Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Энергия подвластна нам

ModernLib.Net / Научная фантастика / Иванов Валентин Дмитриевич / Энергия подвластна нам - Чтение (стр. 6)
Автор: Иванов Валентин Дмитриевич
Жанр: Научная фантастика

 

 


Дом одноэтажный, с мезонином. Хотя кирпич цоколя начал трухляветь, он ещё долго продержится. Белые стены – на вид каменные. На самом же деле сруб из мерных сосновых брёвен обит войлоком снаружи и изнутри. Старые московские мастера строительного дела с таким искусством выполнили внешнюю отделку и так она прочна, что пока не отобьют кусок добротной штукатурки, человек, не искушённый в наших старых строительных приёмах, обязательно будет спорить:

– Смотрите же сами, конечно, дом каменный!

Четыре ступени под шатровым навесом крыльца ведут посетителя к двери, у которой какой-то особенно гостеприимный вид. На широкой дверной филёнке гладкая бронзовая доска, на ней двумя строчками вырезаны три слова: имя, отчество, фамилия.

В этом доме, как видно, много читают: даже в столовую проникли книжные шкафы. Через стекло на одинаковых кожаных корешках десятков толстых томов, стоящих в ряд на полке, можно увидеть годы минувшего столетия.

За столом в столовой сидят две женщины: молодая, лет двадцати четырёх или двадцати пяти, и невысокая седая старушка. Бронзовые волосы обрамляют нежное лицо молодой женщины. Голос её звучит весело. Утомлённые черты лица её собеседницы, покрытого крупными морщинами, носят печать долгой и, наверно, далеко не всегда лёгкой жизни. Но её ясные глаза и живые движения свидетельствуют о сохранившейся бодрости тела и силе духа.

– Право же, дядя Федя стал каким-то удивительно молодым за последнее время! – говорила молодая женщина. – Когда мы перед его отъездом возвращались с дачи в поезде, он живо вскочил и предложил какой-то женщине своё место – это нужно было видеть! Та даже растерялась. А когда я хотела его посадить на своё место, он на меня зашикал: «Я совсем не устал, глупости, сидите, пожалуйста». Так и ехал стоя.

– Я как-то слышала, как Фёдор Александрович говорил Ивану Петровичу, – я их поила чаем в кабинете, – что он начал жить только в последние десять лет, – сказала старушка. – А всё, что было раньше, – это только подготовка к их теперешним работам. И так убеждённо говорил! Он ведь очень всегда увлекается… Вот, ты этого не можешь помнить, это было в 194… году, когда справляли его шестидесятилетие. Он очень взволновался после всех речей, и когда ему пришлось говорить, – я слышу, голос-то задрожал. Уж я его знаю. Федя тут же на себя рассердился, и на всех тоже и стал страшно громко говорить, что он благодарен, конечно, и, конечно, всё это очень пышно, что он, конечно, очень мало сделал и что он, конечно, ещё должен много сделать, чтобы оправдать доверие. Он всегда, когда волнуется, говорит «конечно».

«А потом он совсем запутался в своих «конечно» и только махал руками, и все громко аплодировали. А когда к нему побежали студенты, он так взлетел вверх по лестнице, что они его не догнали. Я тоже наверх пошла. Федя заперся в своём кабинете. Студенты стучат в дверь, просят открыть. А он им оттуда кричит: «Не выйду, пока не дадите слова, что качать: не будете, я не хочу!» Они закричали: «Даём слово!» Федя тогда выходит, такой спокойный, точно дома, поднял вверх палец – ты эту манеру знаешь – и говорит: «Все идите по своим местам!» Заметил меня, покосился и спрашивает: «А ты тут что делаешь?» А сам чуть улыбается.

«Я ему на следующий день показала «Известия», где описывался юбилей. Там было сказано, что юбиляр выступил с прочувствованной речью. А Федя говорит: «Какие журналисты вежливые, только не напрасно ли? Нужно было побранить, потому что у меня речи не получилось и в общем получился беспорядок». А вот когда ему давали первую правительственную награду, я хоть там и не была, но он мне сам рассказал, что у него слёзы были, а стыдно ничуть не было. Уж он у нас такой, Таточка…

– Анна Александровна, мама Аня, милая, хорошая, расскажите мне подробно о дяде Феде! Ни Коля, ни Алёша, то есть Алексей Фёдорович, ничего не умеют толком рассказать и вы мне ничего ещё подробно не рассказывали, – приласкалась к старушке молодая женщина, её невестка.

2

– Ты ведь знаешь, Тата, брат Федя старше меня на десять лет. Я была ещё девочкой, а он – уже студентом. Федя с детства отличался способностями и был такой серьёзный. Он гимназистам уроки давал. У него и сейчас память замечательная. Он каждую книгу помнит, не только, что написано, но и на какой странице, год издания, издателя… Он как-то подарил мне полное собрание сочинений Тургенева. Я тогда была уже невестой. Потом он меня спрашивает: «Прочла „Накануне“»? «Прочла», – отвечаю. И, как сейчас помню, Федя говорит: «А что на сто двадцать восьмой странице?» Я, конечно, не знала. Он прочёл строчку. «Продолжай», – а я не могу. Тут он, – мне так обидно показалось, – и сказал: «Как же ты читаешь? А ещё замуж собираешься, невеста!» Потом Федя с годами стал мягче, а прежде он совсем не понимал, что нельзя от всех требовать того, на что он сам был способен. Но я вперёд забегаю. Когда он кончил гимназию, папа умер и у мамы надежда была только на Федю. Он поехал учиться в Петербург, в Путейский институт, – и себя содержал, и нам присылал. Мама плакала иногда и говорила, что ему очень трудно – и он себе во всём отказывает. Помню, какая радость была, когда он к нам приехал уже инженером, в новенькой фуражке. Федю послали на практику на железную дорогу, на казённую постройку. Я в тот год вышла замуж. Мы жили одной семьёй с мамой. Жить нам стало легче. И Федя всё время маме деньги присылал, а мама его деньги копила и всё говорила: «Это Феде, когда он женится». Она очень этого хотела. А от Феди скрывала свои сбережения – с ним нельзя было поступить не по его.

– Мама Аня, – перебила Тата, – а какая жена была у дяди Феди? Почему-то у нас нет её фотографии.

– Я, Таточка, собьюсь, если ты меня перебивать будешь. Брат Федя никогда не был женат…

– А Алексей Фёдорович? Алёша?

– Ну вот, слушай по порядку! С Алёшей дело было так… Уехал тогда Федя на постройку. Вестей от него мало приходило. Две строчки – и переводы маме. Только в начале следующего лета, мы и не ждали, вдруг он приехал и привёз маленького карапузика – потешный был такой, волосёнки белые-белые, дикий, а говорил уже твёрдо и всё на «о». Федя его маме сунул и сказал, помню до слова: «Этот мальчик мой сын. И больше ни на одной постройке ноги моей не будет!» Три дня с нами ни о чём не разговаривал. К нему, когда он такой делался, лучше было и не подходить. Посмотрит, ничего не ответит и ждёт, пока не уйдут!

«Потом мы узнали, что случилось. В прежнее время на постройках много воровали и взяточничество было страшное. Федя, как только что окончивший студент, был там каким-то младшим помощником. В первое-то время он не замечал, а как весной работы открылись, дошло до того, что и ему один подрядчик взятку хотел дать, чтобы Федя что-то там незаконное подписал. Вот Федя окончательно взорвался, бросил всё и уехал.

– А Алексей Фёдорович?

– С Алёшей так: был на той постройке один рабочий. В старое время рабочие приходили артелями. Этот был артельным старостой плотников-новгородцев. Федя его уважал за честность и мастерство. И артель у него была на подбор. У этого рабочего, отца Алёши, жена на постройке умерла, и мальчик был на попечении у артельной кухарки.

«За несколько дней до истории со взяткой начались на постройке беспорядки. Не знаю точно, что было. Кажется, несчастный случай на мосту, и при расчёте сильно рабочих обсчитали. Они и заволновались. Коноводом главным оказался федин приятель. Федя про него говорил, что он был обидчивый и несправедливости не терпел. Он при всех с главным подрядчиком поспорил. Тот на него палкой замахнулся, а алешин отец не сдержался и подрядчика ударил, руку ему сломал, – он богатырь был.

Его арестовали, артель по этапу по домам разослали; тут Федя брошенного мальчика и подобрал. У Феди всегда душа добрая была, он только с виду был неприступный и резкий…

– А настоящий алёшин отец где?..

– Брат его несколько лет разыскивал, всё заявления подавал. Наконец, ему ответили, что он умер в ссылке.

Тогда Федя Алёшу усыновил. Тоже долго хлопотал.

– Так вот какие тут тайны, а я и не думала!.. Они ведь даже похожи… – задумчиво проговорила Тата.

– Тут никакой тайны нет. Только всё это очень уж давно было. Брату Алёша – всех ближе. Он ему и сын, и первый помощник, и друг, – вот они и похожи.

– Значит, дядя Федя никогда…

– Так и никогда. Он ещё в гимназии, в последних классах, был влюблён в одну нашу барышню. Уж неизвестно, объяснились они или нет, но только, когда он был студентом на втором курсе, она вышла замуж за другого. Узнавши, Федя сказал: «Значит, я ей не нужен». Это всё мама рассказывала, я тогда мала была.

Наступило молчание: Анна Александровна унеслась в мыслях в далёкое прошлое.

3

– Что же дальше, мама Аня?

– Дальше?.. – Анна Александровна вздрогнула. – Дальше, – Федя уехал в Москву. Он где-то работал и опять учился. В два года окончил физико-математический факультет. За выдающиеся способности его оставили при университете и хотели дать ему кафедру. Говорили, что в своё время он был бы самым молодым профессором. Это было перед первой войной. Алёша у нас воспитывался. В тринадцатом году в один год умерли сначала наша мама, а потом мой муж. Я с двумя мальчиками – сыном Колей и Алёшей – приехала к Феде в Москву, вот в этот самый дом. Коле тогда было только шесть месяцев, а Алёше уже девять лет. Алёша в реальное готовился. Зажили мы тогда так: тут вот перегородку к нашему приезду Федя сделал… Я с мальчиками на своей половине, а Федя – на своей. К нему мы и не ходили, – там у него только его старший технический служитель из университета – Ванин такой был – иногда порядки наводил. Федя к нам изредка заходил, – с Алёшей арифметикой занимался. А порой мы его по месяцу не видели – только пройдёт перед окнами. Так мы до революций дожили. Из Москвы тогда многие уехали, пусто было, холодно, голодно.

«А тут вдруг Алёша исчез… Ему было тогда четырнадцать лет, но был он большой, рослый и суровый, не такой, как теперь. Он много старше казался. Алёша-то ни слова не сказал, а только записку оставил, что уходит на войну. Я Феде записку дала. Он прочёл, ничего не сказал, сложил записку и бережно в стол спрятал. Об Алёше – ни слова».

«Страшное время, Таточка, было. Федя редко дома бывал. Я потом узнала, что он на погрузки ходил. Он и теперь ведь ещё очень сильный. Ну, а наука его тогда, мне казалось, никому не была нужна. Я из картофельных очисток с отрубями лепёшки пекла и суп селёдочный варила. Федю кормила, а он съест и, бывало, пошутит: „У тебя, Аня, большие способности к синтетической кулинарии“».

«Ближе к весне Федя перестал ходить на погрузку. Уже порядок устанавливался и в университете опять было много работы. А окончательно он высказался, когда Алёша вернулся…»

– Мамочка Аня, вы, пожалуйста, милая, хорошая, поподробней рассказывайте, ведь я об этом только в книгах читала, – взмолилась Тата.

– Так вот – это было глухой осенью двадцатого года, мы уже топить начали. Вечером стучат в дверь. Я спрашиваю, кто там, а меня чей-то чужой голос по имени называет. Я никак узнать не могу, а он говорит: «Да это я, Лёша!» Я дверь открыла и ахнула: большой, незнакомый, грязный до черноты, в шинели, и солдатский мешок за плечами. Я к нему, а он назад: «Я, тётя Аня, ещё вас гостями награжу!» Я ему на кухне воды нагрела, – у нас ванна тогда не действовала. Он в сенях разделся, пошёл отмылся. А потом вошёл в комнату, тут я его и рассмотрела. Ушёл-то подростком, а вернулся почти мужчиной. Ему федин пиджак чуть не впору пришёлся. Только Алёша стал рассказывать, Федя, слышу, к себе вернулся и тут же к нам на половину прошёл.

Видно, сердце почуяло. Сначала-то он Алёшу не узнал – мы тогда с коптилками последние месяцы досиживали. «Кто это?» – говорит. Алёша встал, Федя на него поглядел и странно так, не своим голосом, спрашивает: «А, Алексей, что же, вернулся?» – А у Алёши голос пропал. Еле-еле вытянул: «Да, папа, отпустили…» Тут Федя ему руки протянул, Алёша к нему, да как заплачет… А со мной, как взрослый, разговаривал! У брата тоже слёзы на глазах… Когда мы все успокоились, Федя Алёше рассказал, что он в большевиках уверился, что они хотят и смогут сделать нас самой великой страной, что теперь для науки такие откроются возможности, каких нигде нет, и ему такое и не снилось. Что он прежде этого не понимал и во многом ошибался и жизни тоже не понимал. А настоящее только теперь начинается, и нужно работать для народа… А через два дня пришли рабочие и сняли перегородку.

Анна Александровна утомлённо замолчала.

– А потом, мама Аня?

– Дядя Федя заставил Алёшу учиться и сам много с ним занимался. Алёша ведь тоже очень умный. Вот и вышел из него учёный. Федя и за моим Колей стал больше присматривать… А дальше ты уже сама, наверно, знаешь.

Тата встала.

– Ах, как это всё интересно! И все вы, мама Аня, какие-то особенные!

– Нет, Таточка, вот в этом ты глубоко ошибаешься, – мы все очень простые люди. А проще дяди Феди человека нет. Его только нужно понимать и самой с ним простой быть. Его честь беречь нужно. Это для него главное. И дело тоже. Вот он Алёшу ведь как любит! А я знаю, хоть он и не говорит, что из других учеников у него главный Степанов. Знаешь, почему? Я тебе не сумею сказать, как у них там в науке, а я слышала, как он с ним разговаривает. Я каждую федину нотку знаю, ты уж мне верь!

– А Коля тоже ведь на дядю Федю похож немного? – Тата встала и задумчиво прошлась по комнате.

– Он и на отца похож. О Коле, милочка, ты должна по-своему судить. Для меня он сын, а для тебя муж.

Это разница большая. Между вами третий не указчик.

– Вот ведь он один уехал…

– А он такой уж бродяга! Алёша сразу своё выбродил, а Коля понемногу! Пусть побродит, вернётся, – на верёвочке ходит! – Анна Александровна улыбнулась.

– Коля, правда, такой чудный бывает, когда возвращается… – ответила Тата. – Только мне скучно без него!.. Поехать я с ним не могла… А он может один уехать, без меня… и вот его нет… и эти друзья его, этот Павел Иванович какой-то…

– А разве Павел Иванович тебе не понравился, когда он у нас зимой гостил? Я бы с ним кого угодно, не только Колю, на край света отпустила.

– На край света!.. И так всего один раз написал… – Анна Александровна посмотрела на свою невестку. Тата стояла к ней спиной и теребила фикус на подоконнике.

Вот она чуть пожала плечами, повернулась, посмотрела на часы в браслете на левом запястье…

– Мне пора, мама Аня!

Тата поцеловала Анну Александровну в щёку. Привычным движением руки поднялись, поправили волосы перед зеркалом. Чётко простучали в передней невысокие каблучки. Мягко захлопнулась выходная дверь. Через открытые окна внимательное ухо различило быстрые шаги на ступеньках крыльца…

Анна Александровна сидела в глубоком раздумье.

Глава вторая

БОЛЬШАЯ СЕМЬЯ

1

Семя, раскрываясь в земле, выпускает слабый росток. Он, изгибаясь, пробирается к свету. Робкой жизни со всех сторон грозят жадные клещи жуков, рты вечно голодных личинок, червей, крепкие когти крота.

Время идёт. Уже встали посевы в труде и в борьбе. Теперь новое сильное племя способно защитить себя. Оно крепнет, жизнь – за ним! Но и червь не оставил надежды добраться до корня. Он продолжает рыться в жирной земле. Пусть роет! Поздно!..

2

Нет, не в кабинетной работе, не в замкнутости лабораторных испытаний, не в одиночестве отвергнувшего жизнь отшельника рождается подлинное творчество.

Быть с народом, жить для народа – вот истинный источник вдохновения! Поэтому бодрое, юношеское сердце бьётся в груди седого учёного. Любит Фёдор Александрович, и любит горячо. Прекрасна и чиста его возлюбленная – идея, служения народу. Всегда она с ним и награждает его прекрасным и гордым сознанием силы его мужества, внушает ему благородную ревность к самому себе. Хочет он сегодня быть лучше, чем вчера, а завтра – лучше, чем сегодня. Он говорит вместе с другими: «…мы обещаем работать ещё лучше и не останавливаться на достигнутом!»

Поэтому имя академика Фёдора Александровича Подарева записано ныне в золотой книге советских учёных и широко известно в нашей стране.

Работая в той области науки, которой поручено изучение тайн энергии, он без устали расширяет свою научную семью, – его окружают друзья, товарищи, ученики.

Внимательно изучаются люди, проверяются с первых шагов в аудиториях и в лабораториях Института.

И когда, в итоге этого изучения, отбираются нужные люди, Фёдор Александрович, человек установившихся привычек, проводит решающее собеседование с избранником в своём кабинете в Старом Корпусе Института Энергии.

Происходит это приблизительно так: при появлении в дверях вызванного к точно назначенному часу и минуте студента-выпускника Фёдор Александрович встаёт из-за стола.

– Садитесь, пожалуйста… – Студент усаживался против старого дубового письменного стола.

После коротенького молчания, в течение которого студент чувствовал себя не совсем ловко, а Фёдор Александрович вглядывался в него с явной торжественностью, академик начинал:

– Прощу извинить… Скажите, чем вы хотели бы заняться после получения диплома? Быть может, я смогу помочь вам в осуществлении намеченного вами?

Хотя слухи о серьёзном и определённом значении подобных вступлений и ходили в студенческой среде, зачастую спрашиваемый терялся и молчал, не находя нужного ответа. Легко сказать, – ведь перед ним сам Фёдор Александрович!

Академик начинал хмуриться. Собеседнику его казалось, что резче делались вертикальные морщины на крутом лбу, глубже становились две правильные складки, ограничивающие жёсткие прямые усы, и внушительнее выдвигался вперёд широкий бритый подбородок:

– Так что же? Так как же, батенька мой? Отличный студент – и не имеете никакого призвания?

Фёдор Александрович строго впивался глазами в молодого человека и поднимал вверх палец – тот самый, о котором говорили: «Когда он поднял палец, – смотри, подтянись!»

Затем учёный откидывался на спинку кресла и продолжал:

– Вот смотрите-ка, Алексей Фёдорович! (если тот, к счастью, оказывался под рукой). Смотрите-ка, – товарищ не имеет никакого определённого призвания!

И палец вновь поднимался над столом. Студент набирался смелости:

– Да я, Фёдор Александрович… вот… я… мне бы хотелось остаться при Институте, да не знаю…

– Благодарю вас! А кто же знает? Может быть, Алексей Фёдорович знает?

Алексей поспешно приходил на помощь растерявшемуся юноше. И когда всё нужное бывало сказано, академик заключал беседу, решавшую будущее ещё одного молодого человека:

– Хорошо, вот обо всём и условились. Теперь и вы знаете, и я знаю. Позвольте вас особо предупредить: в нашей работе всё одинаково важно! У нас малых дел нет и никакой работой не брезговать, да!

– Я это понимаю, Фёдор Александрович, – уже вполне уверенным голосом отвечал новый член семьи академика.

– Вот и отлично, вот и будем вместе, как говорится, приумножать знания!

Когда же на традиционный вопрос следовал ответ с точным названием географической точки и намеченного будущим инженером предприятия, Фёдор Александрович или одобрял выбор или рекомендовал другое предприятие. Беседа заключалась торжественным обещанием молодого человека поддерживать связь с Институтом.

…Большая семья у старого академика!..

Глава третья

ЗА ЖИЗНЬ

1

Много есть на свете людей, казалось бы внешне и похожих друг на друга, а между тем никто не находит сходства между ними.

Алексей не старался копировать отца. Но в походке, в жестах, в интонациях голоса, в мимике, – словом, во всём, что сопутствует работе мысли и выражает чувство, разительно проявлялось их сходство.

И не было в этом сходстве ничего нарочитого, неестественного. Любовь была учителем сына, а чувство это – наставник надёжный, умный и тонкий.

С начала своей сознательной жизни всем сердцем привязался юноша к отцу-воспитателю. Не секретом было для Алёши, что не родной ему по крови Фёдор Александрович, но ни в чём это не мешало наречённым отцу и сыну. Всегда легко отгадывал сначала юноша, потом мужчина мысли отца и легко шли они оба днями, месяцами и годами совместной жизни тружеников науки.

Однажды случилось, что Фёдор Александрович задал сыну не совсем обычный для него вопрос:

– Ты, Алексей, жениться не думаешь?

Они были одни в кабинете академика в Старом Корпусе Института Энергии.

– Нет, отец, не думаю.

– Почему же?

Недавняя женитьба племянника Фёдора Александровича, Николая, была, по-видимому, причиной этого вопроса и, когда Алексей замедлил с ответом, отец повторил вопрос:

– Но почему же?

Тут кто-то им помешал своим приходом и последний вопрос Фёдора Александровича остался без ответа.

Вспомнился сегодня Алексею вопрос отца. Мельком слышал он утром жалобы Таты на невнимание мужа и ушёл из дома с мыслью: «А я бы писал аккуратно…» – А сейчас Елена Ивановна, его преемница по литерной лаборатории, сказала что-то ласковое своему мужу по телефону.

Вот и вспомнилось… Но пора к делу!

2

Ещё в недавнем прошлом на десятилетия вперёд определялись до мелочей структура и программа учебно-научного учреждения. Иной профессор-чиновник год за годом, до самой отставки, читал свой курс по неизменным затасканным тетрадкам.

Так было… Теперь же в нашей стране никому и в голову не придёт читать курс даже по прошлогоднему конспекту!

И в Институте Энергии новая тематика появляется беспрерывно.

Новые лаборатории, свидетельствуя о расширении тематики, при своём рождении получают порядковые номера, обозначаемые арабскими цифрами. А появление внутри основных тем самостоятельных ответвлений знаменуется буквенным обозначением. Так и говорят в Институте: «получить литеру». Это значит обрести законченную форму и собственное хозяйство.

Лаборатория П расположилась в одной из позднейших пристроек к Экспериментальному Корпусу. На эту территорию в отличие от Старого Корпуса посторонним доступ был возможен только по специальному разрешению.

Последние два года работы Алексея Фёдоровича были связаны с новой литерной лабораторией. Её часто посещали физиологи и врачи, не имеющие непосредственного отношения к делу энергетического хозяйства страны и к научным проблемам физики.

Однако именно здесь, в новых областях применения атомной энергии и в сферах особенностей ядерных реакций, был заключён союз между медициной и энергетикой.

Литерная лаборатория состоит из двух помещений. Первое – аппаратная. Перед вошедшим открывается довольно узкий проход. Прямо, шагов через двадцать, в стене видна дверь – стальная плита с тяжёлыми рычагами-запорами. Это вход в камеру – так называют второе помещение лаборатории в отличие от аппаратной.

В первом помещении, слева от прохода, в несколько рядов стоят очень высокие, почти под потолок, резервуары прямоугольной формы. Они соединены толстыми, коленчатыми трубами, изогнутыми в разных направлениях. На потолке на фарфоровых изоляторах подвешена густая кабельная сеть. Последний ряд резервуаров подходит вплотную к стене камеры. Коленчатые хоботы толстых груб подняты и исчезают в стене.

Другая сторона аппаратной несколько свободнее. Здесь приблизительно две трети длины помещения заняты высоким бетонным фундаментом. На сером массиве лежит толстая свинцовая пластинка. Четыре кабеля уходят под помещённые на пластинке стеклянные колпаки. Под прозрачным стеклом – шары и матовые груши на блестящих цоколях, контакты и многосложное переплетение проводов.

Приборы управления сгруппированы у входа в камеру. На стене – длинный белый щит, разделённый на три части. Слева на щите несколько больших дисков со стрелками на циферблатах. Справа – длинная шкала под выпуклым стеклом, а над ней квадратное углубление о частыми концентрическими кругами, рассечёнными двумя взаимно перпендикулярными прямыми.

Середина щита пуста. Её матовая поверхность напоминает неглазурованный фарфор.

Над щитом из стены выступает большой чёрный рупор, обращённый широким раструбом вниз. Второй рупор, длинный и узкий, выходит из-под щита.

Окон в помещении нет и освещение искусственное.

В коридоре перед входом в лабораторию Алексея Фёдоровича ждала женщина в белом халате и белой шапочке. Немного дальше на полу стояли носилки с лежащим на них человеком и возле них – два санитара. Женщина шагнула навстречу Алексею Фёдоровичу. Поздоровались. Она объяснила:

– Наш новый больной, мастер с завода «Молот революции». Саркома в области коленного сустава правой ноги…

Алексей Фёдорович подошёл к носилкам и, нагнувшись к больному, приветливо сказал:

– Добрый день! Мы вас особенно утомлять не будем, наши операции безболезненны. Поднимите носилки, товарищи.

Они прошли через аппаратную, и Алексей Фёдорович) отворил стальную дверь.

В камере просторно и пусто. Сплошные, без окон, стены, пол и потолок покрыты бронёй из серебристого матово-тусклого металла.

У вошедшего в камеру сразу же создаётся отчётливое впечатление глубокой замкнутости, полной изолированности от внешнего мира.

В геометрическом центре камеры на массивной, расширяющейся кверху опоре находится длинный узкий стол. На столе – тугой резиновый тюфяк и белая подушка. С верхней рамы стола почти до пола свисают замшевые ремни с пряжками.

По потолку камеры из аппаратной проходят трубы и кабели. В середине потолка они собираются и исчезают в массивном кубе. Из нижней плоскости куба вы ступает большая воронка, обращённая вниз узкой частью. Её срез, диаметром в три или четыре сантиметра, открывает тёмное, пустое отверстие.

3

Санитары подняли больного и положили на стол. Сопровождающий врач обнажил его правую ногу.

В относительно ранней стадии убийственная злокачественная опухоль работает невидимо. Внутри каждую секунду, не останавливаясь, непрерывно, хищные клетки саркомы пожирают здоровые, живые ткани. Деятельность врага последовательна и неотвратима. Он ползёт и уничтожает. А снаружи глаз видит красивое, мускулистое, здоровое тело. Жить бы ему да жить!

На белой чистой коже колена синей краской очерчены границы опухоли.

Больной молчал и, видимо, волновался. Алексей Фёдорович сказал ему:

– Мы должны вас тщательно и туго привязать. Видите, сколько ремней?

Больной только сейчас понял назначение длинных полос замши.

– Да вы не беспокойтесь, доктор. Мне бы только ногу сохранить, а лежать я буду спокойненько!

– Конечно, конечно… Я не сомневаюсь в вас. Но уж у нас такой порядок. Вы можете нечаянно изменить положение и это для вас будет нехорошо. Вам разрешается только дышать! – Алексей Фёдорович улыбнулся. – Согласны?

– Соглашусь даже не дышать. Дисциплина. Хоть на куски разрежьте! В цехе будут перестраивать конвейер, и без ноги мне не справиться. Придётся переходить к старикам, в техконтроль.

Врачи кропотливо закрепляли ремни, а заводской мастер отрывисто говорил:

– Ампутация?! Ведь это на войне без ноги остаться… дело другое… а так? ни за что – и вдруг в инвалиды!

Когда все ремни были затянуты, Алексей Фёдорович спросил:

– Ну, как? Постарайтесь-ка пошевелиться!

Больной напряг сильное тело, попробовал сделать движение и одобрил:

– Работа надёжная.

Дежурный врач повернул выключатель и из воронки вниз упал снопик очень яркого света. Алексей Фёдорович, нажимая ногой на педали, менял положение стола. То поворачивая, то поднимая его, он продолжал разговаривать со своим пациентом:

– Сейчас мы все уйдём и оставим вас одного. Но я буду видеть вас и слышать. Вы же будете только слышать мой голос. Если я что-нибудь спрошу у вас, отвечайте.

– Хорошо. А нога останется?

– Останется!

– Честное слово?

– Честное слово!

Стол продолжал передвигаться, пока на обнажённое колено не лёг правильный круг света, падавший из воронки. После этого тело крепко привязанного человека начали покрывать полотнищами из толстой, гибкой ткани. Изолирующая защита была соткана из тончайших волокон того же металла, который служил бронёй для камеры и для аппаратуры атомных реакций. Осталась открытой только часть поражённого саркомой колена. Голову больного покрыли глубокой маской с помещёнными в ней микрофоном и телевизионным передатчиком. Санитары унесли носилки. Алексей Фёдорович вышел последним, закрыл дверь и закрепил её массивными запорами.

4

Учёный сел в кресло перед пультом управления. Общее освещение аппаратной погасло. Только невидимые лампочки над щитом продолжали гореть, освещая щит и пульт управления. Привычной рукой Алексей Фёдорович нажимал кнопки.

На щите, в середине матового экрана, появилось ярко освещённое лицо больного. Изображение было объёмным, сильно увеличенное лицо казалось висящим в воздухе. Алексей Фёдорович сказал в нижний рупор:

– Вы слышите меня?

Громадное лицо на экране зашевелило губами, и из верхнего рупора ответил громкий голос:

– Слышу!

Женщина-врач, сопровождавшая больного, подошла ближе – рупор передавал дыхание больного.

Алексей Фёдорович потянул на себя до отказа рычаг управления. Сейчас же от высоких резервуаров, заполнявших левую часть аппаратной, донеслось густое жужжание. Звук усилился, и тёмное помещение начало освещаться синеватым сиянием, проникавшим через стеклянные колпаки.

Лицо больного смотрело с экрана с тем особенным выражением, какое может быть у человека в одиночестве, когда он не знает, что за ним наблюдают. Больной явно не отдавал себе отчёта в том, что его видят и слышат. Он слегка поморщился, пошевелил губами, широко открыл рот и длинно, нервно зевнул. Громкий зевок, усиленный рупором, раздался в аппаратной. Было слышно шуршание накрахмаленной наволочки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17