился и сказал, что она не должна была меня забирать, потому что так только хуже, и что это глупейшая ошибка и что он бы никогда не узнал, если бы не картина. А она сказала, что даже не подозревала о ней. Потом она начала плакать и повторять, что я принадлежу ей, и что он не может меня у нее отнять, иначе она вправду позвонит в полицию. Они кричали друг другу просто жуткие слова, и он очень сильно ее ударил...

Голос Гастона дрогнул, и он жалобно всхлипнул.

– И что потом, малыш? – осторожно спросила я.

– Не знаю, мадемуазель. Я не удержался на ногах и шлепнулся возле двери. Получился ужасный грохот, и он снова выругался. Наверное, он понял, вот я и дунул из дому. Не знаю, видел ли он меня или нет.

– И что же ты сделал дальше? – спросила я, уже почти не слыша его.

– Побежал на железнодорожную станцию. У меня не было денег, понимаете, и я пошел к начальнику. Я объяснил, что ехал на поезде с мамой и пошел искать туалет, но с моей стороны оказалось занято и пришлось идти в другую. А в Марселе поезд поделили, и я попал в неправильную часть, ту, которую отправили в Ниццу, и у меня нет билета и багажа, а мою маму увезла другая половина. Ну он и дал мне обратный билет, потому что он решил, что я храбрый и смогу сам найти маму, если доеду. А я правда храбрый, да?

– Да, Гастон, конечно. Даже очень. И очень изобретательный, раз придумал такую историю.

– А потом я подошел со своим билетом к другому окошку и поменял на такой, с которым я мог ехать в нашу сторону, докуда хватало денег. Мне пришлось подождать утреннего поезда, а потом я останавливал проходящие машины, пока не добрался сюда. Мадемуазель, что нам теперь делать?

Он с полным доверием возлагал на меня всю ответственность, а я сама чувствовала себя совершенно больной и растерянной.

– Честно говоря, не знаю. Скажи мне еще вот что, Гастон, – я из последних сил молилась, чтобы мое подозрение не подтвердилось. – А ты разглядел этого мужчину? Ты знаешь, кто это?

– Но я думал, вы сами поняли, мадемуазель! Это был месье Макс.

– Гастон, – еле выговорила я, – ты точно не ошибся?

– Ну да, мадемуазель, точно. Правда, я видел его в замочную скважину, но я его узнал. И потом тетя называла его по фамилии.

– Я понимаю. – От волнения я почти не могла думать. Мне казалось, что Гастон обращается ко мне откуда-то издалека.

– Почему, мадемуазель, почему он говорил так странно с моей тетей Жозефиной?

– Не знаю, Гастон, правда, не знаю. Но зато он сейчас уже знает, что ты сбежал, и наверняка заподозрит, что ты придешь прямо сюда.

– Он, конечно, ужасно разозлился, что я все слышал.

– Да, я тоже так думаю.

– Но я ведь правильно поступил, да, мадемуазель? Я жутко перепугался и думал, что попаду в беду.

– Да, малыш, ты правильно поступил.

– 3начит, он приезжал в Сен-Виктор, чтобы найти мою тетю?

– Если бы только знать... – я тяжело вздохнула. – Нам бы с тобой было хоть чуточку легче. Думаю, приехал он все же ко мне, а остальное вышло случайно. Весь вопрос, какое отношение твоя тетя имеет к Максу. Он ничего не говорил, пока два дня назад не увидел картину, которую я писала. Вот тут-то он и уехал в Ниццу.

– Но зачем он хотел забрать меня, мадемуазель? Я же ему никто, зачем я ему понадобился?

– Да, но ты много значишь для меня, и он знал, что я очень без тебя скучаю. Я должна поговорить с твоими родителями, Гастон. Ты останешься здесь, пока я не вернусь.

9

Я тебя не оставлю.

Антуан де Сент-Экзюneри

Я как следует устроила Гастона, еще раз заверив его, что скоро вернусь. Он не хотел оставаться, но я не могла рисковать, боясь снова поставить его под удар, потому что поведение его родителей во всей этой истории по-прежнему оставалось для меня загадкой. Я поехала прямо к ним.

– Мадемуазель? – дверь мне открыла мадам Клабортин. Ее круглое лицо опухло от слез, и даже стекла очков не скрывали воспаленных глаз. Я поняла, что она знает об исчезновении Гастона.

– Мадам, простите, что беспокою вас так поздно, но у меня для вас хорошая новость.

– Хорошая? – переспросила она, хлюпая носом.

– Да. Гастон у меня.

– Ох, спасибо, что сказали, – поблагодарила она и поднесла к носу платок. – Слава Богу, а то я ужасно волновалась.

Муж подошел к ней и обнял за плечи.

– Вы должны простить мою жену, мадемуазель, у нас в семье большое горе.

Страх захлестнул меня ледяной волной.

– О, я сочувствую, но что...

– Мне послышалось, вы говорили, что Гастон вернулся?

– Да. Он убежал из Ниццы. Он у меня. Месье, он страшно расстроен, и только поэтому он не пришел сразу домой.

– Зайдите, пожалуйста, мадемуазель. Не годится нам толковать обо всем этом вот так, в дверях.

Я вошла вслед за ними в их grапd piece, не слишком красивую, но очень чистую комнату. Месье выдвинул для меня из-за неполированного соснового стола стул с тяжелой толстой спинкой, и я села, плохо соображая, что делаю. Затем он усадил жену.

– Простите, что я снова вмешиваюсь, но я подумала, что вы будете рады узнать, где Гастон. Наверное, его тетя вам звонила и беспокоилась. Я понимаю, это очень нехорошо, что он не слушается, но...

Месье Клабортин резко оборвал меня:

– Его тетя умерла, мадемуазель.

У меня закружилась голова, я ощутила во рту горечь.

– Ж-жозефина... у-умерла?

Месье Клабортин кивнул.

– Ее нашли сегодня в ее квартире. Мы сами только узнали. Позвонили из полиции. Из Ниццы.

– Да, – произнесла я растерянно, – а... как она умерла?

– Сломала позвоночник. Вчера вечером оступилась и упала с лестницы. А Гастон, что, видел? Он, может, потому убежал?

Я не могла говорить, и только отдаленно, как сквозь стену, до меня доносились всхлипыванья мадам.

– 3начит, он видел? – не унимался месье.

– Нет, – я с трудом сглотнула слюну, из всех сил стараясь взять себя в руки. – Нет. Он не знает.

Месье Клабортин потер лоб.

– И то хорошо. Не дай Бог ребенку увидеть такое.

– А как... как это выяснилось?

– Полицейские сообщили, что ее сегодня днем нашел месье Лейтон.

Я обмерла.

– Что?

– Мы тоже ужасно удивились, но, знаете, он, оказывается, страшно беспокоился, где Гастон. Я позвоню сказать...

– Нет! – Я вскочила на ноги. – Нет. Прошу вас – подождите. Я вам еще не все сказала.

– Мадемуазель, – медленно произнес месье Клабортин, – я ничего не понимаю.

– Я тоже, месье. Но думаю, может быть, вы и ваша жена поможете разобраться. Гастон вчера подслушал разговор, который очень его огорчил. Потому он и убежал. У Жозефины был мужчина, и они ссорились. Гастон мало что понял, но речь шла о ее прошлом, и о том, что она когда-то солгала этому человеку. Быть может, вы что-то знаете, ну хоть приблизительно?

– Моп Dieп!– Мадам побледнела и схватила мужа за руку.

Я внимательно за ними наблюдала. Видимо, им была известна правда.

Месье Клабортин, облизав губы, спросил:

– А что еще он услышал, мадемуазель?

– Ничего, что бы могло хоть что-то прояснить. Я думала, это удастся вам. Возможно, все это и не имело отношения к тому, что случилось потом. Но Гастон сказал мне, что они оба кричали, и что мужчина был очень зол.

В комнате стало совсем тихо, тишина была до того плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Наконец, я услышала, как месье шумно вздохнул, но мадам не дала ему заговорить.

– Нет, Жан-Пьер! – голосу нее стал визгливым и тонким.

Муж сурово посмотрел на нее.

– Мадемуазель Вентворт должна знать, Фредерика.

– Но Жозефина... она не хотела!

В это мгновенье я, вероятно, так крепко сжала руки, что позже заметила на тыльных сторонах своих ладоней глубокие следы ногтей.

Месье Клабортин снова вздохнул.

– Мы должны успокоить мадемуазель Вентворт. – Он посмотрел на меня. – Это секрет, которого мы много лет не раскрывали. Мы никогда не думали, что все выплывет наружу.

– Прошу вас, вы можете мне доверять. – Я знаю. Гастон не наш ребенок, мадемуазель.

– Что? – вот уж этого я никак не ожидала. – Его матерью была Жозефина.

– Жозефина была матерью Гастона?

– Да, мадемуазель. Она была молодая, глупая и одинокая, уехала в Англию, и мы несколько лет ничего о ней не слышали, пока с ней не стряслось беды. У нас своих детей не было, и мы решили взять Гастона, когда она поняла, что не сможет сама его вырастить. Мы как раз переезжали в Сен-Виктор, и никто бы все равно не узнал. Гастон был еще слишком маленький, чтобы помнить.

– Это был ужасный позор для моей сестры – родить ребенка без мужа, – прошептала мадам. – Она посылала нам деньги каждый месяц и приезжала, когда могла. У нее в Ницце был свой магазин одежды, понимаете, и ей было не просто выбраться. Но она любила Гастона.

– Да, конечно. Но месье... может быть, Жозефина все же говорила, кто был отцом ребенка?

– Сначала нет, – ответил он безразлично, – да никто и не спрашивал. Она осталась одна, вот и все, и вернулась домой. Разве будешь расспрашивать, если человек в беде?

– Да. – В голове у меня была сплошная каша. Все мои домыслы оказались пустыми. Но месье снова меня удивил.

– Не так давно Жозефина начала беспокоиться, и мы узнали кое-что новое. Она сказала, что забрала ребенка и уехала, когда отец, – его звали Джон Эдисон, стал ей угрожать. Он не собирался на ней жениться, понимаете, но очень хотел отобрать у нее мальчика. Так что она удрала, не сказав ему, куда едет. И она боялась, что он с ней что-нибудь сделает, если найдет.

– Думаешь, это он, Жан-Пьер?

– А кому еще? Понимаете, мадемуазель, она перепугалась, когда вы нарисовали Гастона. Она думала, он увидит портрет и узнает мальчика. До нее дошло, что у вас выставка в Англии и что вы рисовали нашу деревню и Гастона. Вот она и решила, что он может приехать и забрать парнишку.

– Да, да. Понимаю. – И все же это была сплошная бессмыслица. Что-то здесь по-прежнему отдавало враньем. Жозефина не сказала им, что была замешана в краже. И они пришли к выводу, который напрашивался сам собой, – отец Гастона приедет и заберет его. Впрочем, он действительно вполне мог так поступить, и мне было лучше не разубеждать их, пока я не смогу сама во всем разобраться. Но было и более срочное дело. – Гастон сказал, что тот человек хотел забрать его с собой, ну, когда он убежал. Он подумал, что этот кажется, вы сказали Джон Эдисон? Он думает, Эдисон понял, что он подслушивал. Тут все не так просто. Эдисон, возможно, будет продолжать искать своего сына. Он вполне может узнать, где вы живете. Судя по всему, он не особенно приятная личность, и будет ужасно, если он официально заявит свои права на Гастона, теперь, когда Жозефина умерла.

– Но мадемуазель, – в отчаянье обратилась ко мне мадам Клабортин, – что же мы-то можем сделать?

– Я думаю, Гастону лучше всего уехать на некоторое время, пока все не уладится.

– Да... это имело бы смысл. Но куда же он может поехать, мадемуазель? У нас больше никого нет...

– Я заберу его, заберу с собой в Англию. Отцу не придет в голову искать его там.

– Ой, мадемуазель, вы столько делаете для нашего Гастона!

– Я думаю, он с удовольствием со мной поедет, а я буду только рада.

– Вы так добры, – мадам зажала мою руку между своими пухлыми ладонями. – С ним иногда не просто, но вас он очень любит. Мы никогда не хотели, чтобы вы решили, что мы плохо к вам относимся. Но вы должны понять, что нам ничего не оставалось, мы не имели права голоса.

– Да, я прекрасно понимаю. Я просто огорчалась, что он не может заниматься. Я вам уже говорила, что он необычайно талантлив.

– А этот месье Лейтон? – спросил месье Клабортин.

– Месье Лейтон? – растерянно повторила я. – А что?

– Вы говорили, он критик? Он что, поехал к Жозефине из-за Гастона?

– А, вы об этом, ну да. Он поехал поговорить с ней о... о Гастоне. Он, знаете, очень известный человек и считает, что можно попробовать как-то организовать обучение Гастона в художественной школе, может быть, получить стипендию. Очень важно, что мальчик начал учиться рано. Месье Лейтон с моих слов понял, что по-настоящему возражала против этого одна Жозефина. – Я лукавила и знала об этом, но была готова на все, лишь бы выгородить Макса – по крайней мере, сейчас. Несмотря на веские улики, я не могла найти в себе мужества выдать Макса полиции. По крайней мере, пока.

– Ну да, – кивнул месье, – мы так и подумали. Что ж, теперь, когда бедняжки Жозефины нету, может быть, это и получится. Мы-то понимаем, что Гастону тут не очень хорошо и что он достоин большего, чем мы можем ему дать. Но сейчас нас волнует и другое. Мадемуазель, как вам кажется, а могло быть, что это не несчастный случай?

– Честно говоря, не знаю. Если полиция не нашла никаких доказательств и никого не подозревает, то почему мы должны сомневаться? Возможно, Жозефину так огорчил разговор, что она проявила неосторожность. Но я вот что хотела сказать вам, месье. Если Гастона действительно необходимо защитить от его отца, то никто не должен знать, где он. Никто, понимаете? Даже месье Лейтон.

– И полиция?

– Вы можете сообщить им все, что услышали от меня, что Гастон убежал, пока еще ничего не случилось, а вернулся домой только что и ни о чем не подозревает. Ну а говорить ли, что Эдисон его отец – решать вам. Собственно все может остаться по-старому и секрета Жозефины никто не узнает. Если кто-то спросит, где Гастон, вы можете сказать, что он уехал со мной на специальные занятия.

– Да, – согласился месье Клабортин, начиная понимать.

– Значит договорились. Я обещаю давать вам знать обо всем.

Я быстро записала адрес, не веря, что они дали согласие, и, благословляя Джона Эдисона, поторопилась назад к Гастону, прихватив наспех уложенный чемодан с его вещами.

Как ни странно, я обнаружила, что он крепко спит, свернувшись калачиком на перине, словно птенчик в уютном гнездышке. Я не была уверена, что он вообще спал прошлой ночью, и присела рядом с ним, потому что мне было жаль его будить, и к тому же надо было самой успокоиться.

Я закрыла лицо руками, чувствуя, что слезы начинают жечь мне глаза. Но у меня было мало времени. Придется поплакать потом, когда Гастон будет в безопасности. Вполне возможно, что он, сам того не подозревая, стал свидетелем убийства, и не дай Бог ему из-за этого пострадать.

Я понимала, что веду себя непоследовательно. Я скрыла то, что произошло между Жозефиной и Максом, и я же увозила Гастона от опасности, причем тоже исходящей от Макса. Моя совесть играла со мной в ужасную игру, но я сейчас плохо соображала и не собиралась выдавать Макса до тех пор, пока ко мне не вернется способность трезво мыслить, независимо от того, прав он или виноват.

Гастон, слегка потянувшись, устроился поудобнее под одеялом, а я пошла к маленькому чердачному окошку, посмотрела сквозь него на холодные, голубоватые звезды, все пытаясь выстроить в стройный ряд те события, что произошли в последние дни, но у меня ничего не получалось.

Я осторожно поцеловала Гастона, чтобы разбудить его.

– Мадемуазель? – он моргнул и сразу сел.

– Послушай внимательно, малыш. Я поговорила с твоими родителями и все им объяснила.

– И что они сказали, мадемуазель? Мне не надо возвращаться к себе?

– Нет. Они все поняли, и мы договорились, что будет неплохо, если ты ненадолго уедешь со мной.

– Уеду? Но куда, мадемуазель? – он протер глаза.

– Я хочу взять тебя с собой в Англию. Я думаю, будет лучше, если какое-то время мы не будем видеться с Максом, во всяком случае, пока я не узнаю, какое он имеет отношение ко всей этой истории.

– В Англию? – Гастон теперь окончательно проснулся. – Ох, мадемуазель, как здорово! Я побаивался, что месье вернется. Я знаю, я не должен был подслушивать, а потом я удрал, и он, наверное, понял, что я все слышал.

– Я знаю, Гастон, но ты больше не беспокойся. А теперь поторопись. Нам лучше уехать поскорей. Я только соберу кое-что, захвачу немного еды, и мы поедем.

– Спасибо, мадемуазель. Я так и знал, что вы меня спасете.


Даже теперь дорогу в Англию я вижу сквозь туман. Это было подсознательное стремление поскорее очутиться как можно дальше от Макса. Остаток ночи Гастон проспал на заднем сиденье, а я останавливалась только для того, чтобы заправиться. В серые предрассветные часы мы миновали Париж, очень быстро добрались до Кале, и на пароме, к счастью, нашлось место для машины. Я немного вздремнула, пока мы переправлялись, и, когда открыла глаза в Дувре, мне показалось, что они полны песка, но надо было ехать дальше. Гастон пересел ко мне вперед и почти не разговаривал. Время от времени, увидав за окном что-то, что его интересовало, он задавал вопросы, но больше ни разу не спросил, почему мы с такой скоростью несемся по шоссе. Мы снова говорили по-английски, и это был хороший признак, – видимо, Гастон окончательно пришел в себя.

Как назло, почти возле самого Лондона я проколола колесо, но мне удалось быстро сменить покрышку, и к двум часам дня, проехав Стэмфорд, я свернула на длинную подъездную дорожку, которая вела к Вудбридж-Мэнор, уповая на то, что Пег будет дома.

К счастью, так и оказалось. Она подрезала розовый куст перед домом и, заслышав шум приближающейся машины, выпрямилась, уронила ножницы и изумленно посмотрела на нас.

– Клэр! Господи, что такое...

Она не договорила, увидев, что из машины вылез измученный и очень бледный Гастон, и, как всегда, мгновенно сориентировалась.

– Входите-ка побыстрей. Поговорим в доме, у вас обоих усталый вид.

– Спасибо, Пег. А это, кстати, Гастон. Гастон – моя сестра, мадам Гамильтон.

– Здравствуй, Гастон. Рада тебя видеть, – она приветливо улыбнулась ему.

– Bonjour, мадам, – произнес Гастон, вежливо пожимая ей руку, а затем снова крепко цепляясь за мою.

Пег накормила нас сандвичами, не задавая лишних вопросов, и сказала Гастону, что она счастлива наконец познакомиться с ним и что мы молодцы, что выбрались их навестить. Я стала уговаривать мальчика поспать, и, судя по тому, что он не очень возражал, ему это было необходимо. Я посидела возле него, пока он засыпал, и затем снова спустилась в кухню.

– Садись, Клэр. – Пег пододвинула мне стул. – Ребята вернутся только к ужину, так что нам никто не помешает. Рассказывай, что случилось.

У меня было достаточно времени все обдумать, пока мы ехали, и я выложила ей все, начиная с моего последнего посещения Джорджа и разговора с Клабортинами. Я решила не скрывать от нее ничего, что касалось и моих отношений с Максом, и теперь Пег знала столько же, сколько я сама.

– Я рассказала тебе все. Остается только вместе заполнить белые пятна.

– Клэр, какой ужас. Значит, если я правильно понимаю, Макс все же убил Дэвида Бэнкрофта, скрыл Рембрандта, и во все это неведомо как оказалась замешана Жозефина?

– Вероятно, да. Это единственный вывод, который можно сделать из того, что слышал Гастон.

– А как насчет этого Эдисона? Тебе не кажется, что он ни при чем? Его, по-моему, было просто удобно сюда приплести.

– Я понимаю. Бедняга, возможно, сидит себе в Англии и ни о чем не подозревает. Могу себе представить, что с ним будет, если Клабортины вдруг решат привлечь его к ответственности.

Пег помолчала, лицо ее стало очень серьезным, и она сказала:

– Прости меня, Клэр, но я должна тебя об этом спросить. Ты скрываешь Макса от полиции?

– Скрываю? Нет, конечно нет! – Я почувствовала, что краснею, и опустила глаза.

– В таком случае, почему тебя радует, что ты узнала, кто настоящий отец Гастона? Ты полагаешь, что таким образом обеспечиваешь Максу отличное алиби?

– Ой, Пег, послушай, мы же не знаем наверняка, что Жозефину убил Макс. Полиция считает, что это несчастный случай.

– Я понимаю. Нам неизвестно, что именно Макс свернул ей шею, хотя Гастон и слышал, как он ей угрожал, и видел, как он чуть дух из нее не вытряхнул!

Я тяжело вздохнула.

– Ну ладно, допустим, я все это знаю, и это просто ужасно, но я слишком хорошо знаю Макса. Он вполне мог выйти из себя, но я ни за что не поверю, что он способен убить! Не верю, и все тут!

– Клэр, – тихо сказала Пег, – Жозефина умерла.

– Знаю, – ответила я.

– Ладно, давай оставим в покое Макса и попробуем еще раз как следует во всем разобраться. Слушай, помоги-ка мне почистить картошку. Сегодня у моей помощницы выходной, и мне пора готовить ужин. – Она протянула мне маленький острый ножичек, и мы, встав рядом у раковины, приступили к делу. Почему-то, когда наши руки принялись за работу, разговаривать стало легче.

– Жозефина, как мне кажется, много знала, – начала я, разрезая очищенную картофелину на четвертинки и опуская их в холодную воду.

– Во всяком случае достаточно, чтобы ее в конце концов убили, – суховато заметила Пег. – Думаю, мы вполне можем предположить, что она в то время была в Англии и ее что-то связывало с Максом.

– Вообще... мне приходило в голову, что они могли быть любовниками, и потому она знала так много, – мне ужасно неприятно просто произнести эту фразу вслух.

Пег, напротив, вовсе не казалась смущенной.

– Вполне вероятно, особенно если она как раз тогда выпутывалась из своей истории с Эдисоном. Ведь ты говорила, что она упоминала о своей доле. Предположим, они действовали на пару, инсценируя исчезновение картины. Что бы там ни было, он должен был как следует с ней расплатиться. Не исключено, что Бэнкрофту все стало известно, и он принялся шантажировать Макса. Макс убил его, возможно, при содействии Жозефины, а может, и без нее.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16