Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Очертя голову, в 1982-й

ModernLib.Net / Карлов Борис / Очертя голову, в 1982-й - Чтение (стр. 13)
Автор: Карлов Борис
Жанр:

 

 


      Змий вышел из-за стола и с приветливым выражением лица двинулся навстречу приятелю. Обнял, взял его за локоть и подвёл к чайному столику, который быстро накрывали девушки в крахмальных чепчиках. Змий налил по рюмочке коньяка, они выпили и стали прихлёбывать чаёк. Поговорили о том о сём.
      — Жить бы да других забот не знать, — вздохнул Змий, предлагая тем самым переходить к делу.
      Архаров опустил голову.
      — Тяжело стало, — заговорил он и показал руки: — Вот, посмотри, ходуном ходят… Нервы никуда.
      — А кому легко? — произнёс Змий единственную заготовленную заранее фразу. — Что ты мне руки свои суёшь. А если я начну жаловаться? К кому мне идти, если я начну жаловаться?…
      — Отпусти меня, Владилен. Пусти на пенсию.
      — А хрен тебе в грызло, а не пенсию. Смену, смену давай, смена ещё не выросла! Воспитывать надо, Степаныч, воспитывать, а не водку трескать! Ты что же думаешь, будешь на даче, накрыв морду газетой, кемарить? Тебе пожить хочется… А мне не хочется?! — выкрикнул Змий и шарахнул об стол фарфоровую чашку.
      Остатки чая расплескались на лицо и мундир Архарова, но он не посмел поднять руку и утереться.
      — Извините, — пробормотал он, опустив глаза. — Извините меня, товарищ генералиссимус. Это была ошибка. Непозволительная слабость. Разрешите приступить к своим обязанностям.
      Президент разлил и жестом приказал выпить.
      — Завтра Политбюро. Карклин чем-то хочет удивить. Постарайся быть в форме.
      — Слово офицера.
      — Ну, давай… — Змий протянул руку для прощания, но внезапно привлёк звякнувшего орденами Архарова к себе, прижал к груди, хлопнул по спине и оттолкнул. — Иди.
      Смахивая на ходу слезу, маршал удалился из кабинета.
      — Слышал? — обратился Змий к появившемуся из своего укрытия Рубцову. — Пожить хочет, сволочь. Может, правда, в расход его, как ты думаешь?
      — Не стоит пока, Владилен Казимирович. Вы с ним хорошо поговорили.
      Змий развернул бумажку с порошком, высыпал в глотку и запил минеральной.
      — Вот так, Лёха. Каждый такой разговор — день жизни.
      Рубцов понимающе склонил голову.
      — Ты вот что. К завтрашнему дню подготовь поручения этой компании. Пускай Архаров выносит Ленина из Мавзолея. Это ему будет урок. Коренному поручи новый текст присяги и новую символику. С Коршуновым у меня есть о чём пошептаться. Карклина сначала послушаем.
      Рубцов прекрасно всё понял и, получив разрешение, удалился.

Политбюро. Четверг, 25 августа 71 года Н. Э. (1988 Р. Х.)

Девять дней до конца света

      В назначенное время все пятеро членов Политбюро съехались в благоустроенный, даже с излишней роскошью, сталинский бункер. Он был не первым и не вторым, а потому назывался «Москва — 4». Золото и красное дерево, ковры, хрустальные люстры, античная живопись и скульптура составляли интерьер, единственным зримым недостатком которого были чересчур низкие потолки.
      Вокруг овального стола расселись:
      — Президент СССР генералиссимус Змий Владилен Казимирович и его референт Рубцов;
      — министр иностранных дел и глава внешней разведки маршал Архаров Семён Степанович;
      — министр обороны маршал Коренной Фёдор Иванович;
      — министр внутренних дел, председатель НКВД СССР маршал Коршунов Феликс Петрович;
      — министр экономики, глава военно-промышленного комплекса (ВПК) Карклин Бруно Вольфович.
      Президент приказал Карклину говорить.
      — В прошлом году из моей главной лаборатории пропал ведущий специалист по разработке «луча смерти» Альтшуллер Михаил Оттович…
      — Вы докладывали, что он погиб во время взрыва реактивов, — заметил Коршунов, — а теперь утверждаете, что он пропал. У нас, в русском языке, это не совсем одинаковые понятия.
      — Я знаю русский язык не хуже вас. Да, был взрыв. И пожар. Но там не было Альтшуллера.
      — Какое всем нам до этого дело? — сказал Змий.
      — Я объясню. Вот, посмотрите. Вот фото из личного дела лаборанта Кочетова, принятого на работу за месяц до происшествия… А это фото из личного дела капитана НКВД Стоянова, подчинённого Феликсу Петровичу…
      Змий взглянул на фотографии одного лица, затем поднял глаза на Коршунова.
      — Всё объясняется просто, — торопливо заговорил Коршунов. — Капитана Стоянова я устроил в лабораторию для охраны изобретателя. Товарищ Карклин недооценивает возможности врага, что и продемонстрировал в очередной раз на примере этого трагического происшествия.
      Змий посмотрел на Карклина:
      — Если у вас труп его человека, то где ваш человек? А что если изобретатель находится в руках врага?
      Карклин испугался:
      — Такое маловероятно, Владилен Казимирович. За год он должен был себя как-нибудь проявить, но в военной доктрине Пентагона не произошло изменений.
      — Смотрите как бы в моей доктрине по отношению лично к вам, Бруно Вольфович, не произошло каких-нибудь изменений. Как продвигается разработка ОС?
      «Оружием Сдерживания», которое Президент и Рубцов договорились называть Бомбой, в теории был взрыв с непредсказуемой цепной реакцией. То есть, такой реакцией, которая может не остановиться до тех пор, пока не сожрёт всю материю во Вселенной. Президент не очень хорошо это понимал и настаивал на экспериментах — крошечных взрывах «под микроскопом» в лабораторных условиях. Карклин, как мог, саботировал программу, решив не допустить проведения эксперимента любой ценой.
      — Нащупываем, Владилен Казимирович, — ответил он осторожно. — Но я собирался доложить вам об успехах. — Карклин поднялся и повысил голос. — Приглашаю всех вас на ближний полигон для демонстрации психодислептического манипулятора. Излучателя, который заставит врага обратить против себя своё собственное оружие!
      — Поясните, что именно вы намерены нам показать.
      — Да, да, конечно… — Карклин потёр костлявые руки. — Суть демонстрации в следующем. В небольшой ограждённый участок земли мы поместим опытную группу. Людей различного социального статуса, пола и возраста. Разумеется, приговорённых к смертной казни. Направленный излучатель посылает разного рода команды, суть которых — безоговорочное послушание. Наша задача показать, что абсолютное послушание не имеет предела.
      — Не имеет предела? Как это понимать?
      — Это понимать так, Владилен Казимирович, что по команде оператора любящая мать перегрызёт горло своему собственному ребёнку.
      — Какой ужас.
      — Мы можем показать облегчённую программу.
      — Не надо, пусть нам продемонстрируют полный спектр возможностей. Как вы полагаете, Карклин, сколько времени займёт разработка карманной модели такого прибора?
      — Хм… Думаю, что не менее полугода.
      — Хорошо, послезавтра в десять — на ближнем полигоне. Теперь к другим вопросам…
      Отпустив сообщников, Змий остался наедине с Коршуновым.
      — Где Альтшуллер? — произнёс он после паузы, не предвещавшей ничего хорошего.
      — Странно, что вы так легко на это купились… Поверили Карклину только потому, что он первый тявкнул в мою сторону. Но кто больше всех шумит по поводу пропажи? Разве не сам вор первым начинает хлопотать и возмущаться, наивно полагая, что таким образом отводит от себя подозрения? Само существование Альтшуллера, непредсказуемого изобретателя, служило угрозой его мечте о спокойной старости. Заметьте, как легко внедрился мой человек, этот несчастный погибший лаборант, в систему ВПК. Не выйдет ли так, что Оружием Сдерживания раньше нас завладеет какая-нибудь религиозная секта или исламские фанатики?…
      — Чёрт! Что же делать?
      — Заставьте Карклина подчиняться мне.
      — Он не пойдёт на это.
      — Даже под страхом смерти?
      — Сбежит, извернётся, исчезнет, провалится в дыру, растворится в воздухе.
      — Если он не желает подчиняться сознательно, нужно внушить ему такую потребность.
      — «Маяк»?
      — Работа близится к концу, Владилен Казимирович.
      — Ага…
      — В отделе очень талантливые молодые ребята. Думаю, что уже через неделю в эфир можно будет пустить первую установку.
      — Что же это будет за установка?
      — «Я люблю своего Президента и беспрекословно подчиняюсь своему вышестоящему начальству».
      Змий улыбнулся:
      — Карклин.
      — Мы сумеем внушить ему любовь к нашему Президенту.
      — И послушание…
      — И страх…
      Ужинали они вместе. Потом в Кремль привезли артистов, которые пели и плясали, а Змий тоже плясал и брызгался шампанским, которое нарочно встряхивал и зажимал большим пальцем. Только под утро Коршунов смог заснуть в своём просторном бронированном вагоне на пути к Петрограду. Пуск системы «Маяк» назначили на третье сентября.

ГЛАВА ВТОРАЯ
Котов и Петрушка

Четыре года и сто один день до конца света

      25 мая 1984 года Дима Котов вернулся в Ленинград с очередных гастролей. Ещё в ноябре, под шумок государственного переворота, он пропихнул ансамбль в филармонию. Помогли отзывы о высоком идейно-политическом уровне коллектива в корейской печати и старания Лены Чебриковой. Теперь ребята имели от шести до двенадцати рублей за выход и официальный статус. Зима пролетела незаметно. Вечером играли концерт, ночь пьянствовали в гостинице, днём отсыпались. Месяц — как один день.
      Вернувшись, он навестил Петрушку. Помянули меня с Верой. Диму подмывало сказать избитое «все там будем». Но в сложившейся ситуации фраза не имела смысла. За истекшие в этом новом мире полтора года он уже не раз по пьяному делу пытался объяснить Петрушке суть происходящего. Но вместо объяснений выходила сбивчивая ахинея — про Иванова, волшебные таблетки, и путешествие во времени.
      «А я?» — спрашивал Петрушка.
      «А ты там остался», — отвечал Котов.
      «Так что же, меня теперь двое?»
      «Нет, того сейчас как бы не существует, потому что там — время остановилось. А в ночь со второго на третье сентября 1988 года всё вернётся к прежнему».
      «А пояснее можно?»
      А пояснее Котов и сам ничего не понимал. Он только знал, что может вернуться в прежний мир до указанной даты. Что произойдёт после полуночного боя часов второго сентября 1988 года он не представлял. И у него в запасе оставалось только четыре года, чтобы понять и на что-то решиться.
      — Правду говорят, что следующий новый год будем отмечать не как 1985-й, а как 68-й? — спросил Котов.
      — Это точно, — подтвердил Петрушка. — Теперь новая эра будет считаться от революции 1917-го года.
      — А ещё какие перемены?
      — Будто сам не видишь.
      — Где ж я могу видеть? Там, в глубинке, вообще как в кино, во время оккупации, — комендатура, патрули, аресты…
      — Тише ты, — Петрушка пугливо оглянулся.
      — Не бойся, мы одни в квартире, — успокоил его Котов.
      — Ничего не значит.
      — В каком смысле?
      — Я, понимаешь ли, в таком месте работаю…
      — В каком месте?
      — В очень секретном месте.
      — Ладно, забыли. А правда что столица будет в Питере?
      — Не знаю… Налей ещё.
      — В секретном отделе не заругают?
      — Завтра выходной, воскресенье.
      — Ну… чтоб земля им пухом.

Котов и Лена Чебрикова

      Дома Котов застал Лену Чебрикову. У неё давно уже был собственный ключ и она вела себя здесь по-хозяйски. Она переодевалась в халат, валялась на кровати, трещала по телефону или пила чай на кухне. Сегодня она сидела в верхней одежде и курила.
      — Ты чего? — спросил Котов, испугавшись.
      — Дима, у тебя крупные неприятности.
      — Уже?…
      — Скоро будут. Тебе известно, что наши войска десантировались в Африке?
      — Когда?
      — Два часа назад. Об этом говорят в новостях, не знаю, где ты ходишь.
      — В Африке?… Это не там, где нашли плутоний?
      — Ляпни где-нибудь, идиот…
      — А что случилось?
      Лена молча кивнула на стол. Там была повестка из военкомата. Котов взял её, побледнел и опустился в кресло.
      — Ладно, не плачь. Я что-нибудь придумаю.
      Дима поднял глаза, полные благодарности и надежды.
      Лена прикурила одну сигарету от другой и перешла к делу.
      — Осенью, когда всё началось, в горкоме провели чистку. Те, кто остались, думали только о своей шкуре. Писали доносы, шли по трупам. Полгода не велось никакой работы, шла борьба за выживание на всех уровнях. Только по этой причине никому не было дела до тебя и твоего рока. Выжили самые ядовитые и неприхотливые.
      — Потехин остался?
      — Потехина больше нет. Вообще больше ничего нет. Есть жизнь, за которую нужно цепляться правдами и неправдами. Нет и никогда не было группы «Обводный канал».
      Котов опустил глаза.
      — Но возможно, будет какой-нибудь другой ансамбль.
      — Какой?
      — Такой, который будет исполнять песни советских композиторов. Такой, который будет называться… ну, хотя бы, «Юность комсомола»… Вот тогда, может быть, заведующая отделом Культуры города… оставит у себя ключи от этой квартиры.
      Котов всё понял.
      — И даже разрешит порвать эту повестку…
      Котов опустился на колени.

Музыка во имя спасения

      На другой день Котов собрал «Обводный канал» и объявил о прекращении существования коллектива. А это уже и так было понятно. Затем он объявил об учреждении нового ансамбля — «Невский факел». Когда суть происходящего начала доходить даже до туповатого Степанова, произошло оживление. Открывшиеся перспективы переворачивали картинку обратно с головы на ноги. Скрытые возможности Лены Чебриковой были хорошо известны. Внезапная перемена участи кружила головы.
      Вскоре из Москвы пришёл перечень песен, «рекомендованных к исполнению». Были среди них старые, любимые ветеранами, и новые, успевшие поступить в Главный репертуарный отдел от молодых авторов. Котов обратил внимание на имя Александра Марусина. Решив над этим на досуге поразмыслить, он предложил коллективу выбрать десяток песен для первой программы.
      Лисовский сразу отметил несколько забытых песен о Сталине композитора Александрова. Каким-то непонятным образом они ему на самом деле очень нравились.
      Кроме того, выбрали «Землянку», «Ночь на рейде» и «Лейся песня на просторе».
      Ещё Котов предложил включить парочку свежих песен от Марусина — для ассортимента.
      Оставалось не ударить в грязь лицом.

Переоценка ценностей

      Две недели репетиций не прошли даром. Художественный совет, принимавший программу, аплодировал «Невскому факелу» стоя. Талантливый Лисовский с перепугу вложил в оркестровку столько труда и вдохновенья, что даже песни, навязшие на зубах ещё отцам и дедам, зазвучали свежо и стильно. Раскрасневшаяся Лена Чебрикова встала первой и аплодировала громче всех. В тот же день документы на «Невский факел» пошли в Москву, а ещё через несколько дней ансамбль получил добро из отдела Культуры ЦК ВЛКСМ. Получив удостоверения Министерства культуры, ребята почувствовали себя неприкасаемыми.
      Котов думал о том, что теперь у него за спиной находится поддержка гигантской государственной машины в совокупности всех её механизмов. И когда это чудовище благоволит к тебе, когда оно тебя защищает, всё идёт гладко как по маслу, даже если отбросить вёсла и расслабиться. Ощущение этой невидимой мощи было приятно, невольно хотелось ей угождать. И какой же мелкой казалась теперь популярность убогого андеграунда — когда их только терпели и могли уничтожить одним щелчком, одним движением бровей… Слон и Моська. Но теперь этот Слон знает его, Моську-Котова, и благоволит к нему. Теперь он может пожаловаться Слону, если какая-нибудь сявка из военкомата или даже из органов тявкнет на него. Он полезен, его узнают и полюбят миллионы…

Недремлющее око

      Этим июльским днём старший лейтенант Кизяк, вернувшись с обеда, обнаружил на своём месте Зубова. Всегда готовый к неприятностям, он остановился в дверях.
      — Собирайтесь, — впервые обратился к нему Зубов на «вы».
      Не то в животе, не то в груди у Александра что-то пророкотало. В следующую секунду он пошатнулся. Зубов поднялся, шагнул к нему, взял за плечи и слегка встряхнул.
      — Ты что! Я же пошутил. Я хотел сказать, что командир назначил тебя начальником отдела. Понимаешь?…
      — А вы?
      — А я теперь первый зам.
      Кизяк схватил своего однокашника за плечи, посмотрел ему в глаза и сказал:
      — Я рад за тебя, Иван.
      Зубов улыбнулся.
      — Я тоже рад за тебя, Александр. Ведь ты теперь начальник отдела.
      — Не посрамлю, обещаю. Слово коммуниста.
      — Поднимись к Ежову, он тебя ждёт, — и, немного помедлив Зубов добавил: — товарищ капитан НКВД…
      Стукнув на радостях кулаком по столу, Кизяк выбежал из кабинета.
      В этот же день Ежов вызвал его к себе.
      — Подойдите ближе. Хорошо. У вас неплохие физические данные. Немного худощавы… Голос поставлен, это важно. Зубы, наверно, острые, а?…
      — Так точно, зубы здоровые, — смущённо улыбнулся Кизяк.
      — Вот тут в вашем деле сказано, что ты продвигался по комсомольской линии… Первый заместитель… А вот тут, совершенно непонятно, — преподаватель физкультуры в интернате для трудновоспитуемых. Как же так?
      Кизяк давно уже научился не краснеть, но щека его заметно подёрнулась.
      — Не сложились личные отношения с дочерью Первого секретаря обкома, товарищ полковник. Счёл более достойным для себя уехать из города.
      «Держится неплохо, — подумал Ежов. — Другой бы на его месте сквозь землю провалился».
      — Пьёте?
      — Никак нет. С момента поступления в органы не пью.
      — Хорошо. Но цвет лица всё-таки выдаёт. Это уже не смоешь, на всю жизнь.
      Кизяк покорно молчал.
      — Добросовестный, железная хватка, это хорошо…
      Ежов перелистал до конца личное дело, захлопнул и отодвинул папку.
      — Ладно, подойди. Ещё ближе.
      Кизяк упёрся ляжками в край стола.
      — На вот… — Ежов вынул из ящика стола маленькую звёздочку на погон и, положив перед собой, подтолкнул указательным пальцем. — Ну! Хватай!
      Кизяк прихлопнул звёздочку, зажал в кулаке и выпрямился по стойке «смирно».
      — Служу Советскому Союзу, товарищ полковник!
      — Приказы о назначении и о воинском звании получишь в кадрах. Иди.
      Кизяк развернулся на каблуках и, печатая шаг, вышел из кабинета.
      Вскоре он принимал дела у Зубова. Когда необходимое было сказано и ключи от кабинета защёлкнулись на карабине нового владельца, Зубов присел и закурил.
      — Должен посвятить тебя в одно внутреннее дело. Есть основания полагать, что младший лейтенант Бабаёв сел на иглу.
      — Этого… не может быть, — растерянно произнёс Кизяк. — Говорили, что он на больничном…
      — Нет у него никакого, к едреней фене, больничного. Оброс щетиной, ходит в парике до плеч, покупает ширево на Маяке. В его отсутствие я произвёл беглый осмотр его квартиры. Ампулы, шприцы, окровавленные клочки ваты. Фонотека забита записями зарубежных рок-ансаблей.
      — Бред какой-то.
      — Но это не всё. Прослушав его телефонные разговоры за пару дней, я сделал однозначный вывод о гомосексуальной ориентации Григория Бабаёва.
      — Что?!
      — Что слышал.
      — Не может быть… Такой здоровый парень, хохол… Спорт, шахматы, просто образец сотрудника. Я думал, он дослужится до генерала…
      — Не дослужится. Он уже ни до чего не дослужится. Посвященными в этот позорный эпизод останутся только трое.
      Кизяк сосчитал себя, Зубова и Ежова.
      — Трое?…
      — Нельзя бросать тень на всю организацию из-за одной паршивой, больной овцы.
      Кизяк, наконец, всё понял, и по его спине пробежали мурашки.
      — Я?… — прошептал он испуганно.

Бабаёв

      Бабаёв вырос на Украине. Красивый парень, с прямым и честным взглядом. Девчонки влюблялись, а его холодная неприступность разжигала только больше. Никто не мог подумать, что под этой внешностью скрывается одинокая, мечущаяся и бесконечно страдающая душа гомосексуалиста. Океаны желаний перехлёстывались через край и находили выход в общественной деятельности.
      Закончив школу, он пошёл служить в армию. Получил специальность радиста и лычки сержанта. Во время дежурств, надев наушники и коротая досуг, он отправлялся в плаванье по коротким волнам ночного эфира. Тогда, в 80-м, хеви-метл зацепил его скрытый, но всегда натянутый как струна темперамент.
      Незадолго до дембеля старшину Бабаёва вызвал к себе начальник Особого отдела части. После непродолжительной беседы Григорий согласился продолжить службу в рядах комитета Государственной безопасности. Он закончил Высшую школу НКВД, а затем, по иронии судьбы, получил направление в отдел Наркомании, рок-музыки и гомосексуализма Главного управления НКВД г. Петрограда.
      Заряд жизненной энергии молодого офицера был столь велик, а документы в личном деле столь безупречны, что состояние его теперь можно было уподобить плотно сжатой стальной пружине, готовой сорваться с упора и в одно мгновение взлететь на недосягаемую для других высоту служебной и партийной лестницы…
      Бабаёв поселился в освобождённой от прежних жильцов квартире на ул. Ракова (б. Итальянской). Два раза в неделю к нему приходил осведомитель по линии мужского гомосексуализма. Это был высокий голубоглазый блондин из Дома моделей. Он уходил от Григория только ранним утром. Конфискованные кассеты с записями западных рок-ансамблей всегда поддерживали в его квартире атмосферу праздника.
      Эти весенние дни, когда окончательно определилось его место в обществе, а работа приносила радость, остались самыми счастливыми в его жизни.
      И только по линии наркомании его результаты с трудом дотягивали до средних показателей… Григорий лез вон из кожи, но не мог понять ни души, ни интересов, ни смысла жизни питерских наркоманов. А разве можно ловить преступников, не понимая хорошенько мотивов их нелогичного, противоестественного поведения? Отношения с наркоманами-осведомителями не складывались, на допросах они бессовестно врали, легко соглашаясь на вербовку, превращая дальнейшие контакты в глупейший фарс.
      Привыкнув выполнять порученное дело с полной отдачей, Григорий скрупулёзно перелопатил доступную литературу и протоколы допросов, просмотрел километры видеоматериала, прослушал диалоги наркоманов, от которых ум заходил за разум.
      Всё тщетно; в результате этой изнурительной работы он ещё меньше стал понимать загадочную, саморазрушительную логику наркомана. Облачко тревоги разрасталось в огромную чёрную тучу, застилавшую ему радость бытия и государственной службы. Всё чаще Григорий стал задумываться о допустимости негласного, но только в интересах дела, неформального эксперимента — добровольной одноразовой инъекции наркотика в свой организм…
      Но поможет ли этот жертвенный шаг влезть в шкуру матёрого наркомана? Сможет ли Григорий понять струны его души и найти с ним общий язык? Сомнения и вопросы мучили Григория во время бессонных ночей, когда в наушниках гремела музыка с последнего альбома «Вайтснейк»…
      Григорий решился на этот шаг в первых числах июня, в полнолуние, после очередного, особенно неприятного, сопровождавшегося истерикой подследственного наркомана, допроса.
      Он вколол иглу в синий бугорок вены на внутренней стороне локтевого изгиба, отпустил жгут и осторожно, не спеша, ввёл наркотик в кровь. Отбросил шприц, приложил к месту укола ватку, смоченную одеколоном, согнул руку в локте, откинулся в кресле, прикрыл глаза и стал прислушиваться к ощущениям…
      Через пару недель Бабаёва знала и держала за своего вся левоцентральная тусовка. У него даже появилась кличка — Хэвик. Для новых приятелей он был фигурой недостаточно выясненной, однако то, что он сидел на игле по полной программе, было совершенно очевидно. Теперь Григорий жил в мире, не имевшем ничего общего с тем, в котором он пребывал до недавнего времени. Абсолютно всё, казавшееся доселе главным и составляющим смысл жизни, как то: пища, земля, вода, воздух, жильё, одежда, служба, карьера… — абсолютно всё было только кругами на воде; настолько глупыми и бессмысленными, что на воспоминания о них было жалко тратить даже мгновение.
      Хэвик покупал дозу, кололся, включал плейер и сидел с прикрытыми веками. Никто на свете не мог представить, где он и как глупы, и как беспомощны все остальные… Даже бывшие подследственные не узнавали его при встрече. Зубов узнал его по армейской татуировке — во время просмотра оперативной видеозаписи, сделанной в одном из притонов.

Жестоко и решительно

      После разговора с Зубовым прошло несколько дней, но Кизяк ещё не выработал чёткого плана физического устранения Бабаёва. Идеальным вариантом была бы гибель сотрудника на задании. Но ни о каком задании, даже о любом официальном контакте с этим уже не управляемым существом, не могло быть и речи. Размениваться на несчастный случай Кизяк не собирался: слишком много значило для его будущего это конфиденциальное поручение.
      Гораздо более привлекательным и технически выполнимым выглядело убийство Бабаёва мстительным наркоманом. Такого человека, психа, можно было бы прикончить во время ареста. Кизяк решил остановиться на этом варианте. Он приготовился действовать жестоко и решительно.
      Через день из Ялты возвращалась выездная бригада Дома моделей. Информатор Бабаёва, манекенщик Роман Цветаев, не был наркоманом. Но он мог стать им уже после смерти, после того, как в его тело сделают инъекции, а в его квартире обнаружат наркотики.
      Кизяк встретит его в аэропорту, пригласит в машину и, после короткой беседы, положит перед ним два документа: оформленный по всем правилам загранпаспорт и ордер на арест. В таких случаях люди почти никогда не раздумывают больше одной секунды.
      Цветаев придёт к Бабаёву якобы для передачи информации и убьёт его. Лучше всего — ударит ножом. Потом нагрянут оперативники, и маньяк будет расстрелян в упор при попытке сопротивления.
      Роман стоял перед дверью квартиры Бабаёва и медлил нажать на кнопку звонка. В правом кармане светлого пиджака, в потной ладони, перекатывался тяжёлый выкидной нож. Во внутреннем кармане — документы на выезд и билеты на ночной самолёт.
      Роман посмотрел на часы: из отведённых ему десяти минут оставалось шесть. Он надавил на звонок, дав несколько условленных сигналов.
      Дверь открылась, они прошли по тёмному, показавшемся бесконечным, коридору. Нужно было нападать именно сейчас, сзади… Но нет, уже поздно, невозможно, слишком темно…
      В комнате душно и неприбрано. Сам хозяин, бледный, обросший и похудевший похож на покойника. Только глаза светятся двумя бешенными огнями. Он действительно болен!..
      Их встречи проходили по негласно принятому обоими сценарию. Роман садился за стол и писал. Бабаёв подходил сзади и читал через плечо. Рука его, как бы невзначай, скользила под рубашку, а губы шептали в ухо: «Молодец, молодец, всё хорошо…» Подпись источника уже выглядела неразборчиво.
      Сегодня всё по-другому.
      — Писать не надо, — рассеянно сказал Григорий. — Раздевайся.
      Это было грубо и странно. Оба вели себя как сумасшедшие, и оба этого не замечали.
      — Погоди, надо выпить, — сказал Цветаев.
      — Пей один, я не хочу.
      — Один не буду.
      — Раздевайся.
      — Я не могу… Почему так спешно?…
      В голове Романа молотком стучал пульс, пот струился по его лицу. Одна мысль: быстрее, быстрее всё кончить.
      — Да, я очень спешу. У меня… другие дела.
      Оставалось четыре минуты. «Нужно, чтобы он повернулся спиной, — подумал Цветаев. — Но, если я разденусь, то не смогу воспользоваться…»
      — Можно я не буду раздеваться?
      — Ладно, хорошо, пускай так. Ты готов?
      — Да, я готов.
      Роман вплотную приблизился к Бабаёву, который упёрся руками о край кровати. Каждый изгиб, каждый бугорок этой спины был ему так хорошо знаком… Но сейчас это тело служило мишенью, схемой наиболее уязвимых для поражения участков организма.
      Сердце… С какой стороны?… Бить наугад.
      Щёлкнул нож, и Григорий сразу оглянулся.
      Необходимо перевернуть нож лезвием вниз, иначе не ударить…
      С помощью левой руки Роман перевернул нож… и в тот же момент получил удар в пах, отлетел и скорчился на полу.
      Удар. Дверь в комнату с треском распахнулась.
      Капитан Кизяк с пистолетом в руке и ещё несколько человек в штатском ворвались в комнату.
      — Товарищ капитан?… — проговорил Бабаёв.
      Он стоял голый, и мысли его отказывались выстраиваться в цепочку, как-либо объясняющую всё происходящее.
      Кизяк перевёл взгляд на Цветаева, приставил к его голове пистолет и выстрелил. Голова резко дёрнулась, мозги и кровь разлетелись по паркету.
      Наклонившись, Кизяк разжал пальцы убитого, взял нож, осторожно положил его себе на открытую ладонь и спросил у Бабаёва:
      — Он хотел вас убить? Этим ножом?
      Приблизившись вплотную, неожиданно воткнул нож в голое тело и, с усилием, повернул.
      Бабаёв с изумлением посмотрел на кулак, сжимающий рукоятку, зарычал, схватил убийцу за горло слабеющими руками и стал падать.
      Кизяк ударил ещё несколько раз наугад.
      Чистильщики из отдела Ликвидации разняли пальцы умирающего и оттащили своего капитана.
      — Приступайте, — приказал Кизяк, поднимаясь и дрожа всем телом.
      Обтереть рукоятку ножа и вложить её в руку Цветаева, исколоть ему вены иглой, ввести в кровь наркотик — дело техники.
      Александр Сулейманович выдержал экзамен на чин.
      После похорон портрет убитого вывесили на первом этаже. Капитан Кизяк получил благодарность за отвагу с занесением в личное дело. Ещё на протяжении месяца, за едой, едва взявшись за столовый нож, он вдруг с грохотом ронял его, выпуская из рук. Жена решила, что своё скороспелое капитанство муж получил не иначе как путём перехода в расстрельную команду, но догадку свою скрывала.
      Начальнику НКВД Петроградского округа полковнику Н. В. Ежову от начальника отдела НРГ к-на Кизяка
      РАПОРТ
      Настоящим докладываю, что 18 июля 1984 года в 19.55 мне на служебный номер позвонил сотрудник моего отдела мл. л-т Бабаёв Г. А. Он сообщил о своих опасениях в отношении одного из своих информаторов Цветаева Р.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18