Современная электронная библиотека ModernLib.Net

С человеком на борту

ModernLib.Net / Публицистика / Галлай Марк Лазаревич / С человеком на борту - Чтение (стр. 18)
Автор: Галлай Марк Лазаревич
Жанры: Публицистика,
История

 

 


А прогресс техники настолько стремителен, что восхищавшее наших дедов электрическое освещение («Это надо же: никаких газовых рожков, просто щёлкнул выключателем — и светло как днём!») или казавшееся чудом нашим отцам радио («Без проводов? Через пустоту?») воспринимается сегодня нами как сама собой разумеющаяся подробность быта. Да что там электричество или радио! Многие ли из нас помнят, что телевидение, без которого современный человек настолько не представляет себе жизни, что начинает им даже несколько тяготиться (или, по крайней мере, следуя хорошему тону, делать вид, что тяготится), что это самое телевидение вышло из стадии экспериментов и широко вошло в быт человеческий только после войны! (Хотя в одном сильно приключенческом романе мне пришлось читать, как некая акула международного шпионажа предвоенных лет вынашивала свои очередные коварные планы, рассеянно поглядывая на экран телевизора.) Да и, если можно так выразиться, внутри самого телевидения чудеса продолжались: давно ли мы поражались прямой телепередаче церемонии похорон президента США Джона Кеннеди. Видеть в ту же секунду происходящее на другой стороне земного шара — поразительно! Но прошло несколько быстро промелькнувших лет, и нам кажется нормой (хотя, конечно, довольно интересной нормой) прямая передача из любой точки нашей планеты какого-либо важного события — от футбольного матча до возвращения на Землю космического корабля.

А ведь все это — и многое другое в подобном роде — трудно назвать иначе как великими свершениями! Великими свершениями научного и технического творчества!

Мы сейчас много (иногда мне кажется, что даже слишком много) говорим об НТР — научно-технической революции, о том, что она даёт людям, и о том, чего, в свою очередь, требует от людей. Так вот, среди этого «чего требует», я думаю, не на последнем месте должно бы фигурировать умение восхититься тем, что сегодня привычно, но ещё вчера было чудесно. Умение сохранить в себе ощущение этой чудесности, умение оценить его, сравнивая не с тем, что есть сегодня, а с тем, что было до него… Все это нужно прежде всего не для фиксации чьих-то заслуг и воздаяния кому-то соответствующих почестей, а для самого человека эпохи НТР. Для его собственного нравственного облика, уровень которого, наверное, не менее важен для общества, чем все окружающие этого человека машины: от электронно-вычислительных до стиральных… Потому что иначе неизбежно возник бы вопрос: для чего и для кого они все?..

Закончить разговор об этом я хотел бы небольшим, но, мне представляется, очень показательным примером.

18 июня 1975 года — в тот самый день, в который тридцать восемь лет назад В.П. Чкалов, Г.Ф. Байдуков и А.В. Беляков отправились на одномоторном самолёте АНТ-25 в беспосадочный перелёт из Москвы через Северный полюс в США, — по тому же чкаловскому маршруту вылетел четырехдвигательный реактивный Ил-62м, пилотируемый экипажем во главе с известным гражданским лётчиком, заслуженным пилотом СССР, Героем Социалистического Труда А.К. Витковским. Среди пассажиров были участники того, первого, ставшего достоянием истории перелёта — Герои Советского Союза Георгий Филиппович Байдуков и Александр Васильевич Беляков, а также сын Валерия Павловича Чкалова — И.В. Чкалов. Они летели, чтобы принять участие в открытии монумента в честь первого беспосадочного перелёта из СССР в Америку.

Маршрут протяжённостью около девяти с половиной тысяч километров мощный Ил-62м преодолел без малого за одиннадцать часов — почти в 6 раз быстрее, чем тридцатью восьмью годами раньше АНТ-25. Преодолел спокойно, без каких-либо драматических ситуаций, вроде обледенений, опасно сильной болтанки, перерывов связи. Экипаж «Ил-шестьдесят второго» показал свою высокую квалификацию и умение пользоваться всей сложной техникой, из которой состоит современный самолёт, но никак не считал, что совершил в ходе этого рейса что-то героическое. Это был не подвиг. Это была просто хорошая работа.

Естественно, что такой мемориальный перелёт широко освещался нашей, да и мировой прессой, радиовещанием, телевидением. О нем много говорили люди между собой.

И вот в ходе подобных «междусобойных» обсуждений один из моих собеседников высказался так:

— Ну и нечего было тогда, тридцать восемь лет назад, лезть из кожи вон, чтобы на тогдашней технике продираться сквозь все эти циклоны и обледенения через полюс в Америку! Только зря рисковать… Вот подождали бы, пока появятся такие самолёты, как этот ваш Ил-62, и летели бы себе спокойно, без забот и тревог.

И невдомёк было моему собеседнику, что этим «пока появятся» он изобличал своё явно не очень глубокое понимание взаимной связи событий.

Без таких самолётов, как АНТ-25, не появились бы такие самолёты, как Ил-62м! Вот в чем дело-то!..

Сегодня космический корабль «Восток» кажется нам и тесноватым, и бедновато оснащённым автоматикой, и маловато что умеющим. Всякие там переходы с орбиты на орбиту, сближения и стыковки с другими космическими аппаратами, не говоря уже о выполнении сложных экспериментов в интересах самых разных, в том числе весьма «земных» отраслей науки, — все это ему было не по плечу.

Но он был первым!

На «Востоке» впервые попал человек в космос. На «Востоке» впервые столкнулся со специфическими особенностями космического полёта — и хотя бы в первом приближении разобрался в них. На «Востоке» отладил сложную систему наблюдения, связи и управления заатмосферными полётами. Наконец, на «Востоке» же сформировал, укрепил, сцементировал драгоценные кадры космических конструкторов, исследователей, методистов, без которых невозможно было бы и говорить о каком-либо дальнейшем продвижении в этом большом деле.

С каждым годом пополняются музеи космонавтики новыми, все более совершенными экспонатами. Никто из нас не может сегодня хоть сколько-нибудь надёжно представить себе облик подобных экспонатов, которыми эти музеи обогатятся через двадцать, пятьдесят, сто лет… Но одно бесспорно: какие бы чудеса науки и техники ни завершали этот ряд, всегда в начале его будет стоять космический корабль «Восток» начала шестидесятых годов двадцатого века — первый пилотируемый космический корабль в истории человечества!

И всегда люди будут низко кланяться этому кораблю. И тем, кто его создал. И тем, кто на нем летал.

Спасибо тебе, «Восток»!

Глава шестая

НА ПОДСТУПАХ К ЗРЕЛОСТИ

Шестнадцать месяцев, менее полутора лет — много это или мало?

«Некорректная постановка вопроса. Это смотря для чего — много или мало», — резонно ответит читатель.

Так вот, для дел космических это оказалось много.

Во всяком случае, не один из моих знакомых, привыкнув за первые три года пилотируемых космических полётов, что каждое лето исправно приносит нам имена двух новых советских космонавтов, спрашивал в начале осени шестьдесят четвёртого года:

— Что же это такое? Лето уже прошло, а в космос так никто и не полетел!.. Чего они думают, главный конструктор, теоретик космонавтики и все другие-прочие, кто им там помогает?..

Спрашивали требовательным тоном, с недоумением, даже с чем-то вроде претензии…

Это сам по себе интересный вопрос: о взаимосвязи привычки и потребности в общественном сознании. Но для сколько-нибудь квалифицированного анализа этой взаимосвязи я не подготовлен (не моя специальность), а потому вернусь к фактам и напомню читателю, что 12 октября 1964 года ожидания многочисленных космических болельщиков были полностью удовлетворены.

В космос ушёл корабль «Восход»-трехместный, примерно на шестьсот килограммов (для космических аппаратов, где каждый килограмм на счёту, это немало!) более тяжёлый, чем корабли серии «Восток», — ушёл на высокую, более чем четырехсоткилометровую в апогее орбиту. Это было новое качество.

И, конечно, главное, что пришло в космические исследования в момент старта «Восхода», — это многоместность, это присутствие на борту кроме лётчика-командира Владимира Михайловича Комарова учёных: инженера Константина Петровича Феоктистова и врача Бориса Борисовича Егорова.

Принципиальное значение этого факта переоценить было трудно. Позади остался этап полётов ради проверки технических возможностей космических кораблей, ради выяснения того, насколько способен человек жить и работать, летя в невесомости со скоростью более двадцати восьми тысяч километров — двух третей земной окружности — в час. На эти основные (и тысячи им сопутствующих) вопросы в полётах шести «Востоков» были получены убедительные положительные ответы. Не исчерпывающие, конечно, — мы и сегодня не можем так считать, — но в основном безусловно положительные. С раскрывшегося перед человеком нового поля деятельности следовало — как со всякого поля — снимать урожаи.

Опять — в который уж раз — смотрю на перевозку ракеты из монтажно-испытательного корпуса к стартовой позиции. Пора бы уже, кажется, к этой процедуре привыкнуть, но — не получается! Да и окружающие, большинство которых наблюдало вывоз ракеты, наверное, раз в десять больше, чем я, тоже не выглядят вполне равнодушными.

Как всегда, медленно выползает ракета из здания МИКа… Как всегда, машинисту тепловоза надоедают: «Смотри, шесть—восемь километров в час! Не больше!..» Как всегда, перед составом по полотну идут люди — просматривают, простукивают, чуть ли не прощупывают путь… Как всегда, пока состав ползёт (термин «едет» в данном случае не очень подходит) по рельсам, параллельно им по бетонке идёт несколько легковых машин. Обгоняют, останавливаются, пропускают ракету мимо себя — и снова гонят дальше…

Впрочем, было на этот раз и нечто новое.

Всю дорогу, пока ракету везли, её сопровождал кружившийся на высоте пятнадцати—двадцати метров вертолёт. Дверь в его фюзеляже была открыта, и в проёме как-то очень по-домашнему, свесив наружу ноги, сидел кинооператор Владимир Андреевич Суворов, упоённо — сами понимаете: новый ракурс! — снимавший происходящее внизу.

Первая моя мысль, оперативно всплывшая в голове при виде всей этой картины, была вполне деловая: «Как он там привязан? Надёжно ли?..» Возникновение этой мысли было нетрудно объяснить: что это такое — кинооператор во время съёмки, — я знал хорошо.

За несколько лет до описываемых событий мне вместе с моим коллегой лётчиком-испытателем А.Н. Грацианским неожиданно пришлось выступить в роли консультанта кинофильма «Цель его жизни», поставленного режиссёром Анатолием Михайловичем Рыбаковым по сценарию В. Иванова и А. Меркулова. Как оно нередко бывает в жизни, работа эта, за которую мы с Грацианским брались не очень охотно, можно сказать, почти по прямому приказанию начальства, оказалась гораздо более интересной, чем я ожидал. Интересным было и само по себе новое, ранее незнакомое нам дело, и возможность хотя бы в малой степени (соответствующей скромному положению консультанта в коллективе создателей картины) вынести на экран какие-то свои мысли, оценки, взгляды, и, главное, общение с людьми, которых раньше видел только на экране (хотя имена их прекрасно знал, не раз читал в титрах, предваряющих фильмы, — в то время титры шли перед картиной, а не в её середине или в конце, как это стало модно делать сейчас) и которые в большинстве своём оказались вблизи, «без грима», отличными собеседниками, добрыми товарищами и тёплыми, душевными людьми. Интересны были и весьма нестандартные полёты, которые несколько лётчиков-испытателей, привлечённых к этому делу — В. Комаров, В. Мухин, Н. Нуждин, Д. Пикуленко, Г. Тегин, Л. Фоменко, автор этих строк и другие, — выполняли, чтобы получить предусмотренные сценарием (а иногда и придуманные экспромтом) воздушные кадры.

Главный оператор фильма Виктор Викторович Домбровский — весьма уважаемый в своём цехе и очень симпатичный человек — встретил своё пятидесятилетие (тогда мне казалось, что это довольно много) как раз во время работы над «Целью его жизни». Тем не менее он, до того времени никогда не летавший иначе как пассажиром, без малейших колебаний надел парашют и шлемофон и уверенно устроился у меня за плечами в кабине двухместного реактивного истребителя. Уместиться в тесной кабине, где человек весьма плотно вписан в разного рода краны, рычаги и ручки управления, ему было нелегко. Однако Домбровский умещался, да к тому же не один, а с кинокамерой и запасными кассетами с плёнкой. На земле перед вылетом он уверял, что ему очень удобно, а выслушав наши настойчивые указания, как вести себя в полёте, что в кабине можно и даже нужно трогать (например, кнопку включения внутренней связи с лётчиком), что трогать не обязательно, а что — категорически не следует (например, ручку управления самолётом), клятвенно заверил, что будет этим указаниям неукоснительно следовать. Тем не менее в полёте, как только дело дошло до съёмок, между Виктором Викторовичем и мною не раз происходили диалоги примерно следующего содержания.

В.В. (раздражённо). Что это у нас самолёт так прыгает? Я только навёл камеру, а он прыгнул!

Я (ещё более раздражённо). Так это же вы ручку опять толкаете! Разведите колени, не вертитесь в кабине. Ручку не толкайте.

В.В. (тоном человека, готового оказать любезность, раз уж его об этом так настоятельно просят). А, ручку… Ну ладно, ладно. Не буду.

И действительно, после каждого такого разговора толчки по ручке управления прекращались. Минуты на три…

Словом, после первых же полётов на киносъёмки мне стало совершенно ясно, что снимающий оператор никаких внешних обстоятельств просто не замечает. И эта творческая одержимость, наверное очень полезная для высокого искусства, в полёте может обернуться определёнными осложнениями.

Поэтому, когда дело дошло до съёмок, которые операторы хотели производить из открытого проёма снятой входной дверки транспортного самолёта, я счёл необходимым использовать свои двойные права консультанта фильма и командира корабля — заставил дополнить конструкцию самолёта новым, не предусмотренным чертежами устройством: деревянной дощатой загородкой высотой немногим больше метра, которую установили в проёме двери. Непочтительные мотористы немедленно присвоили сооружённой загородке наименование «телячья».

Боюсь, что специалисты по технической эстетике, увидев эту наполовину забитую шершавыми, нестрогаными досками дверь, которая выглядела особенно непрезентабельно на фоне гладкого, элегантного, обтекаемого фюзеляжа, попадали бы в обморок. Во всяком случае, имели бы на то все законные основания, так как по части эстетики наша конструкция выглядела действительно нельзя сказать, чтобы очень… Но зато была полная гарантия, что операторы не вывалятся в порыве творческого экстаза из самолёта. Что прежде всего и требовалось.

Так что причины беспокойства, испытанного мною при виде Володи Суворова, так свободно — ногами наружу — сидящего на пороге двери вертолёта, понять нетрудно. Хотелось быть уверенным, что он там надёжно привязан.

Но интересно было и другое!

Оглянувшись, я обратил внимание на то, что почти все окружающие смотрели не на плывущую к стартовой позиции ракету с космическим кораблём, а на кружившийся над ними вертолёт. Эка невидаль — ракета! Ей тут, можно сказать, по штату положено быть. А вот вертолёт — это действительно что-то новое. Тем более с человеком, сидящим чуть ли не прямо «на улице». Такое не каждый день увидишь!..

Я подумал: скажи любому человеку в любой точке земного шара, кроме космодрома, что люди, имеющие возможность вплотную — с расстояния нескольких метров — наблюдать настоящую космическую ракету, отводят от неё взоры и пристально следят за обычным серийным вертолётом Ми-4, — так ведь не поверят!

Вот как, оказывается, меняются порой местами экзотическое и обыкновенное…

Поди утверждай после этого, что понимаешь психологию человеческую!..

Поскольку речь уже зашла о кинематографистах, нельзя не заметить, что к шестьдесят четвёртому году они набрали на космодроме немалый вес. Положение их стало совсем иным, чем было тремя годами раньше. Тогда — весной шестьдесят первого — от них почти что отмахивались. Что, впрочем, и неудивительно: дело шло к первому полёту человека в космос, все мысли руководителей этой операции были полны ею и только ею, никто не думал об «отражении» успеха — пришёл он вам, этот успех!..

По-человечески это более чем понятно. Хотя, конечно, определённые информационные потери подобное положение вещей за собой повлекло — мы лишились многих кадров, на которых могли бы быть запечатлены эпизоды исторически уникальные. В результате авторам первых фильмов, посвящённых космической теме, не оставалось ничего иного, как прибегнуть к способу, который в документальном кинематографе деликатно называется досъемкой. Очень досадно, что, например, широко известные кадры, на которых мы видим Королева за столом с микрофоном в руках, одетого в модную голубовато-серую курточку и разговаривающего по радио с Гагариным, — что эти кадры, увы, «доснятые». Правда, сейчас всякий кадр — доснятый или снятый «вовремя», — если на нем запечатлён Королев, драгоценен. Но снисходительное отношение к исторической подлинности кинематографического (да и не только кинематографического) материала — вещь, оказывается, довольно опасная. Вводящая в соблазн. Вскоре при перемонтаже фильма (документального!) о первом полёте человека в космос что-то вырезали, что-то вклеили, а в результате при старте Гагарина команду «Пуск!» в фильме подаёт человек, в высшей степени достойный и заслуженный, но… не тот, который стоял в пультовой у основного перископа и подавал — могу засвидетельствовать как очевидец — эту команду в действительности.

Да, жалко, очень жалко, что в исторические дни первых стартов пилотируемых космических кораблей кинооператоров (как, впрочем, и журналистов) держали на некотором отдалении.

Но чрезвычайно быстро положение кардинально изменилось. Кинооператорам (а несколько позднее — и телеоператорам) стали предоставлять на космодроме возможности самые широкие. И, надо сказать, энергичные операторы не замедлили этими возможностями воспользоваться. Дело дошло до того, что после заседания Госкомиссии по случаю представления основного и дублирующего экипажей корабля «Восход» кинооператор В. Суворов (тот самый, который снимал, свесив ноги, из вертолёта) — человек, вообще говоря, очень вежливый и деликатный — попробовал уговорить председателя Госкомиссии Г.А. Тюлина:

— Пожалуйста, повторите ещё раз заключительное слово. Мы его сделаем крупным планом.

Но тут председатель, и без того героически просидевший в застёгнутом на все пуговицы мундире все заседание под палящими лучами юпитеров, дал понять, что находит эту просьбу чрезмерной:

— Нет уж, увольте! Больше не могу.

Я специально останавливаюсь на том, как кинематограф завоёвывал себе на космодроме достойное место под солнцем, потому что вижу в этом отражение проблем гораздо более принципиального характера.

Если «киношники» стали вести себя в зале космодрома, да и на самой стартовой площадке чуть ли не как хозяева (или, во всяком случае, пользуясь дачкой терминологией, как «совладельцы»), то определённые к тому основания у них, конечно, были. И основания немалые.

Мне приходилось слышать разные высказывания о пропагандистском значении космических полётов. Кто-то считал эту сторону дела — пропагандистский эффект — главенствующей («ради этого и летаем»). Другие признавали лишь её второстепенную роль, видели в ней нечто вроде бесплатного приложения к получаемым в космических полётах научным и техническим результатам («боковой выход»). Никто, однако, не отрицал полностью того влияния, которое космические старты пилотируемых (особенно пилотируемых) кораблей оказывают на души, эмоции, воззрения людей — и у нас, и за рубежом. Да и наивно было бы отрицать это!

А раз так, раз этим незримым и не поддающимся точным подсчётам, но тем не менее весьма веским результатам космических полётов мы придаём — не можем не придавать — такое серьёзное значение, значит, и это дело нужно выполнять хорошо. Добротно. Всерьёз. И, в частности, что называется, «создавать условия» для людей, творящих его своими руками: фотографов, кинооператоров, журналистов, писателей, корреспондентов радио и телевидения!

Чем больше они увидят, чем в большей степени смогут самостоятельно выбирать самое, с их точки зрения, интересное, чем откровеннее покажут подробности живой жизни людей космоса — земные и небесные, вызывающие улыбку и трогательные, лирические и драматические, такие, «как у всех», и такие, «как нигде», — тем ближе станут космические дела и люди, в них участвующие, каждому читателю, радиослушателю, телезрителю. Тем мощнее окажется этот невидимый, но, без сомнения, очень всем нам нужный пропагандистский эффект. Тем больше людей станут воспринимать космос не как «их», а как «наш» или даже как «мой».

Вот почему я с таким одобрением воспринимаю все расширяющееся вторжение передатчиков массовой информации — корреспондентов, кинематографистов, телеоператоров — не только на космодром или в район посадки космического корабля, но даже и на самый этот корабль. Неважно, что в последнем случае в роли корреспондентов выступают… Впрочем, почему же неважно? Напротив, очень важно, что в этой роли выступают сами космонавты, прибавляя к своим и без того многочисленным обязанностям ещё и эту! Им тут и карты в руки!..

Вспомним хотя бы телевизионные интервью и целые пресс-конференции, которые мы с таким интересом и сопереживанием смотрим в ходе едва ли не всех космических полётов.

Нетрудно понять, что в общей загрузке космонавтов эти интервью и конференции представляют собой ощутимый довесок. Так, может быть, напрасно это делается? Не лучше ли было бы поэкономнее расходовать энергию людей, делающих в космосе своё прямое — и без того достаточно трудное — дело? Или хотя бы перенацелить эту энергию с разговоров с нами на какие-то дополнительные научные и технические исследования?..

Нет! Не лучше это было бы. Только хуже.

Космическая информация превратилась в потребность для множества людей.[5]

Установленная на стартовой позиции ракета «Восхода» выглядела чем-то наряднее обычного. В первый момент я не уловил — почему. А потом сообразил: дело заключалось в том, что последняя — верхняя — ступень ракеты была окрашена не в ставший привычным светло-серый цвет, а в крупную черно-белую клетку,

— Как кафель в ванной комнате, — сказал один из инженеров космодрома, по-видимому твёрдо стоявший на той точке зрения, что эстетика технических устройств — в их рациональной строгости. Кстати, он и на собственной автомашине последовательно проводил те же принципы: не признавал никаких вошедших было в моду украшательских тигрят, собачек, висюлек и тому подобных, как он называл, «финтифлюшек».

Но к ракете «Восхода» все это отношения не имело. Её раскрасили в «кафельную» клетку не для красоты, а исходя из соображений вполне деловых: в программу полёта было включено наблюдение за последней ступенью после её разделения с кораблём.

Вообще, надо сказать, в программу «Восхода» записали довольно много. Настолько много, что, пролетав сутки, экипаж запросил у Земли разрешения продлить время работы ещё на двадцать четыре часа: какие-то «хвосты» задания остались недоделанными. Вернее, как сказал Феоктистов на послеполётном разборе, «еле-еле справились со всем, что собирались сделать. А обдумать не торопясь или сделать что-то, что пришло в голову в полёте, времени уже не было. Надо планировать время на исследования в полёте с запасом».

Пожалуй, именно с этого полёта произошёл крутой — на сто восемьдесят градусов — поворот в проблеме занятости космонавта.

Давно ли авиационный врач и психолог Ф.Д. Горбов в статье «Психология космического полёта» указывал — для того времени вполне справедливо — на возможные психологические трудности, связанные с отсутствием у космонавта «достаточного притока впечатлений». Чтобы проверить устойчивость психики будущих космонавтов в подобной ситуации, их сажали по одному на много дней в сурдокамеру — полностью изолированное от внешнего мира помещение, в которое не проникал извне ни один звук, ни один луч света, ни один, как сказали бы кибернетики, бит информации. Космонавты говорили, что это было непростое испытание. Заросшие многодневной бородой, даже, как мне показалось, какие-то одичавшие, вылезали они — прямо в руки врачей — из этой сурдокамеры.

Но очень быстро — всего через несколько лет и несколько космических полётов — опасение, что космонавту грозит информационный голод, было забыто. Или, точнее, не вообще забыто, а переадресовано дальним космическим полётам будущего, в которых космонавты будут годами добираться до какой-нибудь далёкой планеты, изредка пытаясь найти свою Землю среди множества мелких звёздочек, видимых в иллюминаторах корабля.

Что же касается полётов орбитальных или даже имеющих своей целью Луну, то в них — это выяснилось довольно быстро — скучать космонавтам стало некогда. Какой уж там недостаточный приток впечатлений! Дай-то бог программу каждого очередного дня полностью провернуть и все с этим связанные впечатления переварить! Именно это стало одной из главных забот космонавтов.

И когда вернулся на Землю экипаж «Союза-16» — А.В. Филипченко и Н.Н. Рукавишников, — руководитель подготовки наших космонавтов В.А. Шаталов (сам до этого трижды слетавший в космос), оценивая работу своих коллег, сделал особый упор на то, что экипаж «полностью выполнил программу». То же самое он подчеркнул полугодом раньше, говоря о полёте П.Р. Поповича и Ю.П. Артюхина на орбитальном комплексе «Салют-3» — «Союз-14»: «Во-первых, экипаж выполнил всю запланированную программу…»

Видите: во-первых!.. Это стало первым! О мужестве, отваге и тому подобных категориях разговора нет: они подразумеваются. Как условие необходимое, но в наше время уже недостаточное. Просто согласиться сесть в корабль, который увезёт тебя в космос, сегодня мало. В космосе нужно работать. Работать с предельной интенсивностью. И — квалифицированно!

Постепенно требования к космонавтам и в этом отношении стали ужесточаться. Как-то раз очередной работающий в космосе экипаж немного поднапутал — нажал какие-то кнопки в неправильной последовательности. Дело удалось с помощью ЦУПа поправить: нужный манёвр был выполнен, хотя и не оптимальным путём. Пришлось по заведённому порядку доложить об этом «наверх» — чересчур широкий круг людей был в курсе происшествия и информация о нем так или иначе не могла не просочиться. Выслушав доклад, Д.Ф. Устинов, курировавший тогда космические дела, подумал и сказал:

— Пора нам начинать наказывать.

Подумал ещё и добавил:

— Наказывать тех, кто готовит космонавтов…

Да, работать в космосе стало непросто.

Интересно, что и в этом смысле история развития космических полётов в основных чертах повторила историю авиации. Сравните деятельность первых пилотов, которые совершали свои героические (конечно же героические!) полёты, — можно сказать, ради самих этих полётов, ради того, чтобы убедиться самим и убедить других: человек может летать, — с деятельностью современного лётчика-испытателя, каждую секунду выше головы загруженного бездной дел: управлением самолётом и его многочисленными системами, установлением предусмотренных программой (зачастую очень непростых, никогда в нормальной эксплуатации не встречающихся) режимов, ориентировкой в пространстве, ведением связи, записями в планшете — всего не перечислишь!

Не хочу напрасно огорчать своих друзей — космонавтов, но боюсь, что чаша сия ожидает их в самом недалёком будущем. Впрочем, почему в будущем? Уже сейчас космонавт В.В. Ковалёнок на вопрос о том, чего в космосе больше всего не хватает, а чего в избытке, ответил: «Больше всего не хватает времени. А интересных дел всегда избыток…»

Какой уж тут «информационный голод»!..

Из экипажа «Восхода» я был хорошо знаком с Владимиром Михайловичем Комаровым и Константином Петровичем Феоктистовым. Третьего члена экипажа — Бориса Борисовича Егорова, — к сожалению, знал гораздо меньше: по своей врачебной специальности он занимался работами, к которым я прямого отношения не имел.

Комаров в отряде космонавтов выделялся прежде всего самой своей «докосмической» биографией. К моменту прихода в Центр он уже многое имел за плечами. В авиацию он пришёл… Да, строго говоря, он в неё и не пришёл: начало сознательной жизни застало его уже, можно сказать, в авиации — в специальной средней школе Военно-Воздушных Сил: были в своё время такие учебные заведения. Неудивительно, что, получив среднее образование, Комаров прямым путём пошёл в военно-авиационное училище лётчиков, после окончания которого пять лет служил лётчиком-истребителем в строевых частях. Летал на самых скоростных по тому времени самолётах, учился сам, учил других — и в какой-то момент почувствовал, что дальше проникать в глубинную суть явлений, сопутствующих полёту, ему уже трудно. Вернее, нецелесообразно.

— КПД не тот, — как объяснил он впоследствии.

А жить иначе как с самым высоким КПД — коэффициентом полезного действия — он не желал. Был в этом смысле максималистом. Потому и поступил в прославленную Военно-воздушную инженерную академию имени Жуковского. Заметьте: в инженерную. Не все друзья, даже близкие, поняли это решение («Что тебе, летать надоело?»). Нет, летать ему не надоело. Ему этого стало мало — просто летать. Он хотел летать иначе и доказал это, вернувшись после окончания академии на лётную работу уже в новом качестве: лётчиком-испытателем. В этой области проработал сравнительно недолго при первом же наборе в отряд космонавтов поступил в него, — но что-то (и немалое «что-то») из опыта лётно-испытательной работы, вне всякого сомнения, извлёк. Не случайно, я уверен, было одно то, что на двух из пока существующих типов советских космических кораблей — на «Восходе» и на «Союзе» — не кто иной, как Комаров, выполнял первые, по существу, чисто испытательные полёты. Его кандидатура напрашивалась на такое дело сама собой. И не только потому, что он был профессионально к этому отлично подготовлен, обладая опытом работы и квалификацией в удачном сочетании: лётчика, инженера, испытателя. Он отлично подходил к испытательной работе и по характеру своему, по вдумчивости, по неутолимой потребности в любом деле докопаться до самой его сердцевины, по тому, наконец, что был просто очень умным человеком (мы в своих официальных и неофициальных оценках как-то стали забывать, что умный человек — это всегда хорошо. Много ли вы видели, скажем, служебных характеристик, где было бы написано: умный человек?)


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23