Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Тайны Русского каганата

ModernLib.Net / История / Галкина Елена Сергеевна / Тайны Русского каганата - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Галкина Елена Сергеевна
Жанр: История

 

 


Елена Сергеевна Галкина

Тайны Русского каганата

Введение

РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО: БОРЬБА ЗА ИСТОКИ

По обилию споров и спекуляций, возникающих в современных научных и околонаучных кругах, с древнейшим периодом русской истории могут соперничать, пожалуй, лишь сюжеты, связанные с Октябрьской революцией.

Вопрос о начальных этапах становления Древнерусского государства действительно один из центральных в изучении российской истории. Его трактовка во многом определяет точку зрения на события последующих столетий, на общую линию развития России, да и на современные события. Именно тогда закладывались основы славяно-русского менталитета и особой социальной структуры, пронесенные через сотни лет и ныне коренным образом отличающие русский народ от европейцев. Кто создал государство на Руси, какие корни имеет великая культура домонгольского периода – от ответа на эти вопросы зависит и видение будущего России. И за предложением определенной концепции «начала Руси» стоит, как правило, конкретная политическая позиция. Поэтому исследование истоков Руси всегда сопровождалось жесткой борьбой, причем не только научной.

Сейчас, например, на ведущую роль в русской науке претендует норманнская концепция. Восточная Европа VIII – X вв., согласно представлениям нынешних норманистов, была разделена на две примерно равные сферы влияния: с северных областей взимают дань варяги-норманны (они же русы), с южных – иудейская Хазария. Мысли о способности славян к государственному строительству и об истоках российской власти напрашиваются сами собой…

Зачем нужно знать, «откуда есть пошла Русская земля»

Обсуждая вопрос о возникновении Русского государства, нужно договориться о понятиях и принципах. Само слово «государство» многозначно и противоречиво. В широком смысле понятие «государство» равнозначно «стране», то есть объединяет на определенной территории и народ, и власть. В узком историко-политологическом смысле это отделенная от общества и находящаяся над ним организация, система учреждений, обладающая верховной властью на этой территории. Именно отделение публичной власти – это главный рубеж между родоплеменным строем и «цивилизацией». В поисках истоков государственности на Руси нужно опираться на три обязательных признака. Налицо должны быть и территория, и народ, и независимая власть, контролирующая эту землю.

Вторая оговорка касается философской позиции. Дискуссиям о современных методах познания и концепциях исторического развития можно посвятить не одну книгу. Особенно так популярным сейчас идеям структурализма и «цивилизационному подходу». Нет смысла в этой книге спорить о новомодных течениях, не давших миру ни одного исторического открытия. Это и неудивительно. Как можно заниматься наукой историей, изначально думая, что нет ни законов истории, ни прогресса в развитии человечества, а задача ученого сводится к накоплению и описанию фактов? Такая философская позиция неотвратимо ведет в тупик, из которого выбраться будет очень трудно. Единственной методологией историка была и остается диалектика, а точнее – диалектический материализм, благодаря которому ученые-марксисты намного опередили своих коллег, поддавшихся «цивилизационным» и «эпистемологическим» соблазнам.

Государственная форма является важнейшим фактором устойчивости социального организма. Поэтому естественно, что в большинстве научных работ философского и исторического плана именно государство рассматривается как знаковый рубеж между «доисторическим» и «историческим» периодами развития любого общества, своеобразный венец первобытнообщинного строя. Поэтому проблема происхождения государства и этнической принадлежности его господствующего класса в свете таких установок напрямую связывается с вопросом об исторической судьбе этого государства и этносов, его составляющих.

Действительно, роль государства в ранних обществах в большинстве случаев можно характеризовать как прогрессивную и с позиций марксизма. Однако необходимо принимать во внимание, что процесс образования государства – политогенеза прогрессивен не сам по себе, а как формальное отражение и закрепление великого прогрессивного явления – разделения труда, и абсолютизация прогрессивности политогенеза без учета его влияния на развитие социально – экономических отношений неприемлема. Именно эта абсолютизация привела к современному состоянию так называемой норманнской проблемы: «официальный» антинорманизм не устоял после принятия норманистами тезиса о том, что восточные славяне были в IX в. способны к созданию государства без внешнего (норманнского) вмешательства. Результат очевиден – большинство специалистов по истории Древней Руси и раннесредневековой Восточной Европы на современном этапе придерживаются норманнской теории, принимая опровергнутую две сотни лет назад аргументацию Байера и Миллера.

В основе же этого процесса в новейшей отечественной историографии была методологическая ошибка советской антинорманистской школы. Известное замечание Энгельса о том, что «государство никоим образом не представляет собой силы, извне навязанной обществу», было понято слишком буквально – как необходимость умаления роли внешнего фактора в становлении государства. Таким образом, чтобы снять норманнскую проблему, казалось достаточным доказать способность славян к самостоятельному созданию государства.

Между тем Энгельс имеет в виду иное: он противопоставляет материалистический подход идеалистическому, для которого государство – нечто стоящее над обществом, независимое от него, не отрицая возможности деформации процесса политогенеза в результате внешнего вмешательства и выделяя три пути образования государства – афинский (как «чистый», очень редко встречающийся), римский и германский (в последних двух случаях государство возникает в результате взаимодействия нескольких этносов). Интересно, что советская медиевистика давно отказалась от тезиса о необходимой «автохтонности» государства, разрабатывая теорию о бессинтез-ном и синтезном путях политогенеза у варварских племен раннего Средневековья и признавая, что для некоторых народов, раздираемых противоречиями, даже извне привнесенное государство является благом.

Никем не отрицается, что у большинства народов государство возникает по римскому и германскому, то есть «синтез-ному» образцу, – в условиях, когда внешний для данного общества фактор деформировал естественный процесс политогенеза. Афинский, «чистый» путь, как правило, встречается только в изолированных в силу географических и исторических условий этнокультурных общностях. Но обособленность нельзя назвать положительным фактором, ибо она неотвратимо ведет за собой замедленность социального развития.

Напротив, процесс синтеза предполагает обмен опытом, как производственным, так и организационным, между участвующими в нем этносами, взаимную ассимиляцию. Причем чем больше будет разница в традициях социальной организации и уровне культуры между «победителями» (или этносом господствующего слоя) и «побежденными», тем дольше и мучительнее становится процесс синтеза: римско-германский синтез занял не менее четырех веков. Если разрыв очень велик (пример для раннесредневековой Европы – Гуннская держава, Аварский каганат), взаимная ассимиляция уже невозможна и созданное таким путем государственное образование быстро разрушается.

Таким образом очевидно, что этническое происхождение социальной верхушки является одним из важнейших вопросов при изучении проблемы политогенеза в конкретном обществе. Состав господствующего слоя оказывает непосредственное влияние на социально-политическую структуру; именно политическими традициями этого слоя определяется путь деформации «чистого» генезиса государства. Исследование конкретно-исторических примеров синтезного пути ближе подводит к выделению критериев, по которым определяется характер отношений между государствообразующими этносами, от коего, в свою очередь, зависит политическая организация зарождающегося государства.

«Род русский» и его значение

К IX в. развитие восточнославянских племенных союзов шло по «афинскому пути». Основой образования этих протогосударств была славянская территориальная община; общество структурировалось «снизу вверх». Однако экономически целесообразная земская власть не могла простираться на обширные территории. Возвыситься над ними могла лишь власть внешняя. Для Южной Руси этим внешним фактором стало племя «русь». В IX – X вв. именно «род русский» соединил обширные восточнославянские земли, выполняя функции организации обороны и поддержания внутреннего мира (в качестве «третьей силы»).

Конечно, ни один специалист уже не отрицает, что в процессе образования Киевской Руси и древнерусской народности участвовало несколько различных этносов, что в политической структуре Древнерусского государства сочетались разные формы управления и что название «Русь» имеет изначально неславянское происхождение.

Кто были эти русы, как повлияли они на формирование социально-экономической и политической системы Руси – все это порождает узел пока не разрешенных до конца проблем, вплетенных в общую картину истории Юго-Восточной Европы конца I тысячелетия н. э. Именно изучение данной территории, особенно областей, соседствовавших с землями восточных славян, может внести некоторую ясность в вопрос об истоках Руси.

Вполне понятно, почему проблеме этнической принадлежности племени «русь» уделяется столько внимания. Русы, согласно свидетельствам современников, являлись социальной верхушкой Древнерусского государства. Об этом писали и арабские географы еще в IX в., и византийский император Константин Багрянородный – в X в., и другие.

Загадка русов в источниках

Многочисленные раннесредневековые источники, упоминающие русов, часто противоречат друг другу и в локализации «руси», и при описании социальных отношений, хозяйственного уклада, обрядов. Различные византийские, немецкие латиноязычные, восточные письменные источники располагают русов во многих, даже не связанных между собой торговыми путями, районах Европы от Уральского хребта и побережья Каспия до Западной Прибалтики и германских земель (причем включая территории, на которых нет археологических подтверждений присутствия славян).

В древнерусских свидетельствах также нет единства: уже Повесть временных лет дает две версии: «киевская» выводит полян-русь из Норика, «новгородская» производит горожан «от рода варяжска», а княжескую династию – от варягов-руси. Автору «Слова о полку Игореве» неизвестен ни тот, ни другой вариант: родиной русов он считает Северное Причерноморье и Подонье. В русских летописях и польских хрониках XVI – XVII вв., среди многих других присутствующих там версий, утверждается сарматское происхождение Руси.

Поскольку историография этой проблемы развивалась в русле «моноцентризма» локализации русов (усилия были направлены на поиск одного племени русь, которое можно расположить в одном месте), большинство источников по проблеме, будучи известным уже в XVIII в., оставалось невведенным в научный оборот. Информация же, содержащаяся в письменных памятниках, удостоенных научного комментария, была «распределена» между различными концепциями: сторонники славянского происхождения русов использовали данные одной из арабо-персидских традиций, византийские сочинения, Никоновскую летопись, Степенную книгу, «полянскую» версию Повести временных лет, отождествляющие русь и славян, норманисты – «Варяжскую легенду», германские средневековые хроники, другую часть восточной георафической и исторической литературы, четко разделяющие эти два этноса.

Однако среди моря свидетельств современников о русах существуют источники, несущие столь важные данные, что обойти их стороной не имела права ни та, ни другая научная школа. Это сообщения о «Русском каганате», содержащиеся в Бертинских анналах Франкской империи под 839 г., а также в аутентичных (то есть современных) восточных историкогеографических сочинениях.


Миниатюры Радзивилловской летописи

Бертинские анналы епископа Пруденция сообщают о прибытии посольства византийского императора Феофила в столицу франков Ингельгейм к Людовику Благочестивому, причем вместе с этим посольством были послы и другого народа, называвшие себя росами, а своего правителя – «хаканом». Феофил просил императора франков помочь им вернуться на родину, поскольку ближайшие пути туда были перерезаны «скопищами варваров, весьма бесчеловечных и диких племен». Расспросив послов, Людовик заподозрил в них «свеонов» (Sueones), прибывших с разведывательными целями. Со «свеонами» Русского каганата в исследованиях, посвященных проблематике этнического происхождения Руси, обычно увязывается «Норманнский каганат», упоминаемый в переписке Василия I Македонянина с другим германским императором Людовиком II под 871 г. наряду с Аварским и Хазарским.

Многие же восточные авторы X – XIV вв., сведения которых восходят к VIII – началу IX в., упоминают о русах (или об «острове русов») с каганом во главе, называя этот племенной союз государством наравне с Хазарией и Сериром, в котором имеются «большие богатые города».

Этот круг источников о русах уникален: западные и восточные авторы здесь единодушны в терминологии определения государственного образования – каганат, но и один из самых трудных для интерпретации: Sueones (обычно понимаемые как «шведы», скандинавы) и Норманнский каганат указывают, кажется, на северную, «норманистскую» локализацию русов, степной термин «каган» – на юго-восток Европы.

Вопрос интерпретации этих сведений является одним из ключевых в исследовании проблемы образования Древнерусского государства. Термин «Русский каганат» предполагает существование в начале IX в. государственного образования, в названии которого присутствует корень ros/rus, в то время как возникновение на политической арене Киевской Руси датируется концом IX в. Более того, титул кагана, официально признаваемый соседними государствами, значил в евразийских степях то же, что «император».

Слитые воедино «свеоны», «норманны», «росы» и «каган» побуждали и норманистов, и антинорманистов часть этих сведений принимать, часть же – произвольно опускать, поскольку сторонники норманнской теории не могли объяснить, как титул кагана оказался в Скандинавии, а антинорма – нисты, в свою очередь, – какое отношение свеоны и норманны имели к Киевской Руси. В альтернативе Скандинавия – Киевская Русь вопрос не разрешается.

Современным сторонникам норманно-хазарского господства над славянами кажется, что все объясняет их идея: здесь и скандинавы (свеоны), и хазары (каган). И поскольку научный мир справедливо признает, что титул кагана равен императорскому, то получается, что «шведско-хазарский передел» Восточной Европы практически на 100 процентов «обоснован».

А если, к примеру, добавить еще такую запись арабо-персидского географа Ибн Русте: «Они (русы. – Е.Г.) нападают на славян, садятся на суда, отправляются к ним, полонят их, вывозят в Хазаран и Булгар (Волжскую Болгарию. – Е.Г.), продают их; нет у них полей пахотных, так как они едят то, что привозят из земли славян». Кто еще может прийти в голову, как не известные норманно-варяги-русы в одном лице, завладевшие северными славянскими племенами и бравшие с них дань? Юг же славянских земель находился долгое время под хазарским игом (или благотворным влиянием – как кому нравится).

Между тем норманно-хазарская концепция, оказавшаяся в поледнее время в «авангарде» исторической науки, имеет весьма зыбкую основу. Это касается как норманизма, так и версии о господстве над югом Восточной Европы Хазарского каганата. Обе теории разбиваются при первом же серьезном взгляде на проблему. Но как же им удалось завладеть умами ученых?

Первые битвы за Русский каганат

Сведения Бертинских анналов о народе Rhos, во главе которого стоял каган, были известны уже во времена зарождения норманнской теории. Корпус восточных источников вошел в научный оборот почти веком позже – в начале XIX столетия, после ряда переводов арабо-персидских историко-географических сочинений Средневековья на французский и немецкий языки.

Однако почти за три века исследования этого круга источников не было предложено ни одной удовлетворительной интерпретации сообщений о Русском каганате, снимающей кажущиеся внутренние противоречия источников. И трудность здесь не в самих письменных памятниках, а в вопросах идеологического и методологического плана. Известия о Русском каганате всегда рассматривались в неразрывной связи с норманнской проблемой, в рамках спора о начале Руси. Вопрос же о происхождении Древнерусского государства, как указывалось выше, был изначально политизирован, и трактовка исследователями информации основных источников об этнической принадлежности племени русь зависела, как правило, от априорного суждения о норманнской теории в целом.

Уже для основоположника норманизма, прибывшего в Россию в связи с открытием в 1726 г. Академии наук из Германии, – З. Байера (1694—1738) – известие Бертинских анналов о Русском каганате послужило одним из столпов, на которых держалась аргументация его концепции, да и остальных сторонников норманизма вплоть до современности. Для Байера важным было прежде всего соединение в одном источнике русов и Sueones, под которыми и он, и большинство других ученых понимали шведов, до Рюриковых времен. Это, по мнению основателя норманнской теории, не только доказывало существование русов-шведов в начале IX в., но и наличие у них государства, то есть того, чем они «одарили» неспособных к самостоятельному политогенезу славян в 862 г.

Байер отмечает и значение титула «кагана» – император, самодержец. Немецкого академика не смутило то обстоятельство, что автор Бертинских анналов разделяет русов и свеонов, а каганом называли правителей степных народов Юго-Восточной Европы, – он проигнорировал эти противоречия, полагая их несущественными по сравнению с упоминанием «шведов».

Работы Байера, выходившие на латинском и немецком языках, ориентировались на имевших тогда реальную власть немцев и целью их было историческое обоснование права инородцев на управление страной. Та же идеологическая установка находилась в основе и последующих норманистских изысканий.

Естественно, что подобные построения вызвали противодействие русских патриотично настроенных ученых, не желавших признавать славян неспособными к созданию государства без внешней помощи. Оппонировал Байеру первый русский историк – В. Н. Татищев, переводивший на русский язык и комментировавший его труд. Если Байер ставил знак равенства между русами и варягами и отождествлял их со скандинавами, то его противник по давней западнорусской традиции считал варягов выходцами из Балтийской Славонии, а русов – финским народом, потомками сарматов.

Согласно мнению Татищева, варяги-славяне с Балтийского побережья покорили русов, заимствовав этноним «Русь». Поэтому ученый в комментариях к сочинению Байера о варягах объяснил упоминание послов-«шведов» близким расположением финской «Руси» к Швеции. Татищев отмечает, что «недовольно сведусчие писатели» часто называли отдаленные народы именами их более известных соседей.

Уровень развития исторической науки в XVIII в. давал возможность объяснять сообщения о неизвестном государстве русов только исходя из самого известия и общей точки зрения на происхождение Руси. И дело не только в ограниченности круга письменных источников (не были введены в научный оборот данные восточных авторов), отсутствии археологических материалов. Уже в то время было известно огромное количество источников о русах, однако систематизировать их тогда было невозможно – методы исторического исследования только начинали разрабатываться, объяснения находились на интуитивном уровне. Многие противоречия, такие как присутствие степного тюркского титула хакан у «северного» народа, не замечались.

Последователь Байера Г. Миллер полностью принял аргументацию основателя норманизма, добавив «Руотси» – финское название части Швеции (это и сейчас любимое слово норманистов). Главный оппонент Миллера, великий русский ученый М. В. Ломоносов опровергнул большинство аргументов норманистов. Жаль, что он проигнорировал известия Бертинских анналов, хотя его сармато-аланская версия происхождения Руси вполне объясняла и присутствие тюркского титула главы русов (прародиной русов-роксолан Ломоносов считал междуречье Днепра и Дона), и название Sueoni – в VIII – IX вв. он помещал русов на южном берегу Балтики, отождествляя их с варягами-славянами. Резкая и логичная во многом отповедь Ломоносова на диссертацию Миллера «О происхождении имени и народа российского» не положила конец норманизму, ибо созданная им теория оказалась не менее уязвимой: ученый считал славянами и сарматов, и роксолан, и русов. Система же доказательств Ломоносова, как и у его противников, не выходила и не могла выходить за пределы обычной логики и интуиции.

Нечто новое в споры об истоках Руси привнес еще один немец – А. Л. Шлецер, приехавший в Россию вскоре после смерти М. В. Ломоносова. Его традиционно считают третьим основоположником норманнской теории, хотя новых аргументов в ее пользу он не нашел. Автор первого труда о летописании – «Нестора», внимательно отнесшийся к византийским источникам о русах, пришел к принципиальному выводу о существовании двух племенных объединений, называвшихся русами: одно в Северном Причерноморье (многочисленный «азиатский» народ), а другое, с первым не связанное, – скандинавская русь в Прибалтике.

Но, к сожалению, Шлецер связал сообщение Бертинских анналов со скандинавами. По его мнению, людей, называвшихся в Германии «шведами», в Константинополе, откуда прибыло посольство Феофила, именовали русами. Источниковедческие навыки Шлецера привели его к необходимости объяснения титула Chacanus. Приверженность норманизму заставила немецкого ученого интерпретировать его как скандинавское имя собственное Hakon. Таким образом, по Шлецеру, в Ингельгейм в 839 г. прибыло неизвестное скандинавское посольство, не имеющее отношения к Киевской Руси.

Точка зрения Шлецера о сообщении Бертинских анналов была безоговорочно принята Н. М. Карамзиным, начинавшим в то время писать «Историю государства Российского». Причем придворный русский «историограф» сделал шаг назад по сравнению с «Нестором»: в русах он видит только шведов, считая известие о Русском каганате одним из главных доказательств этого тезиса. Почему официозный историк сделал выбор в пользу норманнов – понятно. Русская императорская фамилия была уже более чем на три четверти немецкой. Да и неплохой идеологический ход – объявить изначальное отличие «голубой крови» – правящей верхушки от народных масс, пребывавших в начале XIX в. в крепостном рабстве.

Роковые ошибки: «скептики» и школа Венелина

События русской и европейской политической истории начала XIX в. немало изменили ситуацию и в отечественной исторической науке. Победа в войне 1812 г., освобождение Европы от Наполеона, начало освободительных славянских движений в Османской империи – все это способствовало росту русского национального самосознания (в том числе и в дворянской среде), возрождению идеи славянского единства, и как следствие – активизации исследований по общеславянской и древнерусской истории и дискуссий по ее важнейшим проблемам. Оппоненты норманнской теории стали многочисленнее, и у них появились новые аргументы.

По инициативе графа Н. П. Румянцева было образовано Общество истории и древностей российских (ОИДР), основу которого составили археографы и источниковеды. С ОИДР связано и введение в научный оборот большого количества иностранных источников. Так, в первой четверти XIX в. источниковедческая база исследователей начала Руси была пополнена принципиально новыми сведениями.

В 1822 г. выдающийся востоковед Х. Д. Френ опубликовал сопровожденную комментариями подборку арабских известий о хазарах, а годом позже выпустил на немецком языке труд о путешествии на Волгу Ибн Фадлана. Вскоре после этого в 1825 г. австрийский востоковед и дипломат Й. Хаммер-Пургшталль по заказу Н. П. Румянцева выпустил в свет в Санкт-Петербурге первый свод арабо-персидских источников о происхождении Руси с переводом на французский язык. Комментарии Френа и Хаммера носили, естественно, норманистский характер, но сами эти публикации помогли в первую очередь противникам «скандинавомании».

Выяснилось, что ряд арабо-персидских писателей раннего Средневековья также был знаком с русами, во главе которых стоял хакан. Причем восточные авторы давали весьма точную локализацию Русского каганата, правда, в своей географической системе.

Опираясь уже на эти данные, с критикой норманнской теории выступил ректор Дерптского университета Густав Эверс. Он принял идею Шлецера о существовании южных русов, связав их с хазарами и объявив единственным племенем, носившим имя русь. Эверс был практически единственным исследователем, признавшим невозможность верной интерпретации круга источников о Русском каганате при современном ему состоянии исторической науки и источниковедения. Понимая Sueoni Бертинских анналов как шведов, он писал: «Известия сии бесполезны до тех пор, пока не станет известен южный народ Rhos с хаканом во главе, которого знали бы шведы»[1].

Южную версию происхождения Руси поддержала так называемая скептическая школа, основание которой связывают с именем профессора Московского университета М. Т. Каченовского. Собственно, школа состояла из самого профессора и нескольких его студентов, большинство из которых перестало заниматься наукой после окончания курса, а единственный талантливый – Сергей Скромненко (Строев) – трагически погиб. Несмотря на краткость существования (конец 1820 – середина 1830-х гг., в 1 840-е гг. на «скептиков» смотрели как на далекое прошлое), «скептическое направление» успело оказать отрицательное влияние на течение дискуссии по вопросу о начале государства Киевская Русь. Поверхностные изыскания Каченовского и его студентов надолго дискредитировали критическое направление русской исторической науки, отбросив отечественную историографию назад не только в вопросах летописеведения (теорию о сводном характере русских летописей удалось вернуть почти через столетие), но и по проблеме происхождения Руси. По убеждению Каченовского (кстати, грека по национальности), русский народ в IX – XIII вв. пребывал «во младенчестве», то есть в первобытной дикости. А у «младенцев» летописей и государства быть не может. Поэтому древнейшая русская летопись появилась не раньше XIV в.

Каченовского устраивала «хазарская» версия только потому, что она «противоречила» сообщениям Повести временных лет и «доказывала» ее недостоверность и позднюю датировку. Корпус восточных известий о Русском каганате привлекал – ся «скептиками» почти без намека на критику и анализ, подобно другим иностранным источникам, лишь для того, чтобы зачеркнуть Киевскую Русь как баснословную.

После этих изысканий поиск южных русов нескандинавской этнической принадлежности и вообще «третьего пути» в решении этой проблемы надолго прекратился. Исследователи вернулись в рамки альтернативы «славяне – скандинавы».

Но 1830—1860-е гг. были особенно богаты исследованиями и дискуссиями по теме этнического происхождения русов, причем идеологической основой для них стало противопоставление славян и германцев. По мнению известного современного историка А. Г. Кузьмина, этому явлению способствовали два обстоятельства: 1) в 1832 г. в Гамбахе состоялся «национальный фестиваль» представителей германских земель, на котором главным врагом объединения Германии объявлялась Россия и славянские народы, 2) в немецкой же философии появился тезис об «исторических» и «неисторических» народах (критерий – способность к созданию государства), причем славяне попадали в категорию «неисторичских»[2].

Поэтому большинство русских и славянских ученых выступило против норманизма; появилось целое «славянское» направление, целью которого являлось доказать древность и автохтонность славян в Европе, а также – на примере Киевской Руси – показать способность их к самостоятельному созданию государства. Основателем этого направления сами «славяне» считали М. В. Ломоносова, а наиболее сильными в научном отношении представителями были Ю. И. Венелин (Гуца), О. Бодянский, Ф. Святный, Ф. Л. Морошкин.

Эта школа сделала попытку объяснить в рамках одной концепции все известные к тому времени источники о варягах и русах, используя так называемый этимологический метод. Уже Ю. И. Венелин убедительно опроверг скандинавское происхождение варягов, считая их балтийскими славянами. Этимологию этнонима «Русь» Венелин и его последователи также считали славянской, помещая русов на южном берегу Балтики.

Известия о Русском каганате трактовались ими исходя из этой позиции. Посольство 839 г. связывалось с противостоянием балтийских славян попыткам насильственной христианизации и выходом в начале IX в. ободритов и лютичей из Франкской империи. При этом Ф. Л. Морошкин и Ф. Святной впервые отметили, что свеоны и русы в Бертинских анналах упоминаются как два разных народа, а свеонами в IX в. немецкие хроники называют не только шведов, но другие племена, обитавшие на Балтийском побережье, верхнем Дунае и Рейне[3]. Ю. И. Венелин также заметил, что Suenones древних авторов – это и славяне, жившие на островах Волин и Узедом. К сожалению, эти выводы, аргументированные данными франкских хроник, не использовались последующими поколениями ученых. Но очевидной слабостью балтийской локализации Русского каганата было отсутствие его связи со степным регионом. Титул хакана остался без объяснения.

Лишь Ф. Л. Морошкин признавал существование различных этносов «русь» по всей Европе от Волги и Каспия до Балтики, в том числе и в степях Причерноморья. Русов Морошкин понимал как древнее «яфетическое» племя, важной ветвью которого были славяне. Однако он не смог предъявить ни одного доказательства в пользу своей гипотезы, а попытки объяснения источников не были логичными. Например, славянское происхождение русов Бертинских анналов Морошкин доказывает, утверждая, что «каганат – название государства у дунайских, днепровских и вообще русских славян», однако русов локализует на Балтийском море.

Почему же школа Венелина канула в Лету? Ведь все знают Карамзина, многие слышали о М. П. Погодине, Д. Иловайском… А если назвать Венелина или Морошкина, то и большинство специалистов по Древней Руси недоуменно пожмут плечами.

«Славянское» направление поставило перед собой непосильную для уровня исторической науки того времени задачу – создать непротиворечивую концепцию происхождения Руси, не исключая из научного оборота ни одного известного источника. Был собран огромный, до сей поры не осмысленный материал, но разрыв между возможностями исторического исследования XIX в. и требуемой глубиной анализа этих источников был непреодолим. В результате ученые этого направления шли от теории к источнику, что вообще нельзя признать научным. И последовал закономерный итог: уже в 1860-е гг. «школу Венелина» в исследованиях по началу Руси упоминали несколькими строчками «для историографии». А полемика 1830—1840-х гг. привела к исключению из научного оборота большей части источников, не устраивавших ни норманистов, ни антинорманистов.

Начало Руси на закате Российской империи

Главным апологетом норманнской теории с 30-х по 70-е гг. XIX в. было официальное лицо русской исторической науки – М. П. Погодин. В духе немецкой философии он отождествлял государство и монархию, поэтому все усилия ученого были направлены на доказательство скандинавского происхождения Рюриковой династии. В числе главных аргументов значилось и gentis Suenorum Бертинских анналов, титул же хакана Погодин вслед за Шлецером заменяет на «скандинавское имя Гакон», в скандинавских источниках, кстати, не встречающееся. Восточные известия Погодин не комментирует.

Большинство же единомышленников М. П. Погодина были немцами. Наиболее заметным среди них являлся А. Куник, прибывший в Россию из Пруссии в 1839 г. Он принял всю аргументацию предшественников, в том числе и о сообщении Бертинских анналов.

Наиболее видными оппонентами норманистов в 1850—1870-е гг. были С. Гедеонов и Д. И. Иловайский. Их основной идеей, по традиции «патриотического» направления, было доказательство славянской этнической принадлежности господствующего слоя Руси (то есть государство также отождествлялось с социальной верхушкой).

Гедеонов утверждал вслед за «школой Венелина», что варяги – это балтийские славяне. Однако племя русь он локализовал в Поднепровье, опираясь на арабо-персидские источники. Тюркский титул хакана был для него одним из главных аргументов существования государства в Южной Руси начала IX в.: «Русский каганат в 839—871 гг. вернее призвания варягов, договоров Олега, Игоря, Святослава, летописи Нестора»[4]. Sueoni Гедеонов объясняет как случайно попавших в Киев шведов. Но тот же титул хакана заставляет видного антинорманиста утверждать зависимое положение Киевской Руси начала IX в. от Хазарии (киевский хакан – «второстепенный наместник хазар»). Так, опровергая зависимость восточных славян от скандинавов, Гедеонов, исходя из корпуса сведений о Русском каганате, легко «отдает» Киев хазарам.

Стройнее и историчнее выглядит концепция монополиста в авторстве гимназических учебников истории Д. И. Иловайского. Он сосредоточился на доказательстве славянского происхождения и южной локализации племени русь (русов он производит от роксолан, считая последних славянами). Знаток летописания, Иловайский установил, что Сказание о призвании варягов является позднейшей вставкой в Повесть временных лет. На основании этого открытия ученый сделал вывод о непринципиальности «варяжского вопроса» и обратился к поиску русов на юге Восточной Европы.

Ему немало помогли в этом новые переводы арабо-персидских географов, сделанные в 1869 и 1870 гг., соответственно, Д. А. Хвольсоном и А. Я. Гаркави, содержавшие сведения о локализации русов в VIII – IX вв. В ходе интерпретации круга источников о Русском каганате Иловайский впервые привлек практически все письменные данные, на которые опирается большинство ученых и сейчас, увязав воедино информацию Бертинских анналов, восточных авторов, Чтений патриарха Фотия и сочинений Константина Багрянородного, Повести временных лет и «Слова о Законе и Благодати» митрополита Иллариона. В очередном ответе М. П. Погодину «Еще о норманизме» Иловайский отмечает всю важность интерпретации этого круга источников: «Если допустить, что в 839г. в южной России существовал народ Русь, управляемый хаканами, то норманнская теория должна быть упразднена»[5].

Автор «Разысканий о начале Руси» утверждал, что на территории между Доном и Днепром в начале IX в. существовало независимое государство под названием «Русский каганат», бывшее основным врагом Хазарии. Используя восточные источники и «Об управлении империей» Константина Багрянородного, Иловайский установил, что хазарская крепость Саркел была построена именно против Русского каганата. Центром этого государства, по мнению Иловайского, был Киев. Но концепция ученого держалась на недоказанном тезисе о тождестве роксолан и одного из восточнославянских племен, что в тех же 1870-х гг. было опровергнуто В. Ф. Миллером, доказавшим ираноязычность сармато-алан. Ослабляло позиции Иловайского и отрицание этнонима «русь» на Балтийском побережье и других регионах Европы. Этим, а также признанием норманнства варягов он отрицал и усилия своих предшественников-антинорманистов, посвятивших труды именно южному берегу Балтики как родине варягов и руси.

В 1860-х гг. набирало силу и принципиально иное направление в отечественной исторической науке – «государственная» школа, заимствовавшая в качестве методологической основы теорию государства Гегеля и концепцию политогенеза на Руси Эверса. Но если создатель схемы «семья – род – государство» понимал важность вопроса о происхождении господствующего слоя Киевской Руси, то «государственники» отрицали его значение вовсе, абсолютизируя мысль о том, что государство развивается благодаря причинам внутреннего характера. С. М. Соловьев использует материалы о Русском каганате для констатации тождества варягов, русов и скандинавов, подчеркивая, что нет ни одного явления в русской истории, которое нельзя было бы объяснить без решения вопроса этнической природы русов. Каганат Соловьев не отождествлял с государством, ибо в его периодизации отечественной истории до второй половины XII в. «господствовали родовые междукняжеские отношения»[6].

В целом к концу третьей четверти XIX в. перевес был на стороне антинорманистов, хотя оставались большие лакуны как методологического и общеисторического характера, так и в области интерпретации источников. События же конца века сдвинули общественный интерес ближе к социальным и политическим процессам современности, и дискуссия о начале Руси затихла, переместившись на страницы специальных источниковедческих исследований.

В востоковедческих комментариях к арабо-персидским известиям о русах и славянах преобладали норманистские объяснения, поскольку большинство востоковедов были выходцами из Германии и шли в интерпретации «от концепции к источнику».

В 1870—1890-е гг. источниковедческий интерес к византийским источникам, их внимательное изучение и сопоставление с восточными известиями привело к установлению существования в VIII – IX вв. причерноморских («тмутороканских») русов как исторического факта. Доказать скандинавское происхождение Тмутороканской Руси было весьма проблематично. Так появилась версия о Русском каганате в Причерноморье и острове русов в Крыму, где русы объявлялись родственными готам. Историки, не признавшие «готскую» теорию, предлагали еще менее обоснованные версии, не внесшие ни ясности, ни новых решений, которые могли бы использоваться впоследствии. Титул же хакана по традиции объясняли заимствованием от хазар либо зависимостью от них.

Итак, начавшийся процесс специализации и дробления в исторической науке выявил его главную тенденцию, сохранившуюся и ныне: обслуживать за счет познавательных средств одной дисциплины (будь то источниковедение, археология, нумизматика и т. д.) и круг вопросов, лишь косвенно примыкающих к ее основной проблематике, но без рассмотрения которого не обойтись. Комплексное, «на стыке наук» исследование было тогда еще невозможно по причине неразработанности методов и недостаточности источниковой базы (прежде всего археологической и лингвистической). Стремление же сделать глобальные выводы на узком материале приводило или к поверхностным, наиболее «очевидным» решениям, или к сомнению в возможности познания этих проблем.

Этим и объясняется наличие двух тенденций в разработке норманнской проблемы в целом и вопроса о Русском каганате в частности: норманизм в специальных исследованиях и тезис о «потере важности» проблемы происхождения племени русь в обобщающих работах, унаследованный от «государственной школы».

Данный тезис хорошо согласовался с обыденным пониманием фразы Ф. Энгельса «государство не может быть навязано извне» и потому был взят на вооружение официальной советской историографией, начало которой относится к 1930-м гг.

В первое же десятилетие после революции предмет истории был исключен идеологами «интернационализма» и «мировой революции» из преподавания, а история Древней Руси – из программ по обществознанию. Поэтому публикации по проблеме происхождения Руси были редки и большей частью продолжали традиции прошлых лет. Из них стоит отметить работу В. А. Пархоменко «У истоков русской государственности», в которой автор отстаивал южное происхождение русов, а Русский каганат связывал с государством восточных славян с центром в Киеве.

Традиции дореволюционной историографии унаследовали и ученые-эмигранты первого и второго поколения. Существенное влияние на них также оказала и концепция евразийства, широко распространившаяся в эмигрантской среде с 1920-х гг. Большинство придерживалось норманистских позиций, внося лишь небольшие коррективы. Значительно умаляло ценность эмигрантских работ и слабое знакомство этих историков с новейшими достижениями археологии в СССР.

Оригинальная версия о русах и их хакане, предложенная Г. В. Вернадским, тоже базируется на норманизме и евразийском преувеличении роли степных этносов (авар, булгар, хазар). Однако ученый, используя разнообразные письменные источники и данные лингвистики, впервые попытался реконструировать краткую историю «первого Русского каганата», датировав его существование 737—839 гг. Очевидной для него была необходимость разделить славян и русов (на это указывали аутентичные восточные источники). Происхождение этнонима «рус, рос» Вернадский связывает с североиранскими племенами сармато-алан и Северным Причерноморьем и Подоньем, причем при доказательстве этого предположения он использует известные ему исследования российских и советских археологов.

Но связать Русский каганат с сармато-аланами Вернадскому не позволяли не опровергнутые до сих пор аргументы норманистов («свеоны» Бертинских анналов, именослов договоров с Византией, «русские» названия Днепровских порогов у Константина Багрянородного, дополненные археологическими изысканиями Т. Арне): «не может быть сомнения, что в IX в. под именем «русские»… чаще всего подразумевались скандинавы»[7]. Пытаясь найти компромисс между иранским «рос» и норманнской теорией, Вернадский «приводит» шведов в середине VIII в.[8] на Дон, находя подтверждение в «Великой Свитьод» скандинавских саг. Согласно Вернадскому, в Подонье скандинавы подчиняют зависимое от Хазарии русаланское население, заимствуя этноним, и образуют Русский каганат, вассальный Хазарии (так автор объясняет титул «хакан»). В начале IX в. каганат завоевывает независимость и начинает борьбу за господство в регионе с хазарами. Как и Д. И. Иловайский, Г. В. Вернадский связывает воедино данные Константина Багрянородного о постройке хазарами Саркела против западного врага и сообщение Бертинских анналов о посольстве в Византию русов, чей правитель называется «хакан». Гибель Русского каганата датируется ученым 839 г. (нашествие венгров, союзников хазар). Версия Вернадского несомненно являлась шагом вперед по сравнению с историографией прошлого, ибо определяла Русский каганат как государственное образование, непосредственно предшествующее Киевской Руси и связанное с ней. Норманизм же Вернадского объяснялся недоступностью для него археологических материалов по степи и лесостепи Восточной Европы, которые очевидно доказывают отсутствие на этой территории скандинавской материальной культуры.

Исследования эмигрантских историков оказали влияние на работы славистов и медиевистов зарубежья, в основном США и Западной Германии. В СССР они либо остались незамеченными, либо получили резко негативные отзывы, как труды Г. В. Вернадского, когда вместе с евразийской теорией автора отвергалась научная ценность всех его разысканий.

Иллюзия победы

Иначе развивалась историческая наука в Советском Союзе. В 1930-е гг. возрастающая внешнеполитическая угроза, соединение в гитлеровской Германии идеологии антикоммунизма с русофобией заставила руководство СССР не только «восстановить права» исторической науки, но и обратиться к норманнской проблеме на официальном уровне. За основу был взят упомянутый тезис о невозможности привнесения государственности извне, дополненный автохтонистской теорией лингвиста Н. Я. Марра, так понравившейся И. В. Сталину.

Эту упрощенную логическую схему необходимо было, однако, подтвердить конкретным историческим материалом об образовании государства у восточных славян. Согласно идеологическим установкам 1930—1840-х гг., эта задача сводилась к доказательству, во-первых, автохтонности славян в Восточной Европе, во-вторых – славянской этнической принадлежности племени «русь». И на пути антинорманистов вновь встали данные источников, четко разделяющие славян и русов. Все попытки доказать изначальное тождество руси и восточных славян, опираясь на говорящие о противном источники, успеха не имели, хотя и продолжаются до сих пор.

Антинорманизм 1930—1950-х гг. был крайне уязвим и в методологическом, и в источниковедческом отношении, ибо норманнская концепция отвергалась за счет теоретических представлений, без рассмотрения конкретной аргументации его приверженцев. Иными словами, если ученый думает, что русы – это не славяне, то он уже не прав.

Ярким примером в этом отношении является выдающийся историк и археолог, академик Б. А. Рыбаков, за последние 50 лет не изменивший точку зрения на происхождение Руси и многие годы бывший олицетворением официального антинорманизма. С 1940-х гг. этот ученый отождествляет русов и славян и утверждает, что древний объем Руси – это лесостепь Среднего Поднепровья. Рыбаков, разбирая уже в 1980-е гг. проблему локализации Русского каганата, блестяще опроверг концепцию северного расположения этого государства и народа «русь». Однако даже детальное изучение источников (в том числе персидского анонимного сочинения «Пределы мира», весьма точно локализующего Русский каганат не на се – вере, но и не в Среднем Поднепровье) не помогает Рыбакову расстаться со своим мнением, как, впрочем, и имевшиеся уже в распоряжении ученого данные археологии, не фиксирующие в Среднем Поднепровье VIII – начала IX вв. славянской культуры, позволяющей говорить о государстве.

Другие историки – «марксисты», не находя возможности доказать тождество славян и русов, вернулись к положению «государственной школы» о непринципиальности проблемы этнического происхождения руси при изучении политогенеза восточных славян. Русский каганат был вновь отождествлен с Киевской Русью, а русы восточных источников – с господствующим слоем Древнерусского государства. Такая позиция характерна в основном для авторов обобщающих трудов по истории Киевской Руси, не занимавшихся вплотную происхождением Руси и не использовавших огромный материал, накопленный почти за столетие специальными историческими дисциплинами.

Победа иллюзии

Возврат норманизма был неизбежен, что и произошло в 1960-е гг. после пересмотра ряда теоретических положений. Имевшиеся к тому времени данные археологии, лингвистики, письменных источников не укладывались в рамки концепции автохтонности и этнической однородности. Новое наступление норманнской теории пошло оттуда, где она оставалась непобедимой еще в конце XIX в., – из недр специальных исторических дисциплин и источниковедения. Причем этот процесс был напрямую связан с начавшимся дроблением исторической науки и сопутствующей гиперболизацией роли вспомогательных исторических дисциплин.

И норманисты быстро вернули свои позиции, не выдвинув ни одного нового аргумента: столетие назад опровергнутые доводы З. Байера и Г. Миллера воспринимались на «подготовленной» автохтонистами почве как откровение, тем более если они исходили из монографий «специалистов» – востоковедов, скандинавистов, археологов, этнографов.

Вопрос о Русском каганате был соответствующе освещен в 1965 г. знатоком восточных языков А. П. Новосельцевым в комментарии к известиям арабо-персидских источников о славянах и русах. Имея два «неопровержимых» факта: 1) очевидное из восточных географических сочинений различие восточных славян и русов и 2) хакан русов и «свеоны» в Бертинских анналах – востоковед делает противоречащий исследуемым источникам вывод о северном расположении Русского каганата и одного из трех «центров» русов – Арсании[9], что блестяще опроверг Б. А. Рыбаков[10] (к его мнению мы еще вернемся). К справедливой критике Рыбакова, основанной на том же материале, что и разыскания Новосельцева, можно добавить следующее: востоковед смешивает информацию различных традиций арабо-персидской литературы, знакомых с разными регионами Восточной Европы (соединяются они достаточно поздно и эклектично), поэтому наложение одних данных на другие недопустимо с источниковедческой точки зрения. Если же учитывать традиции географических школ Арабского халифата, русов придется располагать в весьма удаленных друг от друга районах Европы, что уже невозможно объяснить исходя из альтернативы «славянское Поднепровье – Скандинавия». Поэтому Новосельцев предпочитает игнорировать и результаты текстологического анализа, которым, казалось бы, должен следовать в рамках принятой им позитивистской методологии. Интересно, что позже Новосельцев согласится с киевской локализацией Русского кагана – та, ибо она не убийственна для неонорманизма: «Бертинские анналы – источник о появлении русов на славянском юге в 30-е гг. IX в.»[11].

Южная локализация первого зафиксированного источниками государства русов была так легко принята неонорманистами и по другой причине.

Развитие археологии в 1930—1960-е гг., многочисленные раскопки в Волго-Донском регионе открыли путь к исследованию истории Хазарского каганата и его роли в раннесредневековой Восточной Европе. Археологи отождествили Хазарский каганат с огромной территорией салтово-маяцкой культуры, распространявшейся от левобережья Днепра до низовий Волги и Дагестана. Высокий уровень экономического развития и социальной организации лесостепных племен, составлявших основу салтовской культуры, позволяли говорить о Хазарии как о самом сильном государстве Восточной Европы VIII – IX вв., а заметные следы влияния «салтовцев» на племена роменско-боршевской славянской культуры – о длительной зависимости славян Южной Руси от Хазарского каганата.

И параллельно с неонорманизмом под прикрытием того же тезиса о «невозможности привнесения государства извне» развивалась другая версия начала Руси – хазарская. Особую популярность она приобрела у археологов, изучавших степи Евразии, тюркологов и иранистов, хазароведов и историков украинской националистической школы. Причем при ее создании привлекался в качестве основного аргумента, помимо археологии салтово-маяцкой культуры, тот же круг источников о Русском каганате.

Квинтэссенция данной версии, основа которой сформулирована археологом М. И. Артамоновым в монографии «История хазар», вышедшей в 1962 г., состоит в следующем. Первоначально Русский каганат – государство, вассальное Хазарии (отсюда – заимствование титула хакана) и включавшее в себя «Русскую Землю» Повести временных лет в узком смысле по классическому определению, то есть славян Среднего Поднепровья. Лингвистическая основа «рус»/«рос» признавалась иранской, воспринятой славянами Поднепровья в VI-VII вв. или ранее[12]. В VII – начале VIII в., согласно последователям «неохазарской» теории, славянское Поднепровье было подчинено хазарами, высокая культура которых позволяла «диким» славянским племенам развиваться, а военная мощь Хазарского каганата охраняла их от степных кочевников. Принятие титула кагана главой славян свидетельствовало, в данной трактовке, об освобождении от хазар и связывалось со Сказанием о хазарской дани в Повести временных лет, где поляне в виде дани отдали хазарам меч, а хазарские старцы испугались этого дара.

Однако в таком виде эта версия не объясняла четкого разделения славян и русов у восточных авторов IX – X вв., что вызвало появление оригинальной концепции украинского археолога Д. Т. Березовца, впервые отождествившего русов арабо-персидских источников с носителями лесостепного, аланского варианта салтово-маяцкой культуры (аланы – североиранское племя, одни из предков современных осетин). Но привлекая при локализации русов данные о Русском каганате (Ибн Русте, Гардизи, «Худуд ала алам», Бертинские анналы), Березовец считает русов подчиненными хазарскому хакану сборщиками дани со славянских племен, оставляя за хазарами всю территорию салтовской культуры[13]. Однако выводы Березовца практически никто из ученых не поддержал. Это было связано с противоречием, содержащимся в его версии: источники ясно говорят о самостоятельном государстве русов, наравне с Хазарией и Сериром (Дагестан), с «хакан-е рус» во главе, а не о вассале Хазарского каганата. Допустить же существование в Подонье независимого государства или племенного объединения значило развенчать представление о могуществе иудейской Хазарии в Восточной Европе и значительно сократить ее предполагаемую территорию. Именно это было невозможно для направления, которое представлял Д. Т. Березовец.

Итак, главной идеей этих двух оппозиционных официальному антинорманизму направлений в советской историографии была зависимость славянских племен накануне образования Древнерусского государства от скандинавов-варягов либо от иудейской Хазарии.

Именно идеологическим фактором объясняется и возобновление поисков племени русь в Балтийской Славонии как реального, основанного на богатой источниковой базе противовеса норманно-хазарским изысканиям. Данная теория не получила достойного развития, однако вызвала широкий резонанс в 1970-е гг. после статей историков патриотического направления А. Г. Кузьмина, В. Б. Вилинбахова и Н. С. Трухачева. Русский каганат и остров русов локализовались авторами на острове Рюген в Балтийском море. И если А. Г. Кузьмин[14] изначально предполагал неславянское происхождение руси и возможность существования нескольких «Руссий» в разных регионах Европы и различной этнической принадлежности, связь между которыми предстояло выяснить, то Трухачев отождествлял русов, упоминавшихся как в восточных, так и в западных и византийских источниках, либо с ругами – балтийскими славянами, либо с Киевской Русью[15]. Новые разыскания о Балтийской Руси требовали дальнейших глубоких исследований и порождали больше вопросов, чем ответов. Само предположение о существовании нескольких этносов Средневековья под одним (или сходными) названием могло получить развитие только при комплексном применении данных, собранных различными науками. Это шло вразрез с основной тенденцией исторической науки начиная с 1960-х гг. к выделению из нее новых самостоятельных «наук», претендующих на собственные методы исследования, а также с процессом самоизоляции смежных гуманитарных наук, в первую очередь лингвистики. Потому оно не было использовано в разработках последующих лет.

В результате уже в начале 1980-х гг. норманно-хазарское видение истории Восточной Европы VIII – X вв. преобладало в историографии во многом и потому, что его противники, имея официальную поддержку, часто не утруждали себя доказательствами, не особенно обращали внимание на то, в каком направлении развиваются вспомогательные исторические дисциплины. Разыскания норманистов и хазароведов были некритично приняты за основу зарубежными медиевистами и славистами.

Современные ученые и русские древности

Когда вместе с ломкой социально-экономической структуры России и сменой политического курса в середине 1980-х гг. симпатии правящей верхушки, соответственно, перешли от славян к норманнам и хазарам, оказалось, что многие археологи, специалисты по нумизматике, эпиграфике прочно стоят на позициях норманско-хазарской версии, которая весьма быстро обрела очертания целостной концепции.

На сегодняшний день эти построения наиболее полно выражены в монографиях и статьях В. Я. Петрухина, сумевшего в 1998 г. защитить докторскую диссертацию, основанную на много раз опровергнутых аргументах основоположника норманизма З. Байера. Петрухин при поддержке скандинависта Е. А. Мельниковой и визинтиниста М. В. Бибикова возвращается к неестественной скандинавской этимологии корня «рус» – rops – типа ropskarl со значением «гребец», «участник походов на гребных судах»[16].

Возникла эта идея из давнего аргумента норманистов о том, что финноязычные народы называют Швецию Ruotsi, Rootsi. Но еще в XVIII столетии противники шведского миссионерства у диких славян заметили, что Древнюю Русь, а потом Россию эстонцы и финны почему-то именуют Венелайнен, Венея, Венемаа, а в шведском языке (как и в других германских) слова «Руотси» нет. В XIX в. добросовестные ученые норманского направления сами отказались от сомнительной этимологии, ибо выяснилось, что «Руотси» финно-угры называли еще и Ливонию, а значит это слово «Страна скал». Поэтому современные скандинавоманы и придумали «гребцов»…

Петрухин полностью отождествляет скандинавов, варягов и русов, пытаясь при этом объединить большинство классических источников по проблеме. Совершенно «неподходящие» письменные памятники, к примеру, свидетельство сирийской хроники Псевдозахарии с локализацией росов в Северном Причерноморье в VI в., автор объявляет недостоверными. Восточную Европу в соответствии с норманно-хазарской концепцией Петрухин видит поделенной между двумя «империями» – Хазарским каганатом на юге и Норманнским (Русским) на севере, причем в начале IX в. все восточные славяне оказываются в зависимости от хазар (поляне, северяне, вятичи, радимичи) или варягов – скандинавов (кривичи, словене)[17].

Русский каганат восточных источников и Бертинских анналов исследователь рассматривает в альтернативе «скандинавы – Киев» и локализует в районе Ладоги, ибо в Киеве начала IX в. нет монетных кладов и «скандинавских» археологических комлексов. При аргументации разделении Восточно-Европейской равнины на сферы норманнского и хазарского влияния В. Я. Петрухин широко использует археологический материал самой развитой в Восточной Европе культуры – салтово-маяцкой, трактуя ее как государственную для Хазарского каганата. Титул хакана у русов-норманнов ученый муж понимает как свидетельство не территориального соседства с хазарами, а «политического» («русь претендовала на роль, равную хазарам»).

Эта интерпретация предыстории Киевской Руси на данном этапе принимается почти всеми источниковедами и археологами, несмотря на то что логика Петрухина и уровень его аргументации не поднимается выше норманистов XVIII в., а археологические и письменные источники, данные смежных дисциплин и лингвистики трактуются крайне произвольно. Не смущают неонорманистов и новейшие данные антропологии – науки, которую трудно упрекнуть в гипотетичности. В настоящее время скандинавскими признаются лишь три краниологические серии: из курганов Шестовицы (вторая половина Х в.), Старой Ладоги (не ранее XI в.) и Куреванихи-2 (XII – XIII вв.)[18], а так называемые «скандинавские комплексы» были характерны для всего циркумбалтийского региона.

В знаменитых дружинных могильниках Гнездово и Тимерево, инвентарь которых норманисты до сих пор трактуют как скандинавский, после смены погребального обряда на ингумацию (трупоположение), нет ни одной близкой к скандинавским к раниологической серии.

Но неонорманисты игнорируют не только современные объективные исследования, но и наследие историографии прошлого, накопленное за три века дискуссии о происхождении племени русь.

С альтернативной и относительно новой версией выступил лишь археолог, автор одной из основных концепций этногенеза славян, В. В. Седов, всегда занимавший компромиссную позицию в спорах о начале Руси. В 1998 г. он посвятил отдельную статью проблеме Русского каганата, а годом позже включил результаты исследования в монографию «Древнерусская народность».

Декларируя антинорманистские взгляды, В. В. Седов отождествляет Русский каганат с территорией, принадлежавшей славянам волынцевской археологической культуры конца VII – VIII вв., распространявшейся от Левобережья Днепра до бассейна Среднего Дона и Верхней Оки.

Работа Седова стала первой попыткой локализации Русского каганата как самостоятельного сильногого сударства на основе комплексного использования данных археологии, нумизматики, лингвистики и аутентичных письменных источников. Автор верно отмечает один из главных просчетов своих предшественников и оппонентов: информация о русах, содержащаяся в арабо-персидских и византийских источниках IX – XII вв., обычно рассматривается суммарно, без выделения исторических периодов. Хотя этнокультурная карта Восточной Европы начала IX в. очень отличалась от следующих столетий.

Действительно, к 1990-м гг. археологами были выделены ареалы практически всех культурно-исторических общностей Восточной Европы VIII – IX вв. Самостоятельность и важную политическую роль Русского каганата Седов доказывает, развивая почти забытые идеи Д. И. Иловайского и Г. В. Вернадского о могучем западном противнике Хазарии, против которого был построен Саркел[19]. Археолог отмечает такую черту государственности, как собственная монета, правильно отрицая развитие монетного дела в жившей транзитной торговлей Хазарии (что по нынешним временам уже немалая смелость). Широко используется ученым и информация о территории русов в восточных источниках и Баварском географе, которые однозначно локализуют русов начала IX в. западнее хазар и восточнее славянских племен Среднего Поднепровья.

Резкое разделение русов и славян в арабо-персидской географии Седов объясняет долгой изолированностью племен волынцевской культуры от остального славянского мира (волынцевская культура генетически связана со славянским населением Поволжья IV – VII вв.). Существование Русского каганата, объединявшего полян, северян, вятичей и донских славян при главенстве русов-волынцевцев, Седов датирует 830—860-ми гг. (начало государственности связано с освобождением от хазар, гибель – с подчинением им же, подтвержденным Начальной летописью).

Очевидно, что при всем антинорманизме В. В. Седов принимает разделение Восточной Европы VIII – начала IX в. на норманнскую и хазарскую сферы влияния и по сути не является оппонентом неонорманистов. Версия Седова имеет существенные недостатки прежде всего в использовании археологического материала (с трактовкой письменных источников можно в целом согласиться). Во – первых, это явное несовпадение в датировке существования «русской» волынцевской культуры VIII – начала IX вв. и каганата с русами во главе (в начале IX в. происходит трансформация волынцевской культуры в роменскую, отождествляемую с летописными северянами). Кроме того, на территории каганата (если это славяне-волынцевцы), вступившего в борьбу с Хазарией, отсутствуют укрепленные поселения, что говорит как раз о мирной жизни. Неясен и путь в Поволжье носителей именьковской культуры, заимствовавших, по мнению Седова, этноним русь у иранцев Поднепровья. Не произвел археолог и сопоставления обряда захоронения руса у большинства арабских авторов (ингумация в «могиле наподобие большого дома») и волынцевской культуры (славянское трупосожжение). Все эти замечания не позволяют согласиться с В. В. Седовым в отождествлении Русского каганата и волынцевцев.

Историческая ситуация в Юго-Восточной Европе в первой половине IX в.
по В. В. Серову: а – археологические ареалы славян, б – территория салтово-маяцкой культуры, в – ареал волжских болгар, г – муромы, д – мордвы, е – хазарские крепости, выстроенные византийскими мастерами в 830-х гг., ж – хазарские городища, на которых византийскими строителями в теже годы были воздвигнуты каменные форт и фикации, з – прочие крепости Хазарского каганата и места находок пяти – и семи лучевых височных колец (четвертой группы по Е. А. Шинакову), к – этнонимы «Баварского географа»

Но несомненно, за долгие годы это первый большой шаг навстречу решению проблемы, а значит – истине. Исследование Седова показывает, что имеющиеся в распоряжении современного историка сведения делают возможной аргументированную трактовку корпуса источников о Русском каганате начала IX в., определение его места в истории Восточной Европы раннего Средневековья и связи с Киевской Русью. Прежде препятствием к решению этой проблемы служило сначала отсутствие археологических данных, а затем нежелание исследователей проделать, невзирая на уже сложившиеся концепции, обширную компаративную работу над памятниками археологии и письменности. В качестве причины можно также выделить неизбежно встающий при исследовании данной проблемы вопрос о народах, носящих имя «русов», и их локализации, который на современном этапе развития исторической мысли до конца не разрешен. Сейчас совершаются лишь первые попытки локализации русов с хаканом во главе, то есть определения их территории и этнической принадлежности путем сопоставления данных письменных источников и материальной культуры во всех важнейших аспектах.

Главное – что российская наука сейчас впервые имеет достаточно материала, чтобы раскрыть загадку Русского кагана – та, мучившую ученых уже триста лет. А значит, нанести на историческую карту первое русское государство.

Часть I

РУСЫ И ИХ СОСЕДИ ГЛАЗАМИ СОВРЕМЕННИКОВ

Глава 1

«НАРОД НЕ ИЗВЕСТНЫЙ, НО ПОЛУЧИВШИЙ ИМЯ…»

<p>Появление этнонима «русь» в Европе</p>

Проблема происхождения этнонима «русь» – одна из самых сложных и запутанных. И во многом потому, что это название встречается в Средние века в самых разных областях Европы, обозначая явно не одно и то же. Русов знают и арабы, и персы, и франки, и византийцы. Когда впервые состоялось знакомство этих народов с русами – определить очень трудно. С одной стороны, во многих поздних сочинениях, когда уже широко была известна Киевская Русь, а потом и Московия, в рассказах о событиях IV – VIII вв. называются русы.

Византийский писатель XIV в. Никифор Григора упоминает русского князя, служившего при дворе императора Константина в начале IV в. Составленная в Московской Руси Степенная книга, излагая в форме генеалогий историю Руси от Рюрика до Ивана Грозного, рассказывает о битве римского императора Феодосия (379—395) с «русскими вои». Там же говорится о нападении русов на «Селунский град» (Салоники).

В VI в. в Причерноморье и на Кавказе восточные авторы начинают упоминать русов. Но делают это в основном авторы XI – XVI вв. Единственное современное сообщение – рассказ неизвестного сирийца, обычно именуемого Псевдо-Захарией, о народе рос в Северном Причерноморье, жившем по соседству с амазонками, песьеголовыми и другими фантастическими племенами. Подобное сообщение вызвало естественное недоверие ученых, многие из которых поспешили объявить росов Псевдо-Захарии ременисценцией упоминавшегося в Ветхом Завете термина «наси-рош» (в переводе с иврита «верховный глава»). Якобы в результате неточного перевода на греческий – «князь Рош» – возникло представление о мифическом народе росов, живущем на краю света.

В Западной Европе тоже имеются данные о русах до IX в. И опять-таки все они сохранились в более поздних источниках. Во французской поэме об Ожье Датчанине (XII – XIII вв.) упоминается русский граф Эрно. Он возглавлял русский отряд, который защищал столицу лангобардов Павию от войска Карла Великого в 773—774 гг. В Северной Италии русы занимали район Гарда близ Вероны. Таким образом, если это правда, некие русы находились в Италии в третьей четверти VIII столетия. Вторит поэме и «Песнь о Роланде» в записях XII – XIV вв. Там русы оказываются в числе противников франкского войска, а также упоминаются «русские плащи». Еще в одной французской поэме конца XII – начала XIII в. в числе приближенных Карла Великого назван русский граф. А в поэме «Сесн», датирующейся концом XII в., действует русский великан Фьерабрас, выступающий против Карла Великого на стороне Гитеклена-Видукинда Саксонского. Этому герою посвящена и одноименная поэма, где богатырь из Руссии оказывается царем Александрии и Вавилона, а также правителем Кельна и Руси. Попав в плен, он становится верным слугой Карла Великого.

Если бы все эти сообщения сохранились в рукописях, современных событиям, мы могли бы, даже не используя археологический материал или лингвистику, уверенно сказать, что этнос «рус» существовал еще в первых веках н. э. и был весьма активной политической силой на просторах от Северного Кавказа до Пиренейского полуострова. И уже исходя из этого, можно было бы ставить вопрос, один это был этнос или несколько и как они друг с другом соотносятся. Но, к сожалению, аутентичные (современные событиям) источники этого периода не сохранились. Поэтому использовать эти данные можно только после доказательства их подлинности, что далеко не всегда возможно. Например, объявить достоверным сообщение арабского историка XI в. ас-Са’алиби о русах на Кавказе можно только после того, как на основе археологии, нумизматики, эпиграфики, антропологии и других исторических дисциплин будет доказано присутствие этноса русов на Кавказе именно в VI в.

Поэтому не будем изначально вступать на столь зыбкую почву, а обратимся к записям о русах современников. Они, как правило, случайны и появлялись после встречи с незнакомым народом, отражая свежие впечатления. Древнейшие аутентичные упоминания содержат западноевропейские и византийские источники.

<p>Послы кагана росов у франкского императора</p>

Самое первое, но, к счастью, весьма пространное сообщение о русах сохранилось в так называемых Бертинских анналах. Оно как раз касается загадочного государства русов, во главе которого стоял хакан (каган). Жесткие споры о его интерпретации, ведущиеся уже почти три столетия, сполна описаны во введении к этому исследованию. Это не только древнейшее из ныне известных сообщений о русах. Впервые здесь сообщается о наличии у русов государства. Поэтому отнестись к записям анналов следует крайне внимательно и серьезно.

Во времена единой Франкской империи зародилась традиция вести при дворе государя своеобразную летопись, в ко – торой по годам отражались наиболее значимые события (отсюда и название от лат. annus – «год»). «Бертинскими» эти анналы названы по месту находки рукописи в аббатстве Св. Бертина на севере Франции. Автор записей известен – это Пруденций, придворный капеллан сначала императора Людовика I (814—840), а затем, после его смерти и распада империи, – его сына, западнофранкского короля Карла Лысого (840—877). Это особенно ценно: Пруденций мог присутствовать при появлении русов.

В 839 г. к Людовику прибыло посольство византийского императора Феофила (829—842), который:

«прислал также … некоторых людей, утверждавших, что они, то есть народ их, называется Рос (Rhos); король (rex) их, именуемый хаканом (chacanus),направил их к нему (Феофилу. – Е.Г.), как они уверяли, ради дружбы. Он (Феофил. – Е.Г.) просил… чтобы по милости императора и с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться (на родину), так как путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварских и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он не желал, чтобы они возвращались этим путем, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности. Тщательно расследовав (цели) их прибытия, император узнал, что они из народа свеонов (Sueones), и, сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их до тех пор, пока не удастся доподлинно выяснить, явились ли они с честными намерениями, или нет. Об этом он незамедлил … сообщить Феофилу, а также о том, что из любви к нему принял их ласково и что, если они окажутся достойными доверия, он отпустит их, предоставив возможность безопасного возвращения на родину и помощь им; если же нет, то с нашими послами отправит их пред его очи, дабы тот сам решил, как с ними следует поступить»[20].

Эта случайная запись сама по себе дает столько информации, как никакой другой источник IX столетия. Во – первых, это единственный случай подобного написания этнонима «рос» в западных средневековых источниках. Другие документы того времени знают на просторах Европы Ruzzi, Rizara, Rusci, Ruteni. Откуда взялись эти названия – выясним позднее. Здесь же явно зафиксировано самоназвание народа, с которым франкам встречаться раньше не приходилось. Значит, политическое образование, которое возглавлял хакан русов, находи – лось настолько далеко от Франкской империи, что и торговых связей с ним не было.

Главу русов, «именуемого хаканом», летописец империи величает королем. А в Западной Европе, где всегда придавали большое значение генеалогиям и титулам, «разбрасываться» такими словами, как король, было не принято. Многих весьма уважаемых государей называли князьями. Из этого следует, что неизвестное доселе государство русов после переговоров показалось франкам настолько значительным, что сразу удостоилось названия королевства.

Титул кагана свидетельствует о южной, степной локализации росов Бертинских анналов. Именно в степи этот титул приравнивался к императорскому и символизировал не только независимость, но и притязания на первенство в регионе. Из известных франкам народов только один употреблял этот титул – авары. Из степных народов в Центральную Европу к тому времени проникли еще болгары, но их правители назывались ханами, а не хаканами, что на порядок ниже. Следовательно, скорее всего, росы с хаканом во главе обитали где – то в степях Восточной Европы.

Государство росов не могло находиться на севере Европы – об этом свидетельствует сам текст. Земли, располагавшиеся к северу от империи, а именно в Прибалтике, были хорошо или сносно знакомы франкам, так как входили в сферу их политических и торговых интересов. Побережье Балтийского моря, куда сходились важнейшие торговые артерии Средневековья, всегда было лакомым куском, и не одно столетие за него велась жестокая борьба. Недаром балтийские славяне, под контролем которых долго было южное побережье, слыли во второй половине I тысячелетия н. э. куда более воинственными, чем викинги.

Направлять свою мысль на север Европы ученых заставляет упоминание в источнике народа свеонов, которых обычно путают со свевами – шведами. Действительно, уже в IX – X вв. шведов часто называли свеонами.

Однако свеоны, свионы (Svioni, Sueni) были известны во времена римского историка Тацита (II в. н. э.) как небольшое островное балтийское племя. Тацит сообщает о них, что «общины свионов обитают среди самого Океана (Балтийского моря. – Сост.)» и отличает их от свебов («шведов»), живших тогда на северо-востоке Германии. Но это племя, этническая принадлежность которого до сей поры неизвестна, быстро исчезло, растворившись в других народах. И к концу I тысячелетия н. э. свеонами в западных источниках называли все население побережья Балтийского моря. Как ясно указано в анналах, никакого отношения к русам свеоны не имели. И если русы не воспринимались Людовиком как враги, конкуренты или объект политического внимания, то о свеонах этого сказать нельзя. Они хорошо были известны франкам, и где-то их политические интересы сталкивались (иначе им нечего было бы разведывать во франкской столице).

Таким образом, если не отклоняться от текста капеллана, ситуацию можно пересказать следующим образом. Хакан росов около 838—839 гг. отправил посольство в Византию с целью переговоров о сотрудничестве. Вернуться домой обычным путем послы уже не могли, поскольку этот путь был перекрыт «свирепыми народами». Учитывая предположительно степное расположение Русского каганата, эти племена были кочевыми. Скорее всего, именно о помощи против кочевников хотели договориться послы с Феофилом. Вряд ли переговоры с византийцами завершились для русов успешно – иначе в тексте было сообщено о союзе Византии с русами, а не сквозило бы недоверие: «как они уверяли, ради дружбы». Между тем в традициях византийской дипломатии император позаботился о безопасности послов, значит, исход схватки хакана русов с кочевниками еще не был решен. В ходе знакомства с послами неизвестного государства Людовик выяснил, что кто-то из них происходил с побережья Балтийского моря (вряд ли все посольство). В Средние века обычным делом была служба при дворе стран, связанных политическим или торговым союзом. Из этого можно сделать вывод, что Русский каганат имел какие-то контакты (и весьма тесные) с Прибалтикой, хотя и находился далеко от нее. Людовик не имел возможности сразу определить, являлись ли свеоны официальными представителями росского кагана, или они действительно сочинили такую легенду, чтобы проникнуть в святая святых враждебного государства. Чтобы узнать, истина рассказ послов или ложь, нужно было связаться с Русским каганатом, в ожидании чего послы и были задержаны.

Хотя продолжение истории неизвестно, и имеющиеся данные немало сообщают о народе рос.

Бертинские анналы не единственный западноевропейский памятник, в котором есть информация о каганате. С ними обычно связывают послание франкского императора и итальянского короля Людовика II (844—875) к опять-таки византийскому василевсу Василию I (867—886). Письмо было отправлено в 871 г. и дошло до наших дней в составе Салернской хроники Х в. Споря с византийским императором о титулах правителей, Людовик II пишет: «Хаганом (Chaganus) мы называем государя авар, а не хазар или северных людей (Nortmanni)». Вполне понятно, что Людовик не знал о других хаганах, кроме аварского: Аварский каганат был разгромлен его прадедом Карлом Великим на рубеже VIII – IX вв. Жаль, что неизвестно содержание письма Василия, на которое отвечал франкский император. Вполне вероятно, что там был указан точный этноним «норманнов». И надо помнить, что «норманнами» средневековые авторы называли не конкретный этнос и даже не скандинавов, как принято думать сейчас. В переводе с латинского это просто «северные люди», жители областей, расположенных севернее, чем страна автора источника (в данном случае Италия). Со времени Великого переселения народов в Европе известно четыре каганата: Западный Тюркский, Аварский, Хазарский и Русский. Тюркский каганат, исчезнув за три столетия до написания документа, так и остался неизвестен франкам. Поэтому правомерно предположить, что «северные люди» – это русы. Из этого послания можно сделать два вывода: во-первых, русы с хаканом во главе до сих пор не стали хорошо известны в бывшей Франкской империи, а во-вторых, в Византии о них еще помнили. Существовал ли Русский каганат в 871 г. – сказать нельзя (каган авар упоминается как существующий титул, хотя уже почти столетие, как этот каганат был уничтожен).

Таким образом, из франкских хроник известно, что в начале IX в. (а может, и позже) где – то в степях Восточной Европы находилось весьма влиятельное в регионе образование, именовавшееся «Русский каганат» и имевшее контакты с Византией и побережьем Балтийского моря.

<p>Славяне и русы в Баварском географе</p>

Другие древнейшие упоминания этнонима «русь» в латинских источниках Средних веков относятся к немецкой традиции. Связаны ли они с Росским каганатом Бертинских анналов или с Киевской Русью?

Самым загадочным памятником считается так называемый Баварский географ. Сохранился он в единственном экземпляре – в виде приписки на обороте последней страницы трактата Боэция о геометрии, и судьба его в науке не была простой. Русским ученым он был известен давно, еще со времен «первого русского историографа» (а по сути, первого придворного историка) Н. М. Карамзина. Долгое время рукопись ошибочно датировалась XI – XII вв., и даже место ее создания было определено неправильно: считалось, что это монастырь Св. Эммерама в Регенсбурге или кафедра архиепископа в Зальцбурге. Только в середине ХХ столетия было доказано, что запись была сделана в монастыре Райхенау, располагавшемся в верховьях Рейна. Таким образом, географ получается не «Баварский», а «Швабский», а создан был, как выяснилось тогда же, не в XI – XII, а во второй половине IX в. (именно так по палеографическим признакам была датирована рукопись). Но неверное имя закрепилось в научных кругах, и до сих пор употребляется термин «Баварский».

Тем более что в рукописи у этого маленького, но полного тайн текста совсем другое название – «Описание городов и областей к северу от Дуная». Это краткое перечисление более чем пятидесяти племен Центральной и Восточной Европы, большей частью славянских. При этом часто сообщается, сколько у того или иного народа было «городов». Судя по огромному количеству оных (как правило, от 100 до 300), можно предположить, что речь шла не о городах в привычном понимании, то есть центрах ремесла, торговли и политической жизни, а просто об укреплениях. В этом ничего необычного нет: в русских летописях в понятие «город» вкладывался такой же смысл. Странность географа в другом: до сих пор ученые не всегда могут достоверно определить, о каких народах говорит неизвестный автор.

Часто при публикации этого источника в работах о происхождении Руси цитируется только отрывок, где упоминаются Ruzzi. Но в другом месте Баварского географа находится целый ряд этнонимов, в которых есть корень roz (в древневерхненемецком звучало «рос»). Исследователи разделяют географ на две части. В первой описаны народы, хорошо известные по другим источникам и жившие по Эльбе и Дунаю до Сремской области, то есть по славяно-германскому водоразделу. Во второй части, как считается, описана Восточная Европа. Как раз там и сконцентрированы всевозможные руссы и росы, а также неизвестные народы явно славянского происхождения. Структура этой части не разгадана до сих пор. Приведем вторую часть таинственного сочинения более полно, благо, оно очень небольшое:

«Остерабтрецы (восточные ободриты? – Е.Г.), 100 (городов). Малоксы, 67. Пешнуцы, 70. Тадеши, 200. Бушаны, 231. Шиттицы – области, изобилующие народами и весьма укрепленными градами … Штадицы – (область), в которой 516 городов и бесчисленный народ. Шеббиросы имеют 90 городов. Унлицы – многочисленный народ, 318 городов. Нериваны имеют 78 городов. Атторосы имеют 148 городов, народ свирепейший. Эптарадицы имеют 263 города. Виллеросы имеют 180 городов. Сабросы имеют 212 городов. Снеталицы имеют 74 города. Атурецаны имеют 104 города. Хосиросы имеют 250 городов. Лендицы имеют 98 городов. Тафнецы имеют 257 городов. Сериваны – это королевство столь велико, что из него произошли все славянские народы и ведут, по их словам, свое начало. Прашаны (жители Западного Поморья, где известен был город Pirissa? Brizani «Славянской хроники» Гельмольда? – Е.Г.) – 70 городов. Велунцаны (от названия славянского г. Волин на южном берегу Балтики? Летописные волыняне? – Е.Г.), 70 городов. Брусы (пруссы, обитавшие от Нижней Вислы до Немана. – Е.Г.) – во всех направлениях больше, чем от Энса до Рейна. Висунбейры. Кациры (Caziri), 100 городов. Руссы (Ruzzi). Форшдеренлиуды. Фрешиты. Шеравицы. Луколане. Унгаре. Вишлляне (славяне верховье Вислы с центром в позднейшем Кракове. – Е.Г.). Шленцане, 15 городов. Луншицы, 30 городов. Дазошешаны, 20 городов. Мильцане, 30 городов. Бешунцане…

Свевы не рождены, а посеяны. Бейры зовутся не баварами, а бойарами, от реки Боя»[21].

Прежде чем разобраться, о каких руссах и росах идет речь, нужно ответить на другой вопрос: зачем и когда был составлен этот странный памятник? Ясно, что для купцов, миссионеров, послов Баварский географ был совершенно бесполезен. Ориентироваться по нему нельзя: нет расстояний между землями, даже не указаны направления по сторонам света. Редкие комментарии носят скорее ученый, кабинетный характер. Записка создавалась не для практического применения. Это даже нельзя назвать законченным произведением: фразы похожи на обрывки, в конце – не связанный с предыдущим текстом комментарий. Напрашивается вывод, что Баварский географ – это краткий план или конспект материалов к неизвестному, возможно, так и не написанному сочинению, которое должно было назваться «Описание городов и областей к северу от Дуная»… Такое предположение доказывает и местонахождение географа на чистой странице трактата Боэция, и торопливый, неаккуратный почерк автора.

Но, видимо, этот план уже был приведен в систему, как в первой части, так и во второй. В этом нетрудно убедиться, попытавшись наложить данные географа на карту. Из большого списка нам относительно известно место жительства всего не – скольких племен. Ободриты (бодричи) – это славянский племенной союз, занимавший земли по берегу Балтийского моря от Любекского залива до Ратиборского озера, по рекам Одер, Травна и Варна. Далее по списку это глопяне – племя балтийских славян на территории Великой Польши и Куявии. Следующий этноним – Busani – соответствует бужанам Повести временных лет, которые проживали по обоим берегам Западного Буга и верховьям Припяти. Далее после неизвестных народов, в том числе и шеббиросов, упоминаются Unlizi. Многие поддаются соблазну отождествить этот народ с уличами Повести временных лет. Но уличи во времена Баварского географа жили на Нижнем Днепре. Тогда едва наметившаяся географическая логика текста пропадает – происходит огромный и необъяснимый скачок на юго-восток. Более верно предположить, что это один из вариантов написания этнонима «лучане», широко распространенного среди славян (одни лучане известны в районе Луцка на Волыни, другие – в Чехии). В этом случае мы не уходим с торгового пути по Западному Бугу и Висле, ведущего к Балтийскому морю, и оказываемся на просторах между Бугом и Неманом. Здесь обнаруживается скопление всяческих «росов»: атторосы, виллеросы, сабросы, хосиросы, «разреженное» другими неведомыми племенами. Сразу после хосиросов – Lendizi, которые давно и уверенно отождествлены с лендзянами – славянским племенем, обитавшем восточнее Западного Буга. Следующий известный этноним – пруссы. Это одно из немногих названий, объяснение которого сомнений не вызывает. Локализация этого леттолитовского племени в Средние века хорошо известна: междуречье Вислы и Немана на берегу Балтийского моря. Логика в записке, как видно, все еще присутствует. И по этой логике, росы обитали тоже в этом междуречье, только не на самом берегу, а чуть южнее по течению.

Дальше система изложения, на первый взгляд, ускользает. Автор называет каких-то висунбейров, или, по другому прочтению, виссов и бейров. О племени Wizzi кое-что известно. Не будем сейчас выяснять его этническую принадлежность (об этом еще будет разговор). Главное, что такой народ знает и автор конца XI в. Адам Бременский, который сообщает, что проживали Wizzi в Восточной Прибалтике. И после этого поморского цикла вдруг речь заходит о хазарах и русах, а также неких Forsderen liudi (по мнению ученых, от немецкого forist – «лес», то есть лесные люди), Fresiti (возможно, «свободные жители»), шеравицы и луколане.

Определить, что за местность описана в этом отрывке, не – возможно. Ясно, что путь либо начинается с юго-востока Европы (от хазар), либо это просто путаное перечисление народов совершенно незнакомого региона, попавшее к автору записки через десятые руки. Второе предположение представляется более вероятным. В Германии IX в., как мы уже отмечали, Юго-Восточную Европу практически не знали, ибо не было ни торговых, ни политических контактов. Поэтому о руссах Баварского географа нельзя сказать ничего определенного, кроме того, что они во второй половине IX в. обитали где – то в Восточной Европе, не исключено, что рядом с хазарами. Были ли это руссы из Русского каганата Бертинских анналов, или какое-то другое племя, – неизвестно.

Но несмотря на туманность, Баварский географ сообщил интереснейшую вещь: одни русы (росы) в его время находились на юго-востоке Прибалтики, а другие – в глубине Восточной Европы.

На этом, собственно, древнейшие упоминания IX в. о русах (именно о русах, а не ругах, рогах, рутенах и других похожих этнонимах) заканчиваются. Германисту А. В. Назаренко удалось присоединить к этому ряду упоминание некоей Русской марки (Ruzaramarcha) на территории современной Австрии в одной из грамот короля Людовика Немецкого от 863 г. Ученый сумел доказать, что первая часть слова представляет со – бой древневерхненемецкое Ruzari – один из вариантов имени «русь» в этом языке. Оказывается, модель, оканчивающаяся на – ari, часто встречалась в этнонимах: Becheimari – «чех», Marhari – «датчанин» и т. д.[22]. Таким образом получается, что в середине IX в. в Австрийском Подунавье жили еще какие-то русы. Причем нельзя сказать, что зафиксированный в грамоте анклав был многочисленным: если в названии поселения звучит этноним, то значит, окружающие земли заняты другими народами. Русы явно не составляли большинство населения той территории.

Существуют разные мнения о происхождении дунайских русов. Наиболее интересная и аргументированная точка зрения такова. В V в. н. э. как раз на этих землях, к северу от Дуная между современными Энсом и Веной, в течение по меньшей мере 30 лет существовало королевство Ругиланд. Его населяло племя ругов, этническая принадлежность которого до сих пор неизвестна (либо восточногерманское, либо иллировенедское). В 480-е гг. государство ругов было разгромлено талантливым полководцем той эпохи Одоакром (по некоторым источникам, тоже ругом). В VI в. Ругиланд часто упоминается в лангобардских хрониках. Читающей Европе это название было широко известно по популярному в Средневековье Житию святого Северина, написанному в VII в. На время руги исчезают из источников, а в Х в. вдруг появляются в западных сочинениях, но не на Дунае, а в Киевской Руси (княгиню Ольгу называют «королевой ругов»). Поэтому есть мнение, что Русская марка на Дунае, как и многие топонимы той местности с корнем рус, оставили потомки ругов, уже смешавшиеся со славянами. Так ли это – увидим позднее, а пока важно, что в Западной Европе IX столетия были известны разные русы, одни из которых жили в Прибалтике, другие – в степях Восточной Европы, а третьи, видимо немногочисленные, – на Среднем Дунае.

<p><strong>Встречи с Византией</strong></p>

Значительно чаще упоминают русов византийские авторы. Это неудивительно: по крайней мере с русами Восточной Европы был знаком еще император Феофил, с чьими послами прибыли во франкскую столицу послы хакана русов. А в переписке двух императоров именно византиец Василий знает о Русском каганате.

В начале IX в. русские войска атаковали византийские порты на побережье Черного моря – Амастриду в Малой Азии и Сугдею в Крыму (в древнерусской традиции Сурож). Об обоих событиях остались подробные рассказы в житиях местных святых – Георгия Амастридского и Стефана Сурожского.

Житие Георгия Амастридского было написано между 820 и 842 г. известным византийским сочинителем, впоследствии Никейским митрополитом Игнатией. Известно оно по единственной греческой рукописи. Георгий (ок. 760 – ок. 806) был архиепископом Амастридским. При нем Амастридская епископия была выведена из состава Пафлагонской епархии и возведена в степень архиепископии. Кроме того, он был жестким противником иконоборчества. В результате он был канонизирован, а еще до этого, как и полагается святому, после кончины стал творить чудеса. Среди чудес было и такое:

«То, что следует далее, и еще более удивительно. Было нашествие варваров, руси, народа, как все знают, в высшей степени дикого и грубого, не носящего в себе никаких следов человеколюбия. Зверские нравами, бесчеловечные делами, обнаруживая свою кровожадность уже одним своим видом, ни в чем другом, что свойственно людям, не находя такого удовольствия, как в смертоубийстве, они – этот губительный на деле и по имени народ, – начав разорение от Пропонтиды (пролив Босфор. – Е.Г.) и посетив прочее побережье, достигли, наконец, и до отечества святого, посекая нещадно всякий пол, не жалея старцев, не оставляя без внимания младенцев, но против у всех одинаково вооружая смертоубийственную руку и спеша везде пронести гибель, сколько на это у них было силы. Храмы ниспровергаются, святыни оскверняются: на месте их нечестивые алтари, без законные возлияния и жертвы, то древнее таврическое избиение иностранцев, у них сохраняющее силу. Убийство девиц, мужей и жен; и не было никого помогающего, никого готового противостоять. Лугам, источникам, деревьям воздается поклонение. Верховный промысл допускает это, может быть, для того, чтобы умножилось беззаконие, что, как мы знаем из Писания, много раз испытал Израиль.

Пастырь добрый не был на лицо телом, а духом был с Богоми, внепостижимых судах его читая, как посвященный, лицом к лицу, медлил заступлением и откладывал помощь. Но наконец он невозмог презреть, и вот он и здесь чудодействует неменьше, чем в других случаях. Когда варвары вошли в храм и увидели гробницу, они вообразили, что тут сокровище, как и действительно это было сокровище. Устремившись, чтобы раскопать оное, они вдруг почувствовали себя расслабленными в руках, расслабленными в ногах и, связанные невидимыми узами, оставаясь совершенно неподвижными, жалкими, будучи полны удивления и страха и ничего другого не имея силы сделать, как только издавать звуки голоса»[23].

Стены Царьграда-Константинополя (совр. Стамбул)

Данное происшествие могло случиться между 806 и 830-ми гг. – после кончины святого, но минимум за несколько лет до написания жития (иначе Игнатий обязательно указал бы на то, что событие произошло недавно). Первое, что бросается в глаза, – слова «руси, народа, как все знают». То есть в это время русы уже прославились в Причерноморье, причем, очевидно, не с лучшей для византийцев стороны. Вид – на в источнике и византийская традиция связывать мистическим образом этноним рос с якобы упоминаемым в Ветхом Завете «князем Рош» (в действительности в Библии никакой Рош не упоминается, неточный перевод на греческий древнееврейского титула наси-рош – верховный глава – породил «архонта Рош»).

В житии приводится и важная этнографическая особенность – «древнее таврическое избиение иностранцев». Именно по ней можно предположить, откуда пришли росы в Амастриду. Дело в том, что этот ритуал известен еще у древнего арийского населения Крыма – тавров. Античные авторы писали о нетерпимости тавров к иностранцам и об обычае приносить гостей в жертву богам (ксеноктония). Видно, что Игнатию русы представляются прямыми потомками тавров, сохраняющими их древние традиции. Интересно, что подобный обычай независимо от византийцев отмечают у русов арабо-персидские авторы Средневековья (об этом в следующих главах). Да и для греческих писателей X – XII вв. (Льва Диакона, Константина Манассии) русы – это тавроскифы, то есть потомки ираноязычных кочевников Причерноморья и тавров. Не исключено, что остатки тавров действительно смешались с русами, передав им что-то из своих традиций. То есть Игнатий фактически «поселяет» росов в степях Причерноморья и Крыму.

Подтверждает его слова другое сохранившееся упоминание о росах, практически одновременное по описанным событиям. Житие Стефана Сурожского – это сочинение неизвестного византийского автора, имеющееся как на греческом языке, так и в древнерусском переводе (список XV в.). О жизни самого святого известно очень мало. Стефан (начало VIII – конец VIII в.) приехал в Сурож при императорах Льве Исавре или Константине Копрониме для проповеди и поддержки христианства (тогда Сугдея находилась под властью Хазарии). При нем в Суроже была основана епископская кафедра; он и стал первым архиепископом города. Прославился он и как иконопочитатель, противник иконоборца Константина Копронима, укрывавший в Суроже гонимых монахов. В Византии житие популярностью не пользовалось, потому в греческих рукописях сохранилась только краткая редакция жития, где самое интересное – поход русов на Сурож – отсутствует. Он есть только в русском переводе, но исследователь жития В. Г. Васильевский установил, что упоминание о русах было и в греческом тексте, а составление источника датируется первой половиной IX в.

Русский переводчик жития, конечно, что – то изменил в оригинале, но это касается только географических названий:

«По смерти святого (Стефана. – Е.Г.) минуло мало лет. Пришла рать великая русская из Новгорода, князь Бравлин весьма силен и, попленив от Корсуня до Корчева, со многою силою пришел к Сурожу. Десять дней продолжалась злая битва, и через десять дней Бравлин, силою взломав железные ворота, вошел в город и, взяв меч свой, подошел к церкви Святой Софии. И разбив двери, он вошел туда, где находится гроб святого. А на гробе царское одеяло и жемчуг, и золото, и камень драгоценный, и лампады золотые, и сосудов золотых много. Все было пограблено. И в тот час разболелся Бравлин, обратилось лицо егон азад, и, лежа, он источал пену. И сказал боярам своим: „Верните все, что взяли“. Они же возвратили все и хотели взять от туда князя. Князь же возопил: „Неделайте этого, пусть останусь лежать, ибо хочет меня изломать один старый святой муж, притиснул меня, и душа изойти из меня хочет“… И не вставал с места князь, пока не сказал боярам: „Возвратите все, сколько пограбили, священные сосуды церковные в Корсунии Корчеве, и везде, и принесите сюда все и положите к гробу Стефана“.

И затем устрашающе говорит святой Стефан князю: «Если не крестишься в моей церкви, не уйдешь от сюда и невозвратишься домой». И возопил князь: «Пусть придут попы и окрестят меня. Если встану и лицо мое вновь обратится, то крещусь». И пришли попы и архиепископ Филарет, и сотворили молитву над князем, и крестили во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. И снова обратилось лицо его вперед. Крестились же с ними все его бояре. Но еще шея его болела. И сказали попы князю: «Обещай Богу, что всех мужей, жен и детей, плененных от Корсуни до Корчева, ты велишь освободить и вернуть назад». Тогда князь повелел отпустить всех пленников восвояси. И в течение недели не выходил он из церкви, пока не дал великий дар святому Стефану. И отошел, почти в город, людей и попов. И, услышав об этом, другие ратники опасались совершать нападения, а если кто и совершал таковые, то уходил посрамленным».

Этот источник, наряду с Бертинскими анналами и письмом Людовика, долгое время считался «находкой для норманистов»: вроде бы упоминание Новгорода прекрасно «накладывается» на призвание варягов в Повести временных лет, и осаждавшие Сурож росы – это варяги-скандинавы. Нет смысла сейчас комментировать варяжскую проблему, уже давно решенную не в пользу норманизма. Рать великая русская не могла прийти из Новгорода Великого просто потому, что, во – первых, такого города в первой половине IX в. не существовало, а во-вторых, путь из варяг в греки тогда еще не был известен (он начал функционировать лишь в конце IX столетия). «Новгород» здесь – буквальный перевод греческого Neapoliz, стоявшего в оригинале. Соответственно, этот «Новгород» не может быть отождествлен с Новгородом Великим. Вероятнее всего, это известный по источникам Неаполь Скифский, находившийся около современного Симферополя. И русы Жития Стефана – это те же жители Северного Причерноморья, о которых говорилось и в рассказе об Амастриде.

Продолжает историю взаимоотношений русов и Византии константинопольский патриарх Фотий. Его свидетельства о походе русов на Царьград в 860 г. широко известны, практически хрестоматийны. Их использовал еще один из авторов Повести временных лет, приписав знаменитое нападение киевским правителям Аскольду и Диру. Но русы Фотия к Киевской Руси отношения не имеют.

Миниатюра Радзивилловской летописи. Греки подносят дары русскому князю

Константинопольскому патриарху Фотию (ок. 810 – после 886) принадлежит несколько сочинений, в которых упоминается народ рос. Фотий (низложен в 867 г.) стал непосредственным свидетелем нападения русов на Константинополь в 860 г. Выдающийся литератор, полемист и канонист, Фотий оставил две речи-беседы («гомилии»), которым позже было дано название «На нашествие росов». Через семь лет Фотий написал «Окружное послание» к «восточным патриархам», где снова упомянул нападение 860 г., однако росы уже называются «подданными и друзьями», а также упоминается о крещении этого народа. «Беседы» и «Окружное послание» особенно любопытны при сравнении между собой.

«Беседа первая.

(…) Я вижу, как народ грубый и жестокий окружает город, расхищает городские предместья, все истребляет, все губит – нивы, пастбища, стада, женщин, детей, старцев, юношей, – всех поражает мечом, никого не жалея, никого нещадя. Всеобщая гибель! Он, как саранча на жатву и как плесень на виноград… или наводнение, или не знаю, что назвать, напал на нашу страну и истребил целое поколение жителей (…)

Где теперь наш царь христолюбивый (император Михаил III, правивший тогда, в 860 г. воевал с арабами. – Е.Г.)? Где воинство? Где оружие, машины, военные советы, припасы? Не других ли варваров нашествие удалило и привлекло к себе все это? Царь переносит продолжительные труды за пределами, вместе с ним отправилось переносить труды и войско, а нас изнуряет очевидная гибель и смерть, одних уже постигшая, а к другим приближающаяся. Этот скифский, и грубый, и варварский народ, как бы выползши из самых предместий города, подобно полевому зверю, истребляет окрестности его.

Беседа вторая.

(…) Народ неименитый, народ несчитаемый (ни за что), народ, поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя (то есть ставший знаменитым. – Е.Г.) со времен и похода на нас, незначительный, но получивший значение, униженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ, где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь траву или тростник или жатву (…)[24]».

Из «Окружного послания»

«(…) И не только этот народ (дунайские болгары, принявшие крещение в начале 860-х гг. – Е.Г.) променял первое нечестие на веру в Христа, но даже многими многократно прославленные и в жестокости и скверноубийстве всех оставляющие за собой русы, которые, поработив находящихся кругом себя и от сюда помыслив о себе высокое, подняли руки и против Ромейской державы, – в настоящее время даже и сии променяли эллинское и нечестивое учение („эллин“ в греческой богословской традиции значит „язычник“. – Е.Г.), которое содержали прежде, на чистую и неподдельную веру христианскую, с любовью поставив себя в чине подданных и друзей наших, вместо грабления на си великой противна с дерзости, которую имели незадолго. И до такой степени в них разыгралось желание и ревность веры, что приняли епископа и пастыря и лобызают верования христиан с великим усердием и ревностью».

Эти два произведения, созданные одним человеком, кажется, противоречат друг другу, но при тщательном анализе и сравнении с другими византийскими источниками они дают немало информации о таинственном «варварском» народе.

Скифами по античной традиции (со времен Геродота и реальных скифов) в византийской литературе называли племена, жившие в степях Причерноморья и в Крыму. Этническую принадлежность по этим словам определить нельзя. Ученые Древнего мира и раннего Средневековья называли все население какого-либо региона по имени господствующего этноса или народа, с которым больше всего приходилось контактировать. А наука того времени была крайне консервативна, за истину принимался текст, написанный пятьсот, а то и тысячу лет назад, который не исправлялся, а лишь дополнялся современными сведениями. С середины I тысячелетия до н. э. Северное Причерноморье, степи Подонья и Приднепровья назывались Скифией. Поэтому характеристика русов как «скифов» говорит об их обитании в этих местах. Вторая «беседа» дополняет характеристику словами о кочевом укладе русов.

Очевидно, что сообщение Фотия о месте обитания русов и их образе жизни прекрасно согласуется с житиями Георгия Амастридского и Стефана Сурожского, помещавшими этот народ в Северном Причерноморье и Крыму.

Но в 860 г. Фотий утверждал, что русы ранее были неизвестны Византии. А в «Окружном послании» (867 г.) русы уже представлены как хорошо знакомый византийцам народ. Конечно, можно предположить, что в Константинополе вообще не слышали до 860 г. о русах, а проишествия начала века в отдаленных Сугдее и Амастриде остались для столицы незамеченными. Однако Фотий об абсолютной неизвестности не говорит, просто до похода, по его словам, русы были «народом неименитым… несчитаемым ни за что… поставляемым наравне с рабами». Это уже свидетельствует о знакомстве с русами до нападения на Константинополь. Уничижительная характеристика может быть конечно отнесена на счет жанра произведений Фотия. Главной задачей патриарха было показать внезапность и неотвратимость нашествия, причиной которого был гнев Божий на Царьград (ничтожные русы выступали как карающее орудие), и Божью милость, которая единственная могла спасти город. Но, возможно, фраза о рабах имела реальную основу: Византия славилась невольничьими рынками, и туда могли привозить на продажу русов, плененных врагами далеко от границ империи.

То есть как политическая сила, способная потревожить Византию, русы выступили впервые. Почему Фотий не упоминает о посольстве русов 838—839 гг., описанном в Бертинских анналах? Ведь русы с хаканом во главе должны были обитать где-то в тех же краях, что и нападавшие на Константинополь. Ответить на этот вопрос на основании только западных письменных источников невозможно. Но пока отметим, что дипломатическая переписка и придворная хроника, с одной стороны, и эсхатологические «беседы» – с другой – совершенно разные жанры с непохожими задачами. Если хрониками германских императоров мог пользоваться только очень ограниченный круг лиц, то пропагандистские послания Фотия были рассчитаны на широкие массы образованного городского населения, которому совершенно не обязательно было знать об интересах империи в Северном Причерноморье и способах их реализации.

«Окружное послание» знаменательно не только тем, что русы за семь лет стали вдруг «многократно прославленными» (это вполне понятно, так как нападение вызвало широкий резонанс). В нем сообщается и об обращении русов в христианскую веру. Причем, если один из киевских летописцев знал о походе русов на Константинополь, не только приписав его Аскольду и Диру, но и объявив, что с этих пор «стала прозываться Русская земля», то о крещении в Древней Руси известно не было. Если бы речь шла о киевских русах, то об этом событии сохранилась бы память и оно должно было отразиться в христианской традиции Повести временных лет, став предметом гордости. Но этого нет. Повесть временных лет молчит о принятии христианства, между тем как в Византии об этом знает не только Фотий, но и император середины Х в. Константин Багрянородный, и писавший чуть позже продолжатель Хроники Феофана, и автор XI в. Георгий Кедрин. Иные ученые, не желая признавать существования других русов, кроме киевских, объявляют, что крещение приняла какая – то разбойничья дружина то ли славян, то ли викингов. Но византийцы в один голос говорят не об отряде, а о народе.

Фотий пишет о крещении русов как о большом дипломатическом успехе. Ведь принявших христианство по византийскому образцу в Константинополе воспринимали как подданных и союзников. Политическое значение могло иметь обращение какой – то земли, народа, а не шайки разбойников. Фотий проводит аналогии между крещением русов и Дунайской Болгарии, ставя эти события в один ряд. А с болгарами у Византии были весьма сложные отношения, и их крещение действительно было большой победой греческой дипломатии.

Кроме того, исходя из сведений о епископе, очевидно, что в «Окружном послании» речь идет о крещении не дружины воинов, а племени, населяющем определенную территорию. Константин Багрянородный, относя события к патриаршеству Игнатия (867—877)[25], добавляет, что епископ прибыл в столицу русов (название император не упоминает):

«И народ росов, воинственный и безбожный, посредством щедрых раздач золота, серебра и шелковых одежд, он (император Василий I Макодонянин, правивший в 867—886 гг. – Е.Г.) привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил их сделаться участниками спасительного крещения и расположил принять архиепископа… Он (архиепископ. – Е.Г.), прибыв в страну названного народа, был принят ими благосклонно по следующему поводу. Князь (в оригинале – „архонт“, правитель. – Е.Г.) этого племени, собрав собрание подданных и председательствуя сокружающими его старцами… приглашает… архиерея и спрашивает, что он намерен им возвестить и чему их научить. Архиерей предложил им Евангелие и рассказал о некоторых чудесах Нового и Ветхого Завета. Росы заявили, что они не поверят ему, если не увидят сами что-нибудь подобное… Помня слова Христа о просящих во имя Его, архиепископ ответил: „Хотя и недолжно искушать Бога, однако, если вы от всего сердца решили приступить к Нему, просите, чего хотите, и Бог непременно сделает это по вере вашей, хотя мы грешны и ничтожны“. Варвары потребовали, чтобы было брошено в огонь Евангелие. Помолившись, архиепископ сделал это. И по прошествии достаточного времени Евангелие было вынуто из потухшей печи и оказалось неповрежденным. Увидев это, варвары, пораженные величием чуда, без колебаний начали креститься»[26].

Этот рассказ повторяется многими византийскими писателями XI – XII вв., а в XVI в. с ним познакомились и московские книжники, которые срочно включили его в летописи и хронографы, приписав крещение Аскольду (так повествует Хронограф западнорусской редакции 1512 г. и Никоноровская летопись). В сообщении Константина важно то, что архиепископ отправился в страну русов и вел переговоры с их правителем.

Где находилась эта страна – очень определенно говорит автор XI в. Георгий Кедрин, используя материалы предшественников (во времена самого Кедрина Киевская Русь уже затмила остальные):

«Народ скифский, около Северного Тавра обитающий, лютый и свирепый… испытавше гнев Божий (после нападения на Константинополь. – Е.Г.), в страну свою возвратися. Потом прислав в Царьград посольство, просили сподобить их святого крещения, которое и получили»[27].

А в 879 г. в перечислении епархий Константинопольского патриаршества впервые упоминается Росская, которая, видимо, находилась в городе Россия в Восточном Крыму. Известно, что просуществовала она до XII в.[28].

<p>Направление поиска</p>

Византийские источники первых трех третей IX столетия определенно указывают на Северное Причерноморье и Крым как на место обитания русов. Также важно, что ни один византиец не указывает на родство русов со славянами. Напротив, этот этнос назван кочевым, что противоречит славянскому земледельческому укладу. Но контакты этого народа с центром империи не были постоянными. Русы в связи с отдаленностью не представляли для Византии большой угрозы или особого стратегического интереса. Поэтому и описания источников весьма скупы. Единственная этнографическая особенность, которая известна по греческим сочинениям, – это «древнее таврическое избиение иностранцев» (ксеноктония) в Житии Георгия Амастридского. К сожалению, этого совершенно недостаточно, чтобы делать выводы о происхождении этноса.

Свидетельства западноевропейских хроник еще более кратки и спорадичны. В средневековой Европе были известны несколько видов русов – в Прибалтике, на Дунае и в степях Восточной Европы. Только у последних, вероятнее всего, было государство, названное в Бертинских анналах Русским каганатом. Особенно любопытно, что предварительная локализация каганата и росов греческих источников весьма близка – та же степная полоса юга Восточной Европы. Прояснить ситуацию могут восточные источники, знавшие и русов с хаканом во главе, и русский обычай ксеноктонии.

Глава 2

ВЗГЛЯД С ВОСТОКА

Если западноевропейские сведения о Русском каганате носят фрагментарный, случайный характер, то арабо-персидские источники Средневековья, напротив, предоставляют уникальные данные не только о русах, но и соседствовавших с ними этносах и государствах. Здесь и координаты территории, и описание этнографических особенностей – обряда погребения, внешнего вида, способа хозяйствования, и перечисление основных городов. Из восточных источников известно и о русах с хаканом во главе, и о трех центрах Руси – Славийи, Куйабе и Арсе. Наиболее полные сведения о племенах под названием «рус» IX в., как и о других народах Восточной Европы того времени, содержатся в памятниках географической литературы, к которой в данном случае можно присоединить и труды комплексного содержания, своеобразные энциклопедии, которые появились в Арабском халифате уже в IX в.

<p>Слово о восточной географической науке</p>

Географические труды в халифате составлялись на основе принципов, разработанных античными учеными (представления об окружающем ойкумену Океане, деление обитаемой части земли на широтные зоны – климаты). Практически вся географическая литература Арабского халифата со времени возникновения (первая половина IX в.) «вышла» из географического руководства Клавдия Птолемея II в. н. э., и долгое время наряду с современным материалом в ней содержалась и старая античная информация, особенно об отдаленных территориях. Именно из античных трудов перекочевали к восточным ученым рассказы о легендарном острове Туле и «Островах счастливых» на северо-западе и амазонках. Причем если у Тацита и Птолемея амазонки располагались в малознакомой им Азии – на восток от реки Ра (Волги), то восточные авторы переместили их, как и «людей-псов» и других мифических существ, на крайний северо-запад, то есть туда, где не бывал ни один путешественник Востока.

Именно консервативность является основной особенностью арабо-персидских географических сочинений, и описание этнополитической ситуации начала IX в. сохраняется и в памятниках XIV – XVI вв., почти без изменений рядом с аутентичными сведениями. Это обстоятельство всегда служило для отечественных востоковедов поводом для объявления сведений арабо-персидских географов «недостоверными», «компилятивными». А причиной была и является ныне европоцентричность нашего научного сознания. Оценивая степень развития славян или Древнерусского государства, как правило, сравнивают с Западной Европой. И европейские Баравский географ или Бертинские анналы вызывают у нас гораздо больше доверия, чем какое-нибудь арабское или персидское сочинение. Это связано с тем, что мы проецируем наше представление о современном западном мире на раннее Средневековье.

Между тем и германские племена V в. н. э., и арабы VII в. оказались в одинаковой ситуации. В наследство европейским варварам достались развалины Западной Римской империи со всеми ее научными и культурными достижениями, а арабы в течение второй половины VII в. захватили Сасанидский Иран, византийские владения на Ближнем Востоке, Египет и Ливию. На римских землях сначала образовались небольшие варварские государства, которые в большинстве своем к началу IX в. были включены в империю Карла Великого. Но синтез римской культуры с варварскими обычаями проходил весьма медленно. Многие достижения были утрачены, к примеру, в столице Франкской империи отсутствовал даже водопровод. Иначе события развивались в халифате. К середине VIII в. это единое государство включало в себя огромные пространства от Испании и Магриба на западе до Инда и среднего течения Сырдарьи на востоке, от Дербента на севере до Египта и Аравии на юге. Арабы, покорившие значительно более развитые страны, создали условия для плодотворного взаимодействия входивших в халифат народов. Под их властью оказалось эллинистическое Средиземноморье и иранский мир. В результате сложилась новая уникальная культура, идеологической основой которой стал ислам, а государственным языком – арабский (с 705 г.). Развитие Арабского халифата VIII – X вв. воистину поражает воображение. По проценту урбанизации мусульманские Египет и Месопотамия в то время превосходили страны Европы XIX в. В Багдаде тогда жили около 400 000 человек, строились дома в 7, а то и в 14 этажей. При династии Аббасидов за год в Багдад стекалась сумма более чем в 400 миллионов дирхемов (арабских серебряных монет), то есть около 1160 тонн серебра. Для сравнения, все поступления Российской империи за 1763 г. были в 2,8 раза меньше[29].

В отличие от христианства ислам изначально создавался как государственная, практическая религия, где нет границ между сакральными и мирскими нормами. И потому одной из важнейших особенностей культуры халифата по сравнению с культурой Западной Европы того же времени, пронизанной средневековой схоластикой, было широкое распространение светского, в том числе и научного знания. Благодаря таким условиям, мусульманская наука и культура раннего Средневековья ушла далеко вперед по сравнению с европейской. Так, персидский поэт Низами Гянджеви, как и все его образованные сограждане, в XII в. не сомневался в шарообразности Земли, как и других планет солнечной системы, ему было известно о кольце вокруг Сатурна (в Европе это было открыто Галилеем). В своих поэмах «Лейли и Меджнун», «Семь красавиц» Низами профессионально характеризует многие небесные светила, которые европейцам станут известны лишь после открытия телескопа[30]. Поиск знания считался в этом мире главной ценностью, не было никаких ограничений – ни социальных, ни этнических, ни религиозных – в учении и приобщении к науке. Поэтому и античные достижения, и культуру Ирана мусульмане воспринимали в целостном виде, а не только в той степени, в какой они отвечали интересам теологии (как это было в Западной Европе). Книги в халифате переписывались от руки, но существовали в невиданном для европейцев количестве. Ведь стремление выйти за пределы привычного знания постулировано в Коране, где записано: «Ищите знания, даже если вы в Китае», то есть даже в совершенно чуждом мире. Научные центры халифата организовывали и финансировали путешествия с познавательными целями. Например, халиф аль-Васик организовал экспедицию на поиски железной стены на крайнем севере, за которой, по коранической традиции, были заключены чудовищные, опасные для человечества существа Йаджудж и Маджудж (библейские Гог и Магог). По крайней мере до начала Крестовых походов мусульманская наука была самой передовой в мире.

Удивительно быстро создав обширную и многоэтничную империю, арабы должны были создать эффективную систему управления ею. Только для сбора налогов надо было обладать исчерпывающей информацией о провинциях халифата, о традиционных занятиях жителей, об их обычаях. Под контролем халифа оказалось множество древних торговых магистралей, в том числе и Великий шелковый путь. Поэтому перед новом государством встала проблема пополнения и развития географических знаний. Как говорилось выше, Арабский халифат VIII – начала IX в. простирался от южной Испании (Магриб) до Кавказа, Ирана и Средней Азии, и на этой огромной территории существовало несколько научных и культурных центров, как правило, со своей древней доарабской традицией (Самарканд, Табаристан, Дамаск, Кордова) и географическими школами. Соответственно, эти школы получали разные сведения по нескольким торговым путям.

Поэтому в арабо-персидской средневековой литературе можно выделить несколько традиций, рассказывающих о разных периодах и различных народах Европы с похожими этническими названиями (росы, руги, рутены), которых арабы именуют русами. Одна из этих традиций проявляет наибольшую осведомленность о племени русов, его структуре и обычаях. Ее представляют школа Джайхани (сюжет о хакане русов, острове русов, нападении русов на славян и больших богатых городах русов) и школа Балхи (три вида русов, их торговля и войны, «русская» топонимика на Черном море), со – ответственно черпавшие информацию по Волго-Балтийскому и Черноморскому торговым путям. Обе школы получили названия по именам крупнейших арабских географов, живших в конце IX – начале Х в.

Уже давно установлено и не оспаривается, что цикл известий о Восточной Европе школы Джайхани – старейший из сохранившихся в арабо-персидской географии[31].

Хотя большинство авторов этой школы работали в Х в., этот цикл восходит к тому же протографу («первоисточник», текст, который предшествовал всем в данной традиции), что и самый древний и самый спорный из дошедших до нас трудов типа «Книги путей и стран» – сочинение Ибн Хордадбеха, написанное в 40 – 80-х гг. IX в. Возможно, этот протограф – «Книга путей и стран» – принадлежит перу Муслима ибн-Абу, написавшего трактат в 846 г. Фрагменты его несохранившегося сочинения, содержавшего первые обширные сведения о Восточной и Юго-Восточной Европе, предположительно были включены в труд Ибн Хордадбеха. В сочинении Ибн Хордадбеха упоминается народ русов, причем как «вид» славян. Это требует обязательного рассмотрения, так как это единственный арабо-персидский источник, отождествляющий славян и русов.

Сам Ибн Хордадбех состоял при дворе халифа; некоторое время заведовал государственной почтой в провинции аль-Джибал (Северо-Западный Иран) и имел доступ к правительственному и частным архивам. Первоначальный текст сочинения Ибн Хордадбеха не сохранился. Большинство востоковедов сходятся на мысли, что существовало две редакции «Книги путей и стран»: первая относится к периоду ок. 232—846 гг. и вторая – не ранее 272—885 гг. Предполагается, что дошедший до нас текст «Книги путей и стран», известный по трем рукописям, – не более чем «сухой справочник, сжатый до предела». Сведения о русах, содержащиеся в этом труде, представляют огромный интерес для исследователя. До сих пор они не получили обстоятельного однозначного комментария. Вот что сообщает этот автор:

«Если говорить о купцах ар-Рус, то это одна из разновидностей славян. Они доставляют заячьи шкурки, шкурки черных лисиц и мечи из самых отдаленных (окраин страны) славян к Румийскому морю (Черному морю. – Е.Г.). Владетель (сахиб) ар-Рума взимает с них десятину. Если они отправляются по…[32] – реке славян, то проезжают мимо Хамлиджа, города хазар. Их владетель (сахиб) также взимает с них десятину. Затем они отправляются по морю Джурджан (Каспийскому. – Е.Г.) и высаживаются на любом берегу. Окружность этого моря 500 фарсахов (в фарсахе 6 км. – Е.Г.). Иногда они везут свои товары от Джурджана до Багдада на верблюдах. Переводчиками для них являются славянские слуги-евнухи. Они утверждают, что христиане, и платят джизью (налог с «народов Писания» – христиан и иудеев, который был в несколько раз меньше, чем подать с язычников и зороастрийцев. – Е.Г.)»[33].

Бронзовый светильник IX-X вв. восточной работы

Итак, купцы по пути в Багдад из страны славян попадают в Черное море. Здесь они платят пошлину за проезд главе какой-то римской провинции («сахиб» в арабском языке значит «последователь», «управитель», а не собственник, царь). Очевидно, это глава византийского Крыма. Далее они плывут по «реке славян» и попадают в хазарский город Хамлидж, хорошо известный по другим источникам и располагавшийся, вероятно, в низовьях Волги, и далее держат путь по Каспийскому морю на южное побережье, в город Гурган. Если взглянуть на карту, будет ясно, что попасть из Черного моря в Каспийское удобнее всего, поднявшись по Дону до того места, где ныне Цимлянское водохранилище, и далее вниз по Волге.

Данный фрагмент не связан ни с предыдущим, ни с последующим текстом, и потому однозначно производит впечатление позднейшей вставки: перед ним и после говорится о маршрутах еврейских купцов в страны ислама и Китай. Однако даже если это вставка, она должна датироваться IX в., так как варианты этого отрывка о славянских (без употребления этнонима русы) купцах встречаются в сочинении географа Ибн аль-Факиха аль-Хамадани, создавшего свой труд около 903 г. Откуда приходят эти славянские купцы, не ясно ни из одного, ни из другого отрывка. По крайней мере, не из Среднего Поднепровья, откуда до Волги легче было добраться по левым притокам Днепра, Северскому Донцу и Дону. Южные славяне вели торговые дела через Византию. Скорее всего, это были жители побережий Днестра и Южного Буга. Что касается этнонима «ар – рус», то скорее всего это глосса, то есть комментарий позднейшего переписчика. Ведь аль-Факих не упоминает русских купцов, хотя и пользовался трудом Ибн Хордадбеха. А один из переписчиков, знакомый уже с Киевской, славянской Русью, сделал такой комментарий.

Ко второй половине IX в. относят исследователи деятельность первого представителя географической школы, знавшей о государстве русов, глава которых назывался хаканом, – аль-Джайхани. Именно в трудах этого географа, сохранившихся в выписках (о самом аль-Джайхани не известно почти ничего), впервые упоминается равное Хазарии по значению государство русов.

Наиболее полно и архаично, по мнению востоковедов, цикл известий о Русском каганате представлен в сочинении Ибн Русте (конец IX – начало Х в.) «Дорогие ценности», созданном в жанре энциклопедии в 903—913 гг. В сохранившемся 7-м томе этого труда имеется раздел о Восточной Европе и живущих там народов (с юго-востока на северо-запад) – аланах, государстве Сарир, хазарах, буртасах, мадьярах, булгарах, русах, славянах. Именно Ибн Русте впервые (из сохранившихся источников) приводит и бесценные по своему значению сведения об обряде погребения русов. С небольшими изменениями эту информацию повторяют другие представители школы Джайхани – аль-Бакри, аль-Марвази, аль-Ауфи, Гардизи. Т. М. Калинина считает протографом цикла об острове русов «Анонимную записку» (не позднее 70-х гг. IX в.) о Восточной Европе, которую цитируют многие географы этого направления[34]. В источниках этой серии содержится важнейшая для локализации Русского каганата информация о социальном устройстве племенных союзов, о характере взаимоотношений русов и славян, о специфических чертах их экономики и быта, религиозных культов, а также географическом положении государства русов.

Основные данные такого рода содержатся в так называемых «Книгах путей и стран», первоначально – своеобразных дорожниках, составлявшихся для купцов и администраторов халифата. Этот жанр восточной литературы получил у специалистов название «описательной географии».

Дорожники, предназначенные для практического применения, редко содержали описания Мирового океана и пределов ойкумены, в них отсутствовало деление территории на «климаты». Они состояли из описания народов, живших вблизи популярных торговых магистралей. Ориентирами служили стороны света, расстояние же указывалось в «днях пути». Очевидно, что информация «дорожников» в большей степени отражает реальную этнокультурную карту определенного времени, чем научные представления средневековых последователей Птолемея.

Но при этом и описательный жанр сохранял такую особенность восточной географии, как консервативность. Изменение исторических реалий приводило не к замене устаревших данных, а лишь к наслоению на них новых (так, кстати, поступали и древнерусские летописцы). Дело в том, что средневековые ученые были убеждены в ограниченности человеческого знания. Поэтому автор видел своей задачей собрать как можно больше сведений по какой-либо проблеме, а суждение об их подлинности уже считалось прерогативой Всевышнего. Такова основная черта любого средневекового труда. Но в этом как раз есть большой плюс для исследователя: иногда в поздних сочинениях можно обнаружить нетронутые отрывки несохранившихся произведений с уникальными данными. Только как определить время написания этих утраченных произведений.

Аль-Йакуби. «Китабаль-булдан» («Книга стран»)

Примерная датировка различных фрагментов, в том числе и известий о русах арабских и персидских авторов возможна, только исходя из сопоставления текста с этнокультурной археологической картой, а также данными других письменных памятников. Однако немало ценных сведений можно почерпнуть и собственно из арабо-персидских географических сочинений, особенно в реальной, «дорожной» их части, предварительно уяснив систему взаимных координат народов Европы в представлении восточных средневековых ученых.

<p>Могли ли русы быть варягами, или Что знали на Востоке о севере Европы?</p>

Излюбленная локализация норманистами русов – север Восточной Европы, а то и Прибалтика. Аргументируется это так. Ибн Русте и другие географы школы Джайхани упоминают о лесистом, болотистом «острове русов» и о торговле пушниной. Остров может быть на море. Главный торговый путь, связывавший страны халифата с Восточной Европой, – Волго-Балтийский. На западе этой магистрали, у Балтийского моря, найдено много арабских монет. Значит, «об областях, лежащих или прилегающих к этому пути, лучше всего знали через купцов арабские авторы». Все это, по мнению А. П. Новосельцева, заставляет «искать страну русов где-то на севере Восточной Европы»[35]. Страна эта «находится» сама собой – подразумеваются приильменские земли, подчиненные, согласно Повести временных лет, варягам. Так ли верны приведенные аргументы, и могли ли быть русы восточных источников варягами?

Прежде чем ответить на этот вопрос, необходимо понять, какими путями приходили в халифат известия о соседних и отдаленных народах и государствах.

Арабы познакомились с землями Европы в VII в. во время военных походов на владения Ирана и Византии в Сирии, Ираке, Армении, Грузии и других странах. Арабский халифат в течение века после своего образования занял огромные тер – ритории от Африки до Азии, принадлежавшие ранее Византии и Сасанидскому Ирану, пределы его при династии Омейядов вышли к Гибралтару и Атлантике, власть халифов распространилась до Средней Азии и Закавказья включительно. Следующее столетие прошло в подавлении непрекращающихся восстаний покоренных народов, что закономерно привело к падению Омейядов в 750 г. (после неудачных войн на Кавказе с аланами и хазарами) и смене династии. При первых Аббасидах границы халифата более или менее сформировались и началась относительно мирная жизнь.

По территориям, занимаемым халифатом, издревле проходили важнейшие торговые пути; в первую очередь под контроль арабов попала значительная часть Шелкового пути до Закавказья. Этим определялось быстрое развитие в халифате торговли (сначала транзитной) и ремесел. Арабским купцам была необходима конкретная информация о странах и племенах, ставших их основными торговыми партнерами.

Кроме того, арабские племена постепенно воспринимали достижения высокой культуры и науки завоеванных народов, прежде всего Сасанидского Ирана. Эти два обстоятельства и определили пути развития арабской астрономии, истории и географии. Этим же и объясняется тот факт, что знания арабских географов о народах и территориях Евразии были очень неравномерны: этносы и земли, не включенные в торговлю с халифатом и находившиеся в отдалении от главных магистралей, были знакомы ученым лишь по древним, прежде всего античным сочинениям. Этот вывод распространяется на все традиции ранней географической литературы халифата, включая и развивавшиеся в регионе Магриба (Средиземноморье, научный центр – Кордова в арабской Испании).

Представление о Европе как о географическом объекте сохранилось в целом ряде арабо-персидских трудов. Прежде все – го это «отец» восточной географии Мухаммад ибн Муса аль-Хоризми (Хорезми) (первая треть IX в.), «Книга картины земли» которого содержала взаимные координаты для описания морей Земли. Но труд аль-Хорезми являлся лишь небольшой переработкой «Географии» Клавдия Птолемея II в. н. э. На основе работы аль-Хварезми (то есть фактически дополненного Птолемея) выстраивали систему своих описаний пределов мира все географы IX – XIV вв. В нашем исследовании есть смысл остановиться лишь на системе представлений о Европе географов, упоминающих этноним «рус». Это Ибн Русте и школа Джайхани, аль-Масуди, представители школы Балхи, анонимный автор «Худуд аль-алам» и аль-Идриси.

История научного изучения трудов восточных ученых насчитывает уже два столетия, начиная с Х. Д. Френа (1782—1851), опубликовавшего в 1822—1823 гг. комментированную подборку арабских авторов о хазарах, и труд о путешествии Ибн Фадлана на Волгу. Однако долгое время русская арабистика развивалась только в двух направлениях: либо это было монографическое изучение сведений о Восточной Европе у того или иного мусульманского «писателя», либо составление сводов данных о Руси и Восточной Европе из ряда мусульманских источников. Исследование же сведений средневековых ученых халифата о Европе в общей системе их географических представлений в задачи источниковедов не входило. Исключением можно назвать лишь добротные комментарии к «Дорогим ценностям» Ибн Русте Д. А. Хвольсона[36], в которых он, не в пример предшественникам, учитывал взаимное расположение народов и государств Европы, а не исходил из априорного норманизма. Но Хвольсон ограничился только сочинением Ибн Русте и не попытался выявить общие географические принципы, характерные для арабского Средневековья. Потому его сочинение полно заключений о невозможности локализации этнонимов, а также самых невероятных отождествлений.

Основные торговые пути арабских купцов

То же характерно и для появившихся более чем полвека спустя обширных комментариев В. Ф. Минорского ко вновь открытому сочинению «Худуд аль-алам»[37]. Но само комментированное полное издание неизвестного ранее географического сочинения было событием, подтолкнувшим востоковедов и исследователей Древней Руси к изучению данной проблемы, без которого локализация славян и русов остается на уровне размытых гипотез.

Первую попытку предпринял именно не источниковед, а археолог, крупнейший специалист по истории славян и Руси Б. А. Рыбаков. В работе о достаточно позднем и сложном по составу источнике – карте аль-Идриси автор верно отмечает, что к восточным географическим сочинениям обращались ранее «за решением отдельных частных вопросов, не изучая источник в целом»[38]. Эта статья была первым исследованием, где анализировались все восточноевропейские материалы «Нузхат аль-муштак». Новизна работы Рыбакова состояла и в привлечении при локализации данных Идриси археологических материалов и исторической логики, чего так недостает большинству наших исследователей. В результате исследование Рыбакова оказало столь большое влияние на историографию, что почти все ученые-невостоковеды используют материалы Идриси в его интерпретации.

Позже Б. А. Рыбаков по тому же принципу детально исследовал сочинение конца Х в. «Худуд аль-алам», в котором описаны взаимные координаты всех народов Восточной Европы, в том числе славян и русов. Итог этого опыта оказался неутешительным для апологетов норманизма и северо-западной локализации племени русов: переложение информации на современную карту объективно показывало расположение русов в Юго-Восточной Европе[39].

Однако, если результаты изучения Рыбаковым карты Идриси еще принимались некоторыми востоковедами – ведь речь шла о XII в. – то есть о Киевской Руси, а не о происхождении племени русов, то разбор «Пределов мира» вызвал резко критические отклики, которые, правда, не в силах были опровергнуть выводы Рыбакова. При этом оппоненты историка выдвинули «неопровержимый» с точки зрения востоковедов agrumentum ad hominem: нельзя пользоваться источником, не прочитав его в оригинале[40]. Хотя очевидно об – ратное: если исследователь не понимает эпохи, следует неверной методологии, рассматривает источник сам по себе, а не в контексте событий его времени, то даже знание сотни языков не поможет ему приблизиться к истине.

Да и появившиеся в последние годы востоковедческие работы по данной проблеме вызывают скорее недоумение: построенные на сведениях источника частные заключения противоречат общим выводам, особенно в вопросе локализации руси, исходящим от априорного норманизма.

Начинать рассмотрение европейских пространств в арабо-персидской литературе следует с северо – запада, излюбленного места поселения русов у востоковедов.

Дающие наиболее подробные сведения о русах, восходящие к IX – X вв., школы Джайхани и Балхи в отношении Северной Европы воспроизводят данные античной географии, пользуясь несохранившимся единым источником. Впервые такое описание встречается в «Книге сабиевых таблиц» аль-Бат-тани (852—929):

«Что же касается Океана Западного… то от него известна только сторона запада и севера от крайних пределов Абиссинии до Британии. Это море, по которому не ходят корабли (выделено мною. – Е.Г.). Шесть островов, которые находятся в нем… называются Острова Счастливых. Другой остров напротив Андалусии называется Гадира у залива[41]. Этот залив выходит из него… и в клинивается в море Рума (Средиземное. – Е.Г.). На не месть также на севере острова Британия, их двенадцать. Затем это море удаляется от обитаемой земли, и ни кто не знает, какое оно и что на нем есть»[42].

Кроме того, на крайнем западе восточные географы располагают амазонок и остров Туле. Вот как, так же взяв за основу труд Птолемея, говорит о северо-западе Ибн Хордадбех:

«Что касается моря, которое позади славян (имеются в виду западные славяне. – Е.Г.), а на нем город Туле, то не приближается (к нему) и не выходит из него никто. Это море, в котором Острова Счастливых. Не плавают по нему, и не выходит из него никто. Это тоже Западное море»[43].

Эта информация в целом без изменений повторяется в «Дорогих ценностях» Ибн Русте, трудах представителей «классической школы» Х в. (аль-Истахри, Ибн Хаукаль) и даже у «арабского Геродота» Х в. аль-Масуди, который великолепно знал Центральную Европу и неплохо был осведомлен о Западной, объехав все страны халифата от Испании до Индии и Китая.

Приведенные отрывки ясно свидетельствуют о том, что арабы IX – X вв. (даже бывавшие в Испании-Андалусии) не знали о торговом пути из Балтийского моря в Северное и по крайней мере о западной части самого Балтийского моря и Волго-Балтийского пути. Сведения о Северном море носят легендарный характер или повторяют данные Птолемея.

Оригинальные данные школы Балхи выглядят еще легенд ар н ее:

«Константинопольский пролив (Черное и Азовское море, см. ниже. – Е.Г.) впадает в моря Рума из моря Окружающего… от самого севера на конец земли, который не посещают из-за холода, и уходит он в бедную из бедных землю Йаджуджи Маджудж»[44].

Ибн Хаукаль в 970-е гг. вставил рассказ о Гоге и Магоге в главу о тюрках, где утверждал, что эти люди живут «в стороне севера» на высоких темных горах, куда купцы из Хорезма совершают восхождение в течение 17 дней.

Это принципиально новая информация восходит к данным «Рисале» (Записки) Ибн Фадлана, мусульманского миссионера, побывавшего в Волжской Булгарии в 921—922 гг. по просьбе правителя булгар, надеявшегося на помощь халифа в борьбе с Хазарией и обещавшего за это принять ислам. Ибн Фадлан в своих этнографических наблюдениях упоминал гигантских людей из северного племени Гог и Магог, отделенного неким морем от земель Вису[45]. «Племя Гог и Магог» – несомненно, комментарий самого Ибн Фадлана к легенде, услышанной в Булгарии. Этим замечанием миссионер в первые связал воедино виденную им самим восточную и незнакомую западную части Волго-Балтийского пути. Но эта связь очень долго оставалась мифологичной и непонятой в арабском мире. Интересно, что народы северо-запада Восточной Европы – вису, йура, «береговые люди» – упоминаются лишь у Ибн Фадлана и широко использовавшей его труд школы Балхи (с 930-х гг.). Вису и йура – это финно-угорские племена. Большинство ученых сейчас считает, что вису – это известная по русским летописям весь, йуру – возможно меря. Люди-гиганты Гог и Магог (здесь это уже не два мифических существа, а народы) отделены от вису неким морем.

Сейчас в востоковедении не оспаривается, что все сведения об этих этносах восходят лишь к Ибн Фадлану[46]. Признано также, что Ибн Фадлан был основным информатором аль-Балхи о Восточной Европе, ибо географическая и этническая номенклатура данного региона, а также этнические сюжеты у них полностью совпадают[47].

О западном конце Волжской магистрали – Балтийском море – в арабо-персидской географии стало известно лишь в XI в. Первым о нем упоминает среднеазиатский энциклопедист аль-Бируни (973—1048). Описывая Окружающее море, Бируни говорит, что на севере, близ земли славян, от него отходит залив, называемый по имени одного из проживающих там народов морем Варанк[48]. Из этого известия очевидно, что информация Бируни была получена не по Волго-Балтийскому пути, так как Балтийское море называется заливом Окружающего (а не проливом, ведущим в него).

Конкретной информацией, полученной именно по Волго-Балтийскому пути, пользовался в XII в. аль-Идриси, очень подробно описавший Восточную Прибалтику[49]. Аль-Идриси знал множество стран и народов, расположенных по его берегам: и Польшу, и Финляндию, и Швецию, и Восточную Прибалтику. Но его сведения остались уникальными в арабо-персидской географии, потому что он не привел названия Балтийского моря (трудом Бируни аль-Идриси не пользовался). Даже хорошо знавший сочинение Идриси Абу-ль-Фида (XIII в.) в своем описании Балтики опирается лишь на Бируни:

«Рассказ о море Варанк. Я (нигде) не нахожу упоминания об этом море, кроме как в сочинениях Абу Райхана аль-Бируни и в книге ан-Насира, и я придерживаюсь мнения, высказанного Бируни. Он говорит, что море Варанк отделяется от Окружающего моря на севере и простирается в южном направлении; его длина и ширина значительные. Варанк – это народ, (живущий) на его берегу»[50].

Из этого следует, что источником Идриси в данных известиях были не восточные путешественники.

Таким образом, все эти факты свидетельствуют о том, что в основном сведения о северо-западе Европы добывались географами из античных сочинений, а немногие оригинальные известия приходили из региона Магриба. Арабские путешественники и купцы IX-XIII вв. не поднимались по Волго-Балтийскому пути далее Волжской Булгарии (причем это единичный случай) и крайне скудно (фактически никак) представляли себе обитателей севера Восточно-Европейской равнины и Балтийского побережья.

Из этого ясно следует, что русы, описанные географами IX – X вв., никак не могли быть варягами или жить на Балтийском море и на северо-западе Восточной Европы. Ведь их обычаи описаны весьма и весьма подробно, а в это время арабские ученые Балтийского побережья не знали.

<p>Ученые Арабского халифата о географии Восточной Европы</p>

Очевидно, что Балтика и земли ильменских славян и кривичей из сферы поиска территории русов должны быть исключены. Другой интересующий нас ориентир в арабо-персидской географии, весьма легко поддающийся идентификации, – моря юга Восточной Европы – Черное и Азовское. Ведь именно там появились русы-росы в конце VIII – начале IX в., доставив немало проблем византийским колониям и «заставив» греческих святых спасать Сурож и Амастриду от варварского нашествия. Из первой главы очевидно, что Русь Причерноморская была такой же реальностью раннего Средневековья, как Крымская Готия или, к примеру, хазарские владения в Северном Причерноморье. Могут ли восточные географы ощутимо помочь в выяснении этнической природы черноморских русов, и может ли иметь отношение к этим русам Русский каганат?

Черное море (бахр Нитас – искаженная форма греч. «понтос») традиционно считалось «заливом», отходящим от восточной части Средиземного моря. Географы наиболее ранней школы Джайхани имели весьма слабое представление о Черном море, зная лишь наиболее восточную его часть. Показательны данные Ибн Русте: в разделе о мадьярах (то есть протовенграх) он рассказывает о прилегающем к их территории Румском море, в которое впадают две реки, одна из которых больше Джейгуна (Амударьи. – Е.Г.)[51]. В остальном ученые этой школы пересказывали сведения, известные еще Птолемею и заимствованные у Баттани: там упоминается река Танаис (так назывался Дон в античных источниках).

Представители классической школы Балхи вовсе не знали о существовании Черного и Азовского морей; вместо них фигурировал упоминавшийся ранее Константинопольский пролив, идущий прямо от Константинополя на север до «конца земли». Вот как представлял этот пролив один из выдающих ученых этой школы аль-Истахри:

«Константинопольский пролив впадает в море Рума из моря Окружающего… от самого севера на конце земли, который не посещают из-за холода, и уходит он в бедную из бедных землю Йаджуджи Маджудж»[52].

Первым из арабских географов, показавшим подробное знание берегов Черного моря, был аль-Масуди, основным источником для которого были не книжные традиции, а современные сведения, собранные им в беседах с торговцами и путешественниками. При описании в законченной им перед смертью «Книге предубеждений и пересмотра» (956 г.) также известного ему моря Майутис или Хазарского Масуди рассказывает о городах Крыма и Приазовья, а также племенах, населяющих Северное и Западное Причерноморье. Хазарским Масуди называет Азовское море, так как северо-восточный Крым и Керченский пролив были в то время под контролем хазар. Бахр Нитас аль-Масуди называл Русским. Из рек, впадающих в Понт, Масуди известны Дон (Танаис) и Дунай (NB: О Днепре Масуди не упоминает!). Интересно, что в более раннем труде «Промывальни золота и рудники самоцветов» (ок. 947/948 гг.) энциклопедист полемизирует с автором IX в. аль-Йакуби, называвшим Понт морем хазар, подчеркивая, что в его время морем хазар называется Каспий, а Понт – это море русов.

Очевидно, что Масуди безуспешно пытался соединить современные сведения и традиционные представления, чем и объясняются некоторые несоответствия. Море Майутис он называет началом Константинопольского пролива. Так же добросовестно он попытался скомпеллировать книжные и современные сведения о народах Европы.

Наиболее точные, не имеющие аналогов данные о берегах Черного моря приводит уже в середине XII в. Идриси. Здесь нужно сказать несколько слов об этом ученом, ибо еще не раз мы будем обращаться к его сочинениям по самым разным вопросам, связанным с проблемой русов. Главный труд этого сицилийского географа XII в. – «Развлечение истомленного в странствии по областям» («Нузхат аль-муштак фи-хтирак аль-афк», 1154 г.) и карта, к нему прилагающаяся. На этом источнике следует остановиться подробнее, ибо он представляет собой «сплав» известий как литературного, книжного происхождения, так и собранных самим автором, представителем совершенно иной географической школы – на западе халифата (Магриб).

Кроме этого, аль-Идриси приписывают еще одно географическое сочинение, составленное для сына Рожера Вильгельма I под названием «Сад приязни и развлечение души». Этот труд известен как «Малый Идриси» и практически не исследован, так как его текст даже не опубликован.

Главное же произведение аль-Идриси представляет собой географическое и этнополитическое описание «обитаемой Земли», причем ее граница в северном полушарии, по мнению аль-Идриси, проходит по 64° северной широты. Вся обитаемая территория делится на 7 равных климатов, каждый из которых, в свою очередь, механически разбит на 6 равных же частей.

Среди источников Идриси – и рассказы современных ему купцов и путешественников, и собственные впечатления, и работы арабо-персидских и европейских предшественников (Птолемей, Орозий, Ибн Хордадбех, аль-Джайхани, аль-Басри, аль-Масуди, Ибн Хаукаль и др.). Карта составлена по принципу труда Птолемея, причем при ее создании Идриси пользовался несколько иными источниками, чем при написании текста. Автор тщательно отбирал и систематизировал материал. Об этом свидетельствует хотя бы то, что у Ибн Хордадбеха Идриси заимствовал сведения о Византии, у Ибн Хаукаля – информацию о Северной Африкее, Иране, Кавказе, Поволжье и Каспийском море, у Масуди – о Восточной Европе и Черном море и т. д., то есть самые достоверные сведения, которые могли быть в их трудах. При составлении карты, кроме труда Птолемея, были использованы данные Хваризми, а также неизвестные пока источники.

Аль-Идриси. Круглая карта мира. 1154г. Каир

Сведения книжных источников, достоверные для IX – X вв., переплелись в сочинении Идриси с рассказами современников. Особенно это ярко видно при изучении описания Руси. Там аль-Идриси привел данные всех известных ему традиций, повествующих о русах и славянах, в том числе и о Руссии-тюрк, под которой есть основания понимать Русский каганат (об этом ниже). Ведь, по признанию Идриси, Русь и особенно ее северные земли не были ему хорошо известны[53]. Работы Идриси занимают крайне важное место при локализации различных видов русов.

По форме эта информация представляет собой морскую лоцию (византийскую или итальянскую, но, судя по лингвистическим особенностям, не арабскую) с пространными характеристиками портовых городов. Причем Идриси использовал данные уже XII в., то есть не относящиеся к интересующему нас периоду. Эта информация была включена аль-Идриси в предисловие к его труду. В 6-й же секции VI климата, где географ пользовался в основном арабо-персидскими источниками (трудами аль-Масуди, Ибн Хаукаля), в качестве реки, впадающей в бахр ан-Нитас, называется некий Сакир – «рукав Атиля», идентичный Танаису античной и ранневизантийской географии.

Таким образом, можно сделать вывод, что Черное и Азовское моря в IX – XI вв. также не входили в сферу основных торговых интересов Арабского халифата, чем и объясняются весьма скудные и размытые сведения о Северном Причерноморье в большинстве сочинений того периода. Наиболее ясное представление географы имели о северо-восточной части этого региона. Из рек большинству авторов был известен лишь птолемеевский Танаис, возможно – Кубань (если «две реки» у Ибн Русте – это низовья Дона и Кубань), у аль-Масуди добавляется Дунай. Важно, что Днепр появляется в арабо-персидских источниках (в форме Данабрис) только у Идриси в XII в., то есть арабам X – XI вв. не был известен даже появившийся в конце IX в. Днепровско-Черноморский путь (из варяг в греки), соответственно, и народы, обитающие на нем.

Иначе обстояло дело с Каспийским морем. Все его южное побережье, включая Закавказье (торговые и административные центры Ардебиль, Бардаа, Тифлис) и Табаристан, уже к началу IX в. входило в состав Арабского халифата. Кроме того, через Каспий шел Великий шелковый путь, большая часть которого, как указывалось выше, с VIII в. была под контролем арабских купцов. Это полностью подтверждают нумизматические данные, свидетельствующие о двух самостоятельных потоках арабских дирхемов в Восточную Европу VIII – IX вв.: первый – из Ирака через Каспий на Волго-Балтийский путь, второй – из западных частей халифата в Сирию, оттуда – в Закавказье и далее.

Поэтому Каспий являлся для арабской географии одним из самых важных и, соответственно, известных регионов, и Каспийское море получило много названий, связанных с именованием прилегающих к этому морю стран, народов и городов: Джурджанское море по названию крупного торгового центра на южном побережье, Хазарское море – по имени государства, контролировавшего устье Волги, то есть начало Волго-Балтийской магистрали. Существовало и много других названий, имевших локальный характер (Дербентское, Табаристанское и др.).

Главной рекой, впадающей в Каспий «семьюдесятью жерлами», арабо-персидские географы называли Атиль. Эта река (как и весь Каспийский регион) с особыми подробностями описана учеными школ Джайхани и Балхи, что не без оснований позволило выдающемуся востоковеду Б. Н. Заходеру объединить этот комплекс известий IX – X вв. в «Каспийский свод сведений о Восточной Европе»[54].

Как правило, этот водный путь давно безоговорочно отождествляют с Волгой. Однако Б. А. Рыбаков еще в статье о карте Идриси заметил, что это не совсем верно[55], что признают и востоковеды. Дело в том, что географическая номенклатура у средневековых писателей не может быть отождествлена с современными топонимами, гидронимами, оронимами, каждый из которых точно соответствует какому-либо географическому объекту. Каждая река у арабо-персидских географов может быть тождественна нереальным жерлам рек, но торговым путям, использовавшимся арабами и их ближайшими деловыми партнерами. Такой гидроним может включать в себя несколько рек, исторически объединенных в одну торговую артерию. Этот тезис хорошо иллюстрируется представлениями о реке Атиль, мало изменившемся от Джайхани до Идриси.

Географическая традиция IX – XI вв. за основное русло верхнего Атиля (варианты написания: Асиль, Исиль, Итиль) принимала реку Каму, причем истоки Атиля искали далеко на востоке. Истахри и Инб Хаукаль, например, считали, что начало реки в земле киргизов между гузами и кимаками. Автор «Худуд аль-алам» («Пределы мира», анонимное сочинение конца Х в.) выводил исток из северных гор. Вот его описание:

«Исток Атиля – в горах к северу от Артуша; это самая большая и широкая река, текущая через страну кимаков… потом на запад между гузами и кимаками, пока не попадает в землю булгар, тогда течет на юг между тюркскими печенегами и буртасами, протекает мимо города хазар Атиль и впадает в Хазарское море»[56].

То есть, по мнению автора «Пределов мира», начало Атиля – где-то на севере Алтая. И только пройдя тюркские кочевья – земли гузов и кимаков и побывав современными Обью, Иртышом, Ишимом, Тоболом, Белой, – Атиль, миновав булгар, становится привычной нам Волгой.

На карте Идриси истоки Атиля совпадают с рекой Белой за Уралом, в среднем течении – с Камой, и лишь от устья Камы – с Волгой. В тексте «Развлечения истомленного в странствии по областям», который является оригинальным по отношению к карте (хотя они и связаны между собой) даются несколько описаний Атиля в разных секциях VI климата:

«6-я секция VI климата.

…Аль-Хазар – это название страны, а ее столица – Исиль. Исиль – это название реки, которая течет к ней от русов и булгар и впадает в море аль-Хазар. Исток этой реки – в восточной стороне, в некой области «Опустошенной страны»[57], затем река проходит через «Зловонную землю»[58] на запад до тех пор, пока не пройдет позади булгар близ земли русов, после чего возвращается на восток и протекает через землю русов, за тем через землю булгар, затем через землю буртасов и течет в землю аль-хазар, пока не впадает в море.

8-я секция VI климата.

(Из трех рек начинается река Исиль)[59]. Все они (эти реки) берут начало в… горе, называемой Аскаска, и текут на запад, пока не соединятся в одну реку, которая затем течет до земли булгар, поворачивает на восток, пока не дойдет до границ земли русов, и там разветвляется. Один ее рукав течет до города Матраха (Тмуторокань. – Е.Г.) и впадает в море между ним и городом Русийа. Что касается второго рукава (выделение в тексте везде мое. – Е.Г.), то он спускается от земли булгар (здесь: Волжская Булгария. – Е.Г.) и течет на юго-восток до земли хазар и впадает за Исилем в море аль-Хазар»[60].

Если первый отрывок имеет своим источником данные Каспийского свода, то второй является «творческой компиляцией» самого Идриси. В нем описание русла Атиля более удалено от реальности уже в низовьях (разделение нижнего Атиля на два рукава: первый – Нижний Дон, второй – собственно Волга).

Надо отметить, что при рассказе о Волго-Каспийском бассейне Идриси в XII в., имея под рукой огромное количество источников, пользовался старыми произведениями традиций Балхи и Джайхани. Это объясняется, во-первых, тем, что Идриси работал в Палермо при дворе норманнского короля Сицилии Рожера II, а не в мусульманской стране. Вторая причина более принципиальна: прошел уже век с момента окончательного распада Аббасидского халифата (процесс этот был мучительным и длился полтора столетия). Исчезла былая мощь халифата, в том числе и экономическая, постоянные войны ослабили Шелковый путь, а Волго-Балтийская магистраль по этой и ряду других причин из главной в Восточной Европе превратилась во второстепенную.

Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6