Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сказание о Мастере Элвине (№3) - Подмастерье Элвин

ModernLib.Net / Фэнтези / Кард Орсон Скотт / Подмастерье Элвин - Чтение (стр. 16)
Автор: Кард Орсон Скотт
Жанр: Фэнтези
Серия: Сказание о Мастере Элвине

 

 


Оправдываясь перед собой, она все же чувствовала, как внутри поднимается вина. Отвергая свой дар, она грешила перед Богом, который наделил ее столь необычными способностями. Великий магистр Эразм[14] учил, что твой дар — это твоя судьба и ты никогда не познаешь радости, пока не пройдешь путь, который определяется заложенным внутри тебя. Но Пегги отказывалась подчиняться этой жестокой доктрине. Некогда она уже лишилась детства, и к чему это привело? Мать не любила ее, жители Хатрака боялись, зачастую ненавидели, хотя продолжали приходить к ней, снова и снова, в поисках ответов на эгоистичные, мелкие вопросы. Если какое-то непрошенное зло вторгалось в их жизни, они винили ее, но никогда не благодарили, если ей случалось уберечь их от надвигающейся беды, ибо не знали, сколько раз она спасала им жизнь, поскольку зло, разумеется, не случалось.

Вовсе не благодарности она искала. Она жаждала свободы. Хотела, чтобы ноша, давящая на плечи, стала хоть чуточку меньше. Она была слишком молода, когда приняла этот груз, и ни один человек не выказал сострадания. Их страхи перевешивали ее мечту о беззаботном детстве. Понимал ли это кто-нибудь? Догадывался ли кто, с какой радостью она скинула с себя эту ношу?

И вот Пегги-светлячок вернулась, но никто об этом не узнает. "Я вернулась не ради вас, люди Хатрака, и не затем, чтобы служить вашим детям. Я пришла, чтобы обрести одного-единственного ученика, человека, который сейчас стоит у наковальни и чье сердце пылает так ярко, что я вижу его даже во сне, даже в сновидениях. Я вернулась, научившись всему, чему может научить этот мир, чтобы помочь юноше исполнить труд, который значит куда больше, чем кто-либо из нас. Вот она, моя судьба, если есть у меня таковая.

По пути, покуда достанет сил, я буду творить добро — сейчас я буду учить Артура Стюарта, попытаюсь помочь исполниться тем мечтам, ради которых погибла его отважная мать. Одновременно я буду учить и других детей, тех, кто хочет учиться, — это я буду исполнять в часы, которые указаны в моем контракте. Я принесу в город на Хатраке поэзию, которую вы можете принять, если пожелаете.

Возможно, вам не нужна поэзия. Вам больше нужны мои знания о возможном будущем, но я осмеливаюсь предположить, что поэзия принесет куда больше добра. Ибо знание будущего сделает вас самодовольными, тогда как поэзия превратит в людей, чьи души с благородством, твердостью и мудростью встретят любой поворот событий, так что вам и не нужно будет знать, что ждет впереди, ибо каждое будущее станет возможностью проявить то величие, которое поселится в вас. Смогу ли я научить вас видеть в себе то, что некогда разглядел Грей?"

Ах! может быть, под сей могилою таится

Прах сердца нежного, умевшего любить,

И гробожитель-червь в сухой главе гнездится,

Рожденной быть в венце иль мыслями парить.

[15]

Однако она сильно сомневалась, что в ком-либо из обыкновенных обитателей Хатрака живет скрытый Мильтон. Поли Умник, ни для кого не секрет, не был воплощенным Цезарем. Может, он желал подобного величия, но ему не хватало ума и умения держать себя в руках. Уитли Лекаринг не был Гиппократом, хотя он действительно любил лечить людей и все время пытался примирить жителей Хатрака друг с другом — его разрушала любовь к роскоши, так что, в конце концов, как и многие другие подающие надежду врачи, он стал работать исключительно ради денег, забыв о радости, которую должна нести работа.

Пегги взяла стоявшее у дверей деревянное ведро. Несмотря на усталость, она не могла позволить себе подобной беспомощности. Когда отец и мать вернутся, они обнаружат, что мисс Ларнер сама сделала все, что могла, не дожидаясь, когда прибудет ванна.

Дзынь-дзынь-дзынь. Элвин что, вообще не дает себе отдыха? Неужели он не видит, что солнце уже опускается к западу, окрашивая небо в пурпурный цвет, прежде чем утонуть в кронах деревьев? Спускаясь вниз по холму, к кузнице, она вдруг ощутила в себе желание побежать, полететь, как она неслась со всех ног незадолго до того, как родился Элвин. В тот день шел дождь, и мать Элвина застряла в телеге посреди реки. Именно Пегги увидела попавшую в беду семью, заметила огоньки их сердец посреди черноты дождя и вышедшей из берегов речки. Именно Пегги подняла тревогу, и именно она стояла рядом с рожающей женщиной, разглядывая будущее, которое ожидает Элвина, и дивясь огню его сердца, — ни до этого, ни после она не встречала души, которая сияла бы так же ярко. Именно Пегги спасла ему жизнь, убрав с лица сорочку; а потом с помощью этой сорочки не раз выручала Элвина в годы его детства. Она могла повернуться спиной к жителям Хатрака, но к нему спиной она не повернется никогда.

Внезапно она пришла в себя. О чем она думает? Ей нельзя идти к Элвину — во всяком случае сейчас. Он должен сам явиться к ней. Только так она сможет стать его учителем; только тогда появится возможность, что их отношения перерастут в нечто большее.

Она повернулась и зашагала по склону холма в сторону колодца. Она видела, как Элвин рыл этот колодец — этот и другой. Впервые в жизни Пегги ничем не смогла помочь Элвину, когда явился Рассоздатель. Гнев Элвина и разрушение призвали его заклятого врага, и сорочка в тот раз оказалась бесполезной. Пегги могла лишь смотреть, как Элвин сам изгоняет проникшее внутрь рассоздание и расправляется с Рассоздателем, который впервые в открытую сразился с ним. Теперь колодец стоял как памятник силе Элвина, силе и уязвимости.

Она бросила жестяное ведерко в колодец, веревка принялась быстро разматываться, ворот задребезжал. Раздался приглушенный всплеск. Она подождала пару мгновений, пока ведерко наполнится, после чего начала поднимать его. Вскоре, слегка плеская водой, оно появилось из колодца. Она хотела перелить воду в деревянное ведро, которое принесла с собой, но вместо этого поднесла к губам и принялась жадно пить холодную свежую влагу. Столько лет она ждала возможности попробовать ее, эту воду, которую Элвин обуздал в ночь, явившуюся испытанием его сил. Пегги так боялась за него, что, когда утром он наконец зарыл яму, которую вырыл из чувства мести, расплакалась от облегчения. Вода была ничуть не соленой, однако Пегги показалось, будто пьет она собственные слезы.

Звук бьющего по наковальне молота смолк. Невольно она отыскала внутренним оком огонек Элвина. Отложив в сторону инструмент, юноша вышел из кузницы. Знает ли он, что она здесь? Нет. Он всегда идет к колодцу, заканчивая дневную работу. Обернуться она не может, пока не услышит его шаги. Однако, зная, что он идет, и специально прислушиваясь, она не услышала ни шороха — он двигался тихо, как белка по ветке дерева. До ее слуха не донеслось ни звука, пока он не заговорил:

— Хорошая водичка, правда?

Она повернулась на его голос. Повернулась слишком поспешно, слишком сильное желание бурлило в ее душе — а поэтому совершенно забыла о веревке, держащей ведерко. Плеснув водой, ведро, громко бренча, унеслось в черную глубину колодца.

— Я Элвин, помните меня? Я вовсе не хотел напугать вас, мэм, э-э, мисс Ларнер.

— Это все моя глупость. Я абсолютно забыла, что ведро привязано, — ответила она. — Привыкла к насосам. Открытые колодцы редко встречаются в Филадельфии.

Она повернулась обратно к колодцу, чтобы снова поднять ведро.

— Позвольте мне, — предложил он.

— В этом нет нужды. Я сама могу вертеть ворот.

— Но зачем, мисс Ларнер, если я охотно сделаю это за вас?

Она отступила в сторону и молча глядела, как он одной рукой вертит рукоять, словно детскую игрушку. Ведро разве что не вылетело из колодца. Она заглянула в огонь его сердца — краешком глаза, только чтобы проверить, уж не рисуется ли он перед ней. Нет. Он просто не замечал, какие у него огромные плечи, как под кожей танцуют мускулы, когда он двигает рукой. И естественно, он не замечал умиротворенности своего лица — такое выражение можно заметить на мордочке лесного оленя, который ничего не боится. В Элвине совершенно отсутствовала осторожность. Некоторые люди так и стреляют глазами во все стороны, словно с минуты на минуту ожидают какой опасности, а может, жертву выискивают. Другие смотрят сосредоточенно, вникая в то, что делают. Но Элвин был абсолютно беспечен, словно ни о чем не заботился. Он был погружен в свой внутренний мир, в который никто проникнуть не может. Снова на ум Пегги пришли строчки «Элегии» Грея:

Скрываясь от мирских погибельных сомнений,

Без страха и надежд, в долине жизни сей,

Не зная горести, не зная наслаждений,

Они беспечно шли тропинкою своей.[16]

«Бедняжка Элвин. Когда твое обучение закончится, мирная долина исчезнет навсегда. Ты будешь вспоминать о поре ученичества как о последних мирных днях своей жизни».

Он ухватил полное, тяжелое ведро одной рукой и наклонил, чтобы перелить в то ведерко, которое она с собой принесла. Проделал он это с такой легкостью, словно домохозяйка переливает сливки из одной чашки в другую. «Но что если эти огромные руки возьмут мои пальцы? Не переломает ли он мне все кости, ведь он такой сильный? Не почувствую ли я себя в его объятиях, как в оковах? Или он сожжет меня в белоснежном жаре своего сердца?»

Она протянула руку к ведру.

— Прошу вас, мэм, мисс Ларнер, позвольте мне донести его.

— В этом нет нужды.

— Я понимаю, я с головы до ног измазан сажей, но я смогу донести ведро до вашей двери и поставить его там, ничего не запачкав.

«Неужели мой образ настолько чопорен, что ты считаешь, будто бы я отказываюсь от твоей помощи из-за чрезмерной брезгливости?»

— Я не хотела заставлять тебя исполнять лишнюю работу. Ты сегодня и так очень помог мне.

Он посмотрел ей прямо в глаза, и лицо его утратило умиротворенное выражение. В глазах промелькнули искорки гнева.

— Если вы опасаетесь, что я потребую с вас плату, можете не бояться. И если это был ваш доллар, то получите его обратно. Я за свою услугу ничего не просил.

Он протянул ей монетку, которую Уитли Лекаринг швырнул ему из коляски.

— Я сама не одобрила поведения доктора Лекаринга. Мне показалось оскорбительным, что он решил заплатить тебе за услугу, которую ты оказал из чистой галантности. Он вел себя так, будто события этого утра стоили ровно один доллар. Я сочла, что тем самым он унизил нас обоих.

Глаза Элвина смягчились.

— Однако ты должен простить доктора Лекаринга, — продолжала Пегги голосом мисс Ларнер. — Его несколько тяготит богатство, и он ищет возможностей поделиться своими деньгами с остальными. Правда, он пока не умеет делать это тактично.

— О, забудьте, мисс Ларнер. Раз не вы просили его кинуть этот доллар…

Он опустил монетку обратно в карман и, подняв ведро, двинулся по направлению к домику.

Сразу видно, он не привык ходить с дамой. Шаги его были слишком велики и быстры, она никак не могла поспеть за ним. Кроме того, крутой склон, по которому он без труда поднялся, ей было не преодолеть. Он вел себя как ребенок, выбирал наиболее прямую дорогу, даже если препятствия можно без труда обойти.

«Однако я всего лишь на пять лет старше его. Неужели я так вжилась в свою роль? Мне двадцать три, а я думаю, живу и веду себя как женщина по крайней мере в два раза старше возрастом. Ведь когда-то я обожала ходить так же, как он, пробираясь по самой трудной дороге из любви к преодолению препятствий…»

Тем не менее она избрала тропинку полегче, чуть обогнув холм и поднявшись там, где склон был не столь крутым. Он ждал ее у дверей домика.

— Почему ты не откроешь дверь и не поставишь ведро в комнату? — удивилась она. — Дом ведь не заперт.

— Прошу прощения, мисс Ларнер, но эту дверь не следует открывать чужому, заперта она или нет.

«Так, — подумала она, — он хочет убедиться, знаю ли я о скрытых оберегах, которые он врезал в замки». Не так много людей способно увидеть скрытый оберег — и если уж на то пошло, она этого не умела. Она бы и не подозревала о них, если б не наблюдала за Элвином, когда он ковал замок. Но этого она сказать ему не могла и потому спросила:

— А что, здесь есть какая-то защита, которую я не вижу?

— Я просто вставил в замок пару оберегов. Ничего особенного, но теперь вы можете ничего не опасаться. На плите я также нарисовал оберег, поэтому искр, которые могут начать пожар, тоже можно не бояться.

— А ты, Элвин, оказывается, умеешь обращаться с оберегами.

— Да, кое-что получается. Каждый знает пару-другую оберегов, мисс Ларнер. Просто немногие кузнецы умеют вживлять их в железо. Я хотел, чтобы вы знали о моих оберегах…

О них и еще кое о чем. Поэтому она ответила так, как он и ожидал:

— Значит, насколько я понимаю, ты тоже участвовал в отстройке домика?

— Я сделал окна, мисс Ларнер. Они теперь легко поднимаются и опускаются, а на подоконнике лежат колышки, которые удержат их на месте. Кроме того, я починил плиту, выковал замок и сделал всю остальную работу по железу. Да, а мой помощник, Артур Стюарт, вычистил стены.

Для молодого человека, весьма безыскусного с виду, он неплохо поддерживал беседу. Она было подумала поиграть с ним, притвориться, что не понимает его намеков, и посмотреть, как он выйдет из положения. Но нет — он всего лишь хотел попросить ее о том, за чем она сюда и приехала. Так что не стоит затруднять задачу. Ему и так будет непросто учиться.

— Артур Стюарт… — повторила она. — Это, наверное, тот самый мальчик, о котором просила тетушка Гестер. Она хочет, чтобы я учила его.

— О, так она уже попросила вас об этом? Или может, мне не стоило спрашивать?

— Я вовсе не намерена делать из этого секрета, Элвин. Да, я буду учить Артура Стюарта.

— Я очень этому рад, мисс Ларнер. Вот увидите, он самый умный мальчик, какого вы когда-либо знали. А как голосам подражает! Услышит что-нибудь и сразу ответит вам вашим же голосом. Вы ушам своим не поверите.

— Надеюсь, он не станет играть в такие игры, когда я буду учить его.

Элвин нахмурился:

— Ну, это не совсем игра, мисс Ларнер. Он подражает людям невольно, сам того не замечая. Я хочу сказать, отвечая вашим голосом, он вовсе не смеется над вами. Услышав что-нибудь, он запоминает не только слова, но и их звучание, ну, вы понимаете, о чем я говорю. Он не может запомнить слова отдельно от голоса, который их произносил.

— Я буду иметь это в виду.

Пегги услышала, как где-то вдалеке хлопнула дверь. Взглянув своим внутренним оком в сторону гостиницы, она заметила, что огоньки сердец отца и матери двигаются к ее домику. Они, естественно, спорили друг с другом, так что, если Элвин хочет о чем-то попросить, он должен сделать это быстро.

— Ты хотел еще что-нибудь сказать мне, Элвин?

Наконец настал момент, которого он долго ждал, но внезапно Элвин застеснялся.

— Ну, я хотел попросить вас… но вы должны понять, воду я донес вовсе не затем, чтобы вы чувствовали себя обязанной передо мной. Я бы сделал это все равно для кого угодно, а что же касается сегодняшнего, то я ж не знал, что вы учительница. Ну, я, конечно, мог бы догадаться, но как-то не подумал об этом. Поэтому все, что я сделал, я сделал от чистого сердца, и вы мне ничего не должны.

— Мне кажется, я сама решу, насколько я обязана тебе, Элвин. Так о чем же ты хотел попросить?

— Конечно, вы будете заняты с Артуром Стюартом, поэтому у вас вряд ли останется много свободного времени, ну, может, один день в неделю, может, часок. Это могло бы происходить по субботам, а что касается платы, то просите сколько захотите, мой мастер выделяет мне свободное время, и я кое-что поднакопил, в общем…

— Ты просишь, чтобы я тебе преподавала, Элвин?

Элвин явно не знал, что значит слово «преподавать».

— Преподавать. Обучать.

— Да, мисс Ларнер.

— Плата будет пятьдесят центов в неделю, Элвин. И я хочу, чтобы ты посещал мои занятия вместе с Артуром Стюартом. Ты будешь приходить и уходить вместе с ним.

— Но разве вы сможете учить сразу нас двоих?

— Осмелюсь предположить, Элвин, что ты многое почерпнешь из уроков, которые я буду ему давать. А пока он будет писать или складывать цифры, я могу заниматься с тобой.

— Но я не хочу лишать его законных часов.

— Ты сам подумай, Элвин. Если ты будешь брать у меня уроки наедине, это может показаться несколько непристойным. Да, я старше тебя, но наверняка найдутся люди, которые попытаются облить меня грязью, а если я буду давать частные уроки молодому ученику, это будет только способствовать распространению сплетен. Артур Стюарт будет присутствовать на всех наших уроках, и дверь домика в это время будет оставаться открытой.

— Но вы могли бы учить меня в гостинице.

— Элвин, я ясно изложила тебе условия. Ты хочешь, чтобы я тебе преподавала, или нет?

— Да, мисс Ларнер. — Он сунул руку в карман и вытащил монетку. — Вот доллар в оплату первых двух недель.

Пегги взглянула на монетку.

— Мне казалось, ты хотел вернуть этот доллар доктору Лекарингу.

— Я бы не хотел, чтобы его слишком уж стесняли деньги, мисс Ларнер, — ответил Элвин и широко улыбнулся.

Как бы застенчив он ни был, серьезным он долго оставаться не умел. В нем всегда живет насмешка, и время от времени она прорывается наружу.

— Да, думаю, ты прав, — кивнула мисс Ларнер. — Уроки начнутся со следующей недели. Спасибо за помощь.

В это самое мгновение на тропинке появились папа и мама. Чуточку пошатываясь, папа нес на голове огромную ванну. Завидев это, Элвин сразу бросился на помощь — правильнее будет сказать, он вообще отнял ванну у Горация и понес ее сам.

Шесть лет прошло с тех пор, как Пегги в последний раз видела отца, и вот наконец они снова встретились. Лицо его раскраснелось и покрылось мелкими бисеринками пота, он никак не мог отдышаться после тяжеленной ванны. Глаза его сердито изучали стоящую перед ним даму. Хоть мать наверняка попыталась убедить его, что новая учительница вовсе не такая уж зануда, как кажется на первый взгляд, отец тем не менее не избавился от неприязни к непрошенной гостье, вторгшейся в домик у ручья, в домик, который некогда принадлежал давным-давно пропавшей дочери.

Пегги страстно захотелось кинуться ему навстречу, назвать папой и уверить, что здесь по-прежнему живет его дочь, что его труд по отстройке домика и в самом деле явился нежным даром любимой дочке. Он до сих пор любил ее, все годы помнил о ней… Сердце Пегги разрывалось от жалости, потому что она не могла ему открыться — пока не могла, потому что ее ждала очень важная работа. Ей оставалось лишь завоевать его сердце точно так же, как она уже завоевала сердца Элвина и матери, — не с помощью старой любви и чувства долга, а новой любовью и дружбой.

Она не могла вернуться домой как родившаяся здесь, не могла открыться даже отцу, хотя, наверное, только Гораций искренне обрадовался бы ее возвращению. Ей пришлось вернуться домой, приняв личину незнакомки. Хотя именно такой она и стала — обличье не просто маска, она очень изменилась после трех лет обучения в Дикэйне и еще трех лет упорной учебы в Филадельфии. Она перестала быть малышкой Пегги, тихой, острой на язык девочкой-светлячком, — нет, она давным-давно стала другой. Под руководством миссис Модести она обучилась тайне красоты; из книг она узнала множество других секретов. Она теперь не та, какой была раньше. Так что, сказав: «Папа, я же твоя дочка, малышка Пегги», — она бы солгала. Точно так же, как солгала сейчас, представившись:

— Здравствуйте, мистер Гестер, я ваша новая постоялица, меня зовут мисс Ларнер. Очень рада познакомиться с вами.

Тяжело дыша, он подошел к ней и протянул руку. Несмотря на недовольство, несмотря на то, что он всячески избегал встреч с ней с тех пор, как она прибыла сюда, он был настоящим хозяином гостиницы, а поэтому не мог не поприветствовать ее со всей учтивостью — по крайней мере с той вежливостью, которая в этой глуши заменяла городские манеры.

— Здравствуйте, мисс Ларнер. Надеюсь, вы сочли жилье удовлетворительным?

При этих словах на нее нахлынула грусть. Сейчас он пытался изъясняться с ней на причудливом языке. Так он обычно разговаривал с теми посетителями, которых называл про себя «важными персонами», подразумевая, что их положение в обществе куда выше его. «Я многому научилась, отец, и познала прежде всего вот что: главное в жизни — это доброе сердце, тогда как положение в обществе — ничто, пустышка».

Пегги не стала проверять, доброе ли сердце у ее отца или нет, она и так это знала. За прошлые годы она достаточно изучила его. Так что если бы она сейчас снова заглянула в его огонек, она могла бы обнаружить там то, что не имеет права видеть дочь. Раньше она была слишком мала и не умела контролировать свой дар; в невинном детстве она познала много такого, что делало невинность и детство несовместимыми друг с другом. Но сейчас, когда ее дар был наконец обуздан, она могла больше не тревожить его душу. Она была обязана исполнить это — перед ним и мамой.

Не говоря о самой себе, ведь теперь она тоже не обязана знать, что они думают и какие чувства испытывают.

Ванну занесли в маленький домик. Мама принесла с собой еще одно ведро и чайник, а отец и Элвин принялись таскать из колодца воду, пока мать ставила чайник разогреваться. Когда наконец ванна была готова, старушка Пег выставила мужчин из дома, оставшись наедине с Пегги, но Пегги отказалась от ее помощи — впрочем, особых убеждений и не потребовалось.

— Я весьма благодарна вам за помощь, — сказала она. — Но обычно я принимаю ванну в полном одиночестве. Вы проявили ко мне неизмеримую доброту, так что можете быть уверены, каждую секунду, что я проведу в чистой воде, я буду вспоминать о вас с огромной благодарностью.

Этому потоку выспренней речи не могла сопротивляться даже мама. В конце концов дверь была закрыта и заперта, занавески задернуты. Пегги сняла дорожное платье, насквозь пропитавшееся потом и пылью, после чего избавилась от липнущих к телу сорочки и панталон. Одним из преимуществ ее нынешнего обличья было то, что ей не пришлось надевать на себя еще и корсет. Престарелая особа, в которую превратилась Пегги, просто не могла иметь идеальной талии, которой хвастались юные девушки, жертвы моды, затягивающие корсеты так, что потом дышать не могли.

В последнюю очередь она избавилась от амулетов — три оберега висели у нее на шее, и один был вплетен в волосы. Амулеты достались ей непросто, и не только потому, что были новыми, очень дорогими штучками, которые влияли непосредственно на обличье человека, а не на умы окружающих. Ей пришлось четыре раза посетить лавку оберегов, прежде чем продавец понял, что она действительно хочет стать уродливой. «Такой прекрасной девушке не нужно прибегать к моему искусству», — раз за разом повторял он, пока она в конце концов не тряхнула его как следует, выкрикнув: «Так поэтому-то я и обратилась к вам! Сделайте так, чтобы я перестала быть красивой». Даже уступив, он так и не успокоился — до самого конца бормотал себе под нос, как, мол, грешно скрывать столь прекрасное творение рук Господних.

«Скорее рук миссис Модести, — подумала Пегги. — Красоту я обрела в доме миссис Модести. Но красива ли я сейчас, когда меня никто не видит? Вряд ли я восхищаюсь собой…»

Раздевшись и став наконец собой, она встала на колени рядом с ванной и опустила в воду голову, начав мыть волосы. Погрузившись в тепло, она почувствовала прежнюю свободу, которую впервые познала в этом домике. За влажную пелену не проникал ни один из огоньков, так что теперь она на самом деле осталась наедине с собой, теперь она могла понять, какая же она есть на самом деле.

Зеркала в домике не было. И с собой зеркальце Пегги тоже не захватила. Тем не менее она ясно представляла, какое чудо сотворила с ней ванна. Вытираясь перед плитой, раскрасневшись в наполненной жарким паром комнате, она знала, что стала настоящей красавицей, именно такой, какой учила ее быть миссис Модести; знала, что, увидев ее сейчас, Элвин страстно возжелал бы ее. Но его влек бы не разум, а скорее обычная, мелкая страстишка, которую ощущает любой мужчина к женщине, услаждающей глаз. Так что если раньше Пегги пряталась от него, чтобы он не женился на ней из жалости, то теперь она скрывалась, чтобы он не воспылал к ней мальчишеской любовью. Эта Пегги, это гладкое юное тело останется невидимым ему, чтобы ее настоящее "я", острый, наполненный всевозможными знаниями ум пробудил в нем мужчину, который станет не любовником, но Мастером.

О, если б только она могла не видеть его тела, не представлять его касаний, мягких, нежных, как прикосновение ветерка к коже…

Глава 16

СОБСТВЕННОСТЬ

Не успели прокричать петухи, как чернокожие подняли вой. Кэвил Плантер поднялся не сразу; завывающие голоса неким образом совместились с его сном. В эти дни он частенько видел во сне разъяренных чернокожих. Однако в конце концов он проснулся и вылез из мягких объятий постели. Снаружи пробивался едва видный свет восходящего солнца, поэтому, чтобы отыскать штаны, ему пришлось раздвинуть шторы. Неподалеку от бараков он увидел какие-то движущиеся тени, однако что происходит, разглядеть не смог. Но подумал, естественно, о самом худшем, а посему сразу достал из висевшего на стене спальни шкафчика ружье. Рабовладельцы, если вы еще не догадались, всегда хранят оружие под рукой, в той же комнате, в которой и спят.

Снаружи, в холле, он на кого-то наткнулся. Этот «кто-то» громко взвизгнул. Лишь спустя секунду Кэвил понял, что столкнулся со своей женой Долорес. Иногда он начисто забывал о том, что она может ходить — редко, очень редко она покидала свои покои. Он просто не привык видеть ее вне постели, кроме того, обычно она передвигалась при помощи двух рабынь, на которых опиралась.

— Тихо, Долорес, это я, Кэвил.

— Кэвил, что случилось?! Что происходит?! — Она повисла на нем всей тяжестью, так что он и шагу ступить не мог.

— Может, ты все-таки отпустишь меня? Тогда я схожу и все выясню!

Но она еще крепче вцепилась в него.

— Не делай этого, Кэвил! Не выходи из дому один! Тебя могут убить!

— С чего им меня убивать? Разве я плохой хозяин? Разве Господь не защищает меня?

Однако, несмотря на смелые слова, он ощутил легкий страх. Может, разразилось то самое восстание рабов, которого боится всякий рабовладелец и о котором никто не осмеливается говорить вслух? Теперь он понял, что эта мысль подспудно тревожила его с тех самых пор, как он проснулся. И Долорес лишь выразила ее словами.

— Я захватил с собой ружье, — утешил Кэвил. — Не беспокойся за меня.

— Я боюсь, — прошептала Долорес.

— А знаешь, чего боюсь я? Я боюсь, что ты споткнешься обо что-нибудь в темноте и больно ударишься. Возвращайся в постель, чтобы мне еще за тебя не пришлось волноваться, пока я буду разбираться с этими рабами.

Кто-то шумно заколотил в дверь.

— Хозяин! Хозяин! — закричал раб. — Быстрей сюда!

— Видишь? Это Толстый Лис, — сказал Кэвил. — Случись восстание, любовь моя, его бы вздернули первым, до того, как он заявится ко мне.

— Ты думаешь, мне от этого легче? — вскрикнула она.

— Хозяин! Хозяин!

— Возвращайся в постель, — твердо приказал Кэвил.

Какое-то мгновение ее рука сжимала твердое, холодное дуло ружья. Затем она повернулась и, подобно бледно-серому привидению, растаяла в тенях, удалившись в сторону своей комнаты.

От волнения Толстый Лис чуть не прыгал по веранде. Кэвил с привычным отвращением смерил чернокожего взглядом. Хоть Кэвил и полагался на Толстого Лиса, который сообщал ему, кто из рабов ведет за спиной хозяина богохульственные речи, Кэвилу вовсе не обязательно было питать к этому чернокожему какие-то нежные чувства. Ибо души чернокожих, в чьих жилах течет чисто туземная кровь, не могут обрести спасения на небесах. Все они были рождены святотатцами, еще младенцами приняв первородный грех, всосав его с молоком матери. Чудо, что их молоко не почернело от грязи, которую несет в себе. Жаль, сразу нельзя обратить чернокожих в белых, процесс спасения их душ слишком долог…

— Та девчонка, господин, Саламанди… — задыхаясь, вопил Толстый Лис.

— Что, у нее начались преждевременные роды? — спросил Кэвил.

— О нет, — всплеснул руками Толстый Лис. — Нет, нет, роды — нет, нет, хозяин. Пожалуйста, идите туда. Но не понадобится вам ружье, хозяин. Скорее нужен тесак, да побольше, побольше…

— Это я сам решу, — перебил его Кэвил.

Если чернокожий предлагает оставить ружье дома, держись за ствол обеими руками.

Кэвил зашагал к баракам, где размещались женщины. Горизонт уже окрасился легким светом, и он ясно различал тропинку под ногами, видел, как мелькают в темноте чернокожие тела, как рабы таращатся на него белыми глазищами. Слава Богу, который создал их глаза белыми, иначе в темноте этих чернокожих вообще не разглядишь…

У двери хижины, где спала Саламанди, толпились взбудораженные женщины. Ее роды приближались, работать на полях она не могла, поэтому Кэвил выделил ей отдельную постель и хороший матрас. Никто не упрекнет Кэвила Плантера в том, что он не заботится о племенном стаде.

Одна из женщин — в темноте он не разглядел, кто именно, но, судя по голосу, это вполне могла быть Гремучка, которую недавно окрестили и назвали Агнес, однако рабыня по-прежнему предпочитала называться именем гремучей змеи, — вскричала:

— О хозяин, позволь нам зарезать над ней курицу!

— Никаких языческих святотатств я на плантации не допущу, — резко заявил Кэвил.

Теперь он понял, что Саламанди мертва. До родов остался всего месяц, а она умерла… Его сердце судорожно сжалось. Одним ребенком меньше. Одной племенной овцой меньше. «О Боже, смилостивись надо мной! Как я могу служить тебе, если ты отнял у меня лучшую наложницу?!»

В домике стоял едкий запах больной лошади, ибо девчонка, умирая, опустошила свой желудок. Она повесилась на простыне. Кэвил стукнул себя по лбу, проклиная собственную глупость, — это ж надо было дать ей в руки такое орудие. Он подарил ей простыню в знак особого расположения, потому что она рожала уже шестого ребенка-полукровку; он подумал, пусть она застелит грязный матрас, а она вот как его отблагодарила!

Ее ноги болтались в трех дюймах от пола. Должно быть, она забралась на кровать и прыгнула оттуда.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25