Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Песня (№1) - Песнь сирены

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Джеллис Роберта / Песнь сирены - Чтение (стр. 11)
Автор: Джеллис Роберта
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Песня

 

 


Моджер испытал приятное удовлетворение, когда пришел на следующий день в аббатство с обещанным пожертвованием и обнаружил там переполох. Самым естественным делом было спросить, что случилось. С наслаждением он выслушал, как в лазарет каким-то образом проник вор, избил прислужника до потери сознания, похитил несколько ценных столовых ножей и кошельков и убил одного человека, который, должно быть, проснулся и хотел поднять тревогу. Моджеру не составило труда заставить свой голос дрожать, когда он говорил, что у него в лечебнице друг и он хотел бы повидать его и убедиться, все ли с ним в порядке.

Когда Моджер вошел и увидел пустую кровать у окна, он чуть было не потерял сознание от радости и облегчения. Он уставился на кровать, стоя как вкопанный, не в силах поверить, что замышлявшееся им много лет тому назад убийство наконец-то свершилось.

– Что с вами, сын мой? – услышал он голос монаха.

– Мой друг… – запинаясь, спросил Моджер, – человек, которого я просил переместить к окну, где он? Я слышал…

– Нет-нет, это был не он, не сэр Вильям, – утешил его монах, пожимая руку Моджера. – По желанию графа он находится в отдельной комнате в гостевом доме аббата.

Лицо Моджера, которое до этого было бледным, покраснело от ярости. Монах воспринял это как проявление радости и улыбнулся.

– Он в безопасности, в полной безопасности.

– Могу я увидеть его? – спросил Моджер. Улыбка на лице прислужника погасла.

– Увидеть – да, поговорить – нет. Его сильно лихорадит, и он, наверное, не узнает вас… Мы стараемся, – добавил он, – не беспокоить его.

– Сильный жар? – Голос Моджера опять задрожал от надежды. Может быть, удача избегала его только затем, чтобы дать Вильяму умереть своей смертью? Может быть, Вильям обречен умереть от ран? – Его жизнь в опасности? Вчера вы сказали, что он будет жить.

– Бог милостив. – Голос монаха выдавал его беспокойство. – Но жар оказался сильнее, чем я ожидал, а раны, особенно в плече, которые я оперировал, чтобы извлечь стрелу, воспалились.

– Вы отведете меня к нему? – спросил Моджер.

– Да, конечно, – сказал монах. Он позвал другого прислужника и объяснил ему, куда отвести Моджера, попросив того еще раз не входить в комнату или по крайней мере не разговаривать с Вильямом.

– Люди в лихорадке обретают силу, – заметил монах, – какой от них никогда не ожидают в столь ослабленном состоянии. Если, допустим, вы напомните ему о каком-то долге, который ему покажется невыполнимым или, скажем, неотомщенным, он может вскочить с кровати, раны откроются или он простудится. Это было бы гибельным для него.

– Нет-нет, – заверил его Моджер, – я не буду с ним разговаривать.

Моджеру не повезло: инструкции монаха слышал и прислужник. Хотя Вильям был один, беспокойно мечущийся и бессвязно бредящий, Моджер не отважился попытаться избавиться от своего сопровождающего или войти в комнату под его присмотром. Он вернулся в лагерь, проклиная графа Херфордского за его чрезмерную предусмотрительность.

Только признательностью за то, что Вильям возглавил операцию, такое особое внимание не объяснишь. Однако не все потеряно. Моджер заметил в комнате вещи Вильяма. На этот раз ошибки не будет. Он представил себе, как в лихорадочном бреду больной закалывает себя своим собственным ножом, полагая, что он на поле брани.

Моджер не спеша пообедал, обдумывая различные варианты, как вслед за Вильямом отправить в могилу Раймонда. Затем он позабавился с одной из самых красивых шлюх в лагере и с наступлением темноты отправился с Эгбертом в аббатство, сказав ему, что убит не тот человек. Его слова не были слишком резкими. Моджер понимал: Эгберту пришлось работать в спешке и темноте. К тому же его ненависть к Вильяму с каждой неудачей только возрастала, и теперь он с величайшим наслаждением представлял себе как вонзается нож в его тело.

Никто не задал никаких вопросов, когда Моджер въехал в ворота аббатства. Многие люди из лагеря приходили навестить своих товарищей или забрать вещи тех, кто умер, чтобы отправить их родственникам, и сторож не обратил никакого внимания на прибывших. Эгберт подъехал к небольшой боковой двери в западной стене, ведущей к резиденции аббата, и спрятал лошадь. Он натянул на голову капюшон, чтобы спрятать лицо, и позвонил в колокольчик. Эту дверь всегда держали закрытой, но монах, работавший в доме аббата, обязан был отвечать на звонки. Когда Эгберт объяснил ему причину своего визита, монах раздраженно предложил ему обойти кругом и войти через главные ворота. Эгберт смиренно попросил прощения и сказал, что идти далеко, а ворота могут закрыть, пока он будет добираться до них. Монах впустил его. Заперев за Эгбертом дверь, он объяснил, как пройти к гостевому дому, и ушел, чтобы заняться своими обычными делами.

Преследуемый собственной тенью, Эгберт пошел в указанном монахом направлении. Он подождал, потом снял ключ, висевший на крючке, отпер дверь и повесил ключ на место. Это было все, что от него требовалось, но он не торопился уходить. Последнее время у него слишком много неудач. Моджср весьма снисходительно относится к этому, но Эгберт не хотел больше искушать судьбу. Он нашел темное место в саду аббата, откуда можно было видеть дверь, сел и стал ждать. Может пройти несколько часов, пока Моджер не сумеет прикончить сэра Вильяма. Если вдруг придет какой-то случайный поздний посетитель и обнаружится, что дверь не заперта, эта оплошность будет устранена. Потом Эгберт снова ее отопрет.

Хотя Вильям и был один, когда Моджер заглянул к нему, его одиночество было непродолжительным. Раймонд только ненадолго оставил его одного. После известия об убийстве в лазарете, услышанном им во время еды, его подозрения вспыхнули с новой силой, и он, забыв про завтрак, бросился к графу Херфордскому. Они вспомнили, что монах говорил о намерении переместить Вильяма к окну. Это еще не доказывало, что хотели убить именно Вильяма, возможно случившееся было простым совпадением. Человек, замысливший убийство, редко останавливается, чтобы украсть ножи и кошельки. И все же это было довольно странное совпадение.

Первой реакцией Раймонда было желание снова и немедля переместить Вильяма, но граф охладил его пыл. Столь отчаянные попытки прикончить Вильяма не остановить только перетаскиванием его в разные места. Они возобновятся, как только станет известно, где он находится. Было бы значительно лучше, настаивал граф, поймать тех, кто пытается его убить.

Конечно, нельзя направить в аббатство военный отряд. Даже если бы граф сумел сломить сопротивление аббата, такая акция наверняка насторожила бы предполагаемого убийцу, который временно отказался бы от своего намерения. В конце концов, было решено: Раймонд будет дежурить у постели Вильяма, а еще четыре человека – по одному в каждой из соседних комнат и в комнатах напротив, чтобы прийти на помощь Раймонду, когда тот позовет.

Первый сбой в этом плане обнаружился через десять минут после наступления темноты, когда Раймонд зажег свечу. Вильям лежал спокойно, но через несколько минут начал метаться и бредить. Раймонд обмыл ему лицо и дал выпить воды, но тот никак не мог успокоиться. Глаза Вильяма бегали из стороны в сторону, наблюдая за тенями, создаваемыми мерцающей свечой. Вдруг он начал кричать, предупреждая о нападении со стороны темной двери.

Услышав крики, стражники графа вбежали в комнату с оружием наготове. Это так сильно возбудило Вильяма, что Раймонду едва удалось уложить его в постель. Не без смущения он объяснил стражникам, что случилось, и попросил их не приходить на крики, если только он сам не позовет их некоторыми условленными фразами. Отпустив их и относительно успокоив Вильяма, он задул свечу, которая, казалось, и была виновницей переполоха.

Вильям продолжал бредить и даже размахивал руками время от времени, так что Раймонд не решился снова зажечь свечу. Он вообще не решался сделать что-либо. Стоило ему пошевелиться на стуле, как Вильям тут же реагировал на шум. Похоже слух больного обострился до предела.

Вынужденная неподвижность мешала Раймонду бодрствовать. За последние два дня он перенес страданий, физических и душевных больше, чем за всю предшествующую жизнь. Время тянулось медленно, и его голова начала клониться вниз. Три раза он ловил себя на этом и через силу открывал глаза, но наконец его голова упала на грудь, и он уснул.

Примерно час спустя ручка двери тихо щелкнула. Раймонд вздрогнул встревоженно и снова погрузился в сон. Вильям открыл глаза, горевшие лихорадочным огнем. Луна еще не взошла, но свет, исходящий от усыпанного звездами неба, образовал тусклую тень на противоположной стене. Тело Вильяма напряглось. Он смутно ощущал боль, но все чувства сконцентрировались на тени. Где-то вне поля своего зрения он услышал движение. Вильям повернул голову, но его обостренные лихорадкой ощущения были слишком искаженными и ненадежными, и он опять погрузился в кошмар, полной темноты, и не мог видеть, как Моджер тихо открывал дверь.

Шаги Моджера были настолько легки, что не разбудили Раймонда. Вильям прислушался, но не смог понять откуда исходят звуки, и пришел в смятение. Он опустил глаза и увидел черную тень, которая надвигалась на него. Она не связывалась ни с какой галлюцинацией в его голове, и он в замешательстве наблюдал за ее приближением. Он не сделал ни одного движения и не противился, когда Моджер снял с него легкое одеяло, которым его накрыл Раймонд. В этом было нечто знакомое, то, что, несмотря на жар, ассоциировалось у Вильяма с чем-то хорошим для него. Монахи раздевали его, чтобы обмыть и перевязать раны.

Только когда Моджер наклонился ниже и зажал ему рот рукой, чтобы он не смог закричать, Вильям увидел лицо своего соседа. Вильям резко отвернул голову, но не потому, что подозревал Моджера в опасных для него намерениях. Совсем наоборот. Моджер опекал его людей, добивался улучшения условий его содержания, теперь, как он думал, Моджер ухаживает за ним. Этого он не мог вынести.

С силой, свойственной лишь сумасшедшим, Вильям оттолкнул Моджера. Внезапность и необычная сила толчка заставили того отшатнуться, он споткнулся о стоящий у стены сундук и с шумом свалился на него. Этот шум разбудил Раймонда, но он был ошеломлен и долго никак не мог понять, что его разбудило. Его обезумевшие глаза блуждали по комнате, но не разглядели застывшего от изумления Моджера, который был для них только темным пятном во мраке.

Тем временем Вильям попытался подняться. – Нет! – закричал он. – Нет! Мне уже лучше, уже лучше!

Раймонд поднялся на ноги и попытался схватить, успокоить Вильяма, но тот соскочил с кровати и встал. Все еще пребывая в дурмане, Раймонд наклонился так неосторожно, что упал на кровать, а затем, вместо того чтобы встать, обежать вокруг кровати и подхватить Вильяма (он ведь не подозревал о присутствии в комнате постороннего), он решил лезть через постель, полагая, что это кратчайший путь. Вильям, однако, не оставался безучастным. Его воспаленный мозг почему-то пришел к заключению: вежливость требует проводить Моджера до двери, этим он достигнет двойной цели – докажет, что он уже хорошо себя чувствует, и откажется от опеки соседа.

– Я провожу вас, – бормотал он, двигаясь вперед. – Благодарю вас. Нет необходимости. Я провожу вас.

Моджер не верил своим ушам и глазам. Ударив его, узнав его намерения, Вильям тем не менее шел к нему с распростертыми для объятия руками. Собственное чувство вины Моджера заставило интерпретировать галлюцинацию Вильяма в подозрение. «Ловушка! – пронзительно закричал его мозг. – Он знал обо всем, что я собирался сделать, и подготовил ловушку». Онемев от ужаса, Моджер вскочил на ноги, сильно ударил один раз Вильяма ножом, который держал в руках, и бросил оружие. Затем он отшатнулся от Вильяма, распахнул дверь и выбежал.

В это мгновение Раймонд стоял уже за кроватью позади Вильяма. Он уловил шум и тогда только понял, что в комнате кто-то есть, кроме него и Вильяма, и приготовился защищаться. Но Вильям, получивший удар в левую руку, упал на Раймонда, крича от ярости, боли и недоумения. Таким образом, первый зов Раймонда на помощь заглушили крики Вильяма. Что еще хуже, удар настолько исказил сознание Вильяма, что теперь он боролся с Раймондом.

Еще дважды Раймонд кричал стражникам графа Херфордского, что убийца убегает. К несчастью, Вильям нанес сразу ему такой удар в живот, что призыв Раймонда превратился в вой. На второй его зов, ответ последовал немедленно, но было слишком поздно что-либо сделать. Моджер был уже за воротами. Эгберт мрачно улыбнулся, когда понял: хозяин тоже потерпел неудачу. Он радовался, что не ушел в лагерь до возвращения Моджера. Эгберт тихо проскользнул вдоль фасада главного здания в конюшню и лег рядом с лошадью своего хозяина, которую он должен был привести в лагерь на следующее утро.

Глава 12

Элис взяла очередную счетную бирку из связки, намереваясь перевести ее в письменные счета. Это делалось не потому, что она сомневалась в честности и аккуратности Мартина. Каждая бирка имела пометки – зазубрины и царапины, которые указывали торговца или фермера, к которому она относилась, а суммы были четко вырезаны в виде больших и малых зарубок. Элис решила перенести их на бумагу по нескольким причинам. Один лист пергамента занимал гораздо меньше места, чем связка бирок. Кроме того, написанные документы внушали благоговение и предупреждали споры. Простолюдины смотрели на них, как на волшебство, как будто сам факт записи какой-либо вещи делал ее истинной или неизбежной.

Элис была так поглощена работой, что Мартину пришлось кашлянуть, привлекая ее внимание. Она закончила строчку и взглянула на него.

– Прибыл гонец из Уэльса, – сказал Мартин.

Элис улыбнулась и ответила:

– Хорошо, впустите его. Папа держит свое обещание писать почаще. Я получила от него письмо всего пять или шесть дней назад.

Она сказала это прежде, чем заметила неестественный блеск глаз Мартина. То, что глаза управляющего полны слез, она осознала только после того, как он сказал:

– Письмо, которое доставили, не от господина.

– Умер?! – пронзительно закричала она, вскакивая на ноги. – Папа умер?!

– Нет! – воскликнул Мартин, обегая вокруг стола, чтобы поддержать ее. – Но он ранен, и опасно.

– Ты лжешь! Ты хочешь скрыть, что он умер. – Она зарыдала.

– Нет, госпожа, нет, – уверял Мартин, поглаживая ее руку. – Когда гонца отправили, он был жив. Письмо от сэра Раймонда.

Страх сжал горло Элис и молотом ударил по сердцу, чуть было не разорвав грудь, но при имени Раймонда отступил. Ей было приятно услышать его имя, хотя она и не признавалась себе в этом, нетерпеливо вбегая в зал, чтобы встретить гонца. Элис взяла из его рук сложенный пергамент, сорвала печати и начала читать.

Нетерпение мешало ей. Сначала она смогла понять лишь несколько слов. Хотя почерк был ясный и твердый, и она могла разобрать все буквы, но они сочетались неправильно и образовывали бессмысленные слова, которые Элис никак не могла понять. Зарыдав от разочарования, она прочитала одну фразу Мартину и закричала:

– Что это значит! Что он пишет! Он пишет на латыни!

– Это не латынь, – ответил Мартин. Сам он читать и писать не умел, но достаточно наслышался латинских слов за время пребывания в монастыре, так что немного понимал их. Звуки были твердыми, как…

– Госпожа! Он пишет так, как говорит он, а не мы! – воскликнул Мартин.

Элис вытерла глаза и попробовала читать сначала. Она решила, что должна читать вслух, будто слышит голос Раймонда. Мартин оказался прав. Теперь слова становились понятными, и, слыша воображаемый ею приятный баритон Раймонда, произносящий их, Элис успокаивалась. Уже легче верилось, что он говорит правду: отец только тяжело ранен, а не мертв. «Я поеду к нему, – подумала Элис. – Я облегчу его страдания». Она уже хотела было отложить письмо, как вдруг ее взгляд остановился на фразе: «По некоторым причинам, о которых я вам расскажу по приезде, граф Херфордский считает, что будет лучше, если я отвезу вашего отца домой, в Марлоу».

Элис дважды перечитала это место вслух Мартину.

– Правильно ли я понимаю то, что он пишет? Он привезет папу домой? Но если тот ранен, не будет ли опасным для него трястись в повозке столько миль?

– Не знаю, миледи, – ответил Мартин. – Я не ухаживал за больными и ничего в этом не понимаю. Но я уверен: сэр Раймонд сделает так, как будет лучше для нашего господина.

Но он не был уверен в том, что говорил. Ужасные мысли приходили на ум. Раймонд мечтает об Элис. Если ее отец умрет… Он отогнал эту мысль, успокаивая себя тем, что Раймонд – порядочный, честный человек.

– Но почему?! – кричала Элис. – Я могла бы быть рядом с папой через несколько дней. Мне быстрее добраться до Уэльса, чем им привезти его.

– Сэр Раймонд должен знать это, и граф Херфордский тоже, – отвечал Мартин, пытаясь побороть свою тревогу. – Должно быть, они считают путешествие менее опасным, чем оставлять его там.

Во всех их владениях не было ни одной опытной в таких делах женщины. Нянька Элис умерла несколько лет назад. Девушка почувствовала беспокойство Мартина. Она нуждалась в утешении и поддержке, но не могла получить их от управляющего, несмотря на все его правильные слова. Нервно сжимая письмо, она встала.

– Леди Элизабет должна знать, – сказала она, задыхаясь. – Она хороший врачеватель.

Элис уже хотела бежать к лодке в чем была, но Мартин схватил ее за руку: становится холодно, она должна подождать, пока служанка не сходит за ее плащом, а Диккон не найдет двух вооруженных людей для охраны. Элис могла бы вырваться, но выработанные в течение многих лет правила поведения не позволяли ей применить против Мартина физическую силу (только ребенком, она могла обидеть его). Кроме того, небольшая задержка ради хорошей подготовки была действительно оправданной. Так всегда было, когда она ездила в Хьюэрли.

Обыденное и воспринимается как таковое. Кажется, что привычный уклад жизни ничто не способно изменить. Элис была ребенком, когда отец решил: в поездках в Хьюэрли се должны сопровождать два охранника, и Элис никогда не ездила без них, хотя, повзрослев, считала это излишним. В Хьюэрли не было ни одного человека, который не знал бы Элис почти так же хорошо, как ее собственные слуги в Марлоу. Никто там не смог бы причинить ей вреда.

Странно, но Элис почувствовала облегчение оттого, что Мартин помешал ей столь опрометчиво пуститься в дорогу. Она пылко поблагодарила управляющего. Надежда может рождаться из ничего, когда отчаяние достигает предела. Поскольку до сих пор Элис всегда повиновалась отцу, она вдруг решила, что он будет жить, даже не подумав о том, насколько уязвимо ее желание. Она оберегала свое спокойствие и даже не просила лодочника грести быстрее.

Подбежав кратчайшей дорогой к замку, Элис испугалась, что Элизабет не окажется дома. Она чуть не разрыдалась, когда навстречу вышла Эмма. Элис угадала все сразу, как и отец, который был удивительной личностью, но ничем не выдала своих чувств и только спросила, где леди Элизабет.

Ответ последовал от самой леди, которая, узнав от слуги о прибытии Элис, выбежала из женской половины и лишь на минуту опоздала оградить Элис от приветствий Эммы. Она быстро повела девушку к лестнице.

– Мне очень жаль, дорогая, – прошептала Элизабет. – Если бы я знала, что ты приедешь, то отослала бы ее подальше. Она примитивнейшее существо, настоящая дура и, похоже, воображает себя здесь хозяйкой. Не говори отцу…

Элизабет вдруг замолчала, почувствовав как вздрогнула Элис. В зале и на лестнице было так темно, что Элизабет не смогла разглядеть бледности и слишком широко раскрытых глаз девушки. Она судорожно сглотнула и остановилась, прислонившись к стене и борясь со всепоглощающим страхом.

– Вильям? – прошептала она. – Элис, что-то случилось с твоим отцом? – Элизабет пыталась сдержать дрожь в коленях, боясь, что они подогнутся и она упадет с неогороженного края неровной лестницы. – Он умер?

– Нет, слава Богу, – выговорила, наконец, Элис и заплакала.

Элизабет не могла обнять Элис. Лестница была слишком узкой и крутой. Поэтому она лишь подталкивала ее, понуждая идти вперед, а сама пошла следом, держась одной рукой за стену. Только в своей комнате она, наконец, крепко обняла Элис, всеми силами сдерживая подступившие рыдания.

– Не умер, – убеждала она себя. – Не умер. Он не умер.

Этот повторяющийся шепот пронзил Элис, она задрожала еще сильнее.

– Но он тяжело ранен, и Раймонд говорит, что везет его домой. О, Элизабет, разве это правильно? Разве так нужно? Разве не опасно везти больного сотни миль в тряской повозке?

– Не в повозке, дорогая, – сказала Элизабет, едва узнавая свой голос. – Ты мне говорила, когда получила последнее письмо от отца, что они находились западнее Шрусбери. Скорее всего сначала его понесут на носилках, а затем водой по Северну довезут до Глостера. Оттуда всего пятьдесят миль до Оксфорда, и дорога там очень хорошая. От Оксфорда они опять могут плыть в лодке по Темзе прямо до Марлоу.

Элис перестала плакать и с надеждой посмотрела на Элизабет.

– Но лошади и люди…

– Разве об этом не сказано в письме, милая? – спросила ласково Элизабет, борясь с собственными слезами. – Кто написал тебе?

– Раймонд. – Элис глубоко и с волнением вздохнула и достала письмо. – Не знаю. Я не прочла письмо полностью. Его так трудно читать. Я испугалась и приехала сюда.

– И очень правильно сделала, дорогая, абсолютно правильно, – успокоила ее Элизабет. Она взглянула на свиток пергамента, который Элис держала в руках. – Ну, прочитай его теперь, когда я сижу рядом с тобой.

– Его так трудно читать, – вздохнула Элис. – Он пишет на каком-то своем языке.

– На лангедоке?[2] – спросила Элизабет.

– Да, именно так. Вы знаете Раймонда?

– В той части страны все так говорят. Я знаю этот язык из поэзии.

– Из поэзии?

Элис никогда не поверила бы, что такое пустое времяпрепровождение, как чтение стихов, может оказаться таким полезным. Если Элис и отрывалась иногда от работы для чтения, то скорее всего это был трактат о том, как лучше собрать урожай, получить больше молока от коровы, или как свести пятна с шелка.

– Вы читаете стихи? – спросила она, смутившись.

– Да, и большей частью на лангедоке, – сказала Элизабет. Ее голос дрожал. Много лет назад Вильям подарил ой книги и свитки рассказов и стихов, которым не грозила никакая опасность со стороны ее неграмотного мужа. Она жадно посмотрела на письмо в руке Элис, но та уже протягивала его Элизабет.

– Прочитайте его мне! – воскликнула Элис, горя нетерпением.

Элизабет споткнулась на первых же словах, но скорее из-за удушья, сдавившего горло, когда она прочитала описание Раймондом ран и болезней Вильяма, а не из-за трудностей с языком. Элис тихо всхлипывала, но Элизабет не прерывала чтение, пока не закончила эту часть. Потом в этом уже не было нужды. Теперь слезы лились уже от облегчения, а не от страха. Бедное дитя действительно не смогло осознать все, что написал Раймонд, и представило дело хуже, чем оно было на самом деле. Если только Раймонд не лгал… Нет, он не мог оказаться настолько глупым.

– Все не так плохо, дорогая, – сказала Элизабет. – Твой отец очень сильный и… и очень хочет жить.

Затем она переводя на норманнский диалект, прочла кусок, в котором сообщалось, что Раймонд собирается привезти Вильяма домой. «Здесь считают, что война закончена на этот раз, и графы Херфордский и Глостерский вскоре распустят рекрутов. Пока сэр Моджер, ваш сосед из Хьюэрли, будет опекать людей вашего отца. Арнольд остается за старшего, так что никаких затруднений не будет. Сэр Моджер также доставит домой Ле Бета, Грос Шока и молодого жеребца. Лион, сообщаю об этом с сожалением, погиб. Он не страдал, так как его горло было пробито стрелами в тот же момент, когда был ранен ваш отец».

– Бедный Лион! – вздохнула Элис. – Папа будет скучать по нему.

Затем шло описание спасения, которое заканчивалось словами: «Я должен был оставаться рядом с моим господином, но деревня казалась совершенно пустой, и я так глупо попался в западню. Молю Бога, чтобы вы простили меня, себя же я никогда не прощу».

Элизабет остановилась и взглянула на Элис, которая издала тихий невнятный звук. Лицо Элис явно показывало, что она не решается говорить. Затем все же спросила:

– Он мог предотвратить ранение папы?

– Весьма сомнительно, – ответила Элизабет. – Это же была не рукопашная схватка, а поток стрел. Как Раймонд мог предотвратить его?

– Почему же он винит себя и просит у меня прощения?

Несмотря на свою озабоченность, Элизабет не могла не улыбнуться.

– Я думаю, он слишком возбужден, дорогая. Он не пишет об этом, но, возможно, и сам был слегка ранен, но вне сомнений, ухаживал за твоим отцом. К тому же он знает, как ты пугаешься и беспокоишься, когда узнаешь подобные новости. Он очень славный молодой человек, поэтому и винит себя за то, чего не совершал.

– Вы действительно думаете: он тоже ранен?

В вопросе Элис была такая напряженность, что Элизабет еще больше утвердилась в своих подозрениях. Элис либо уже влюбилась в наемного рыцаря, либо находилась в полушаге от этого. Это было бы совсем ни к чему. Элизабет посмотрела в печальные глаза девушки и сказала:

– Похоже, что нет. Я только пыталась найти причину, почему он так говорит. Элис, не думай больше об этом Раймонде. Он всего лишь наемник, без… даже без рубашки, не считая той, которую ты дала ему.

– Не вы ли мне говорили, что я должна выйти замуж по любви! – возмутилась Элис.

– О, Элис, – вздохнула Элизабет, – есть так много прекрасных молодых людей. Не позволяй себе влюбиться не в того человека… пожалуйста, дорогая. Это причинит боль. Это причинит сильную боль.

– Ни в кого я не влюбилась, – поспешно сказала Элис, испуганная этим внезапным проявлением столь длительных мучений самой Элизабет.

Она никогда их не понимала. Отец скрывал свои страдания. Элизабет всегда удавалось делать вид, что она спокойна и в хорошем настроении, за исключением того последнего случая, когда она и отец были вместе. Элис почти забыла о том случае. Но на самом деле не забыла, а только хотела забыть. Теперь Элизабет ничего не скрывала. Все, что она могла сделать, – это предостеречь девушку, которую любила, как дочь.

Впрочем, делала она это совершенно напрасно. Элизабет была скорее стойкой, чем отважной. Элис не только могла быть стойкой, но еще была готова броситься навстречу трудностям. Хотя она и сочувствовала Элизабет, но делала это ради самой Элизабет. С точки зрения Элис, глубина страданий Элизабет делала ее любовь интереснее. Человек, к которому так тянутся, несмотря на все страдания, должно быть по-настоящему любим.

Взгляд Элизабет вернулся к письму, содержащему известия о Вильяме. Раймонд опять перешел к описанию сражения, и Элизабет не смогла избавиться от мысли, что бедный юноша, должно быть, гораздо сильнее влюблен, чем Элис. Он, конечно, понимает: незачем тратить время и силы на описание того, о чем можно рассказать при встрече. Скорее всего он пишет, не имея сил остановиться, так как письмо приближает его к Элис. Когда Вильям достаточно окрепнет, ей следует предупредить его.

«Ваш отец пользуется благосклонностью графа Херфордского, который предоставил нам это удобное и роскошное помещение. Не беспокойтесь об удобстве для вашего отца, во время нашего путешествия. Почти весь путь пройдет по воде, поскольку его легче и спокойнее перенести человеку, который не может ходить. Надеюсь, мы прибудем в Марлоу в конце месяца.»

– Ну вот, – сказала Элизабет, поднимая глаза от письма и вздохнув с облегчением. Она уже говорила Элис, что они отправятся по реке, и теперь ее слова подтвердились.

– В конце месяца! – воскликнула Элис. – Сегодня двадцать восьмое. Гонец был слишком медлителен. Они могут быть здесь послезавтра.

Но Элизабет не увидела на лице Элис никаких признаков облегчения.

– Дорогая, в чем дело? – спросила она.

– Я боюсь, – прошептала Элис. – Не представляю, что мне с ним делать. Вдруг сделаю неправильно, причиню боль и ему станет хуже.

– Нет, – Элизабет стала говорить принятые в таких случаях слова утешения, но вдруг дыхание ее участилось. Это удобный случай быть рядом с Вильямом. – Элис, хочешь я перееду в Марлоу и буду ухаживать за твоим отцом?

Наступила долгая тишина. Элизабет едва осмеливалась дышать, в то время как Элис пристально смотрела на свои руки, то сжимая, то разжимая их на коленях. Обе женщины прекрасно понимали, что было поставлено на карту. Если Элис уступит Элизабет право ухаживать за отцом, то уже не сможет возражать против их отношений. Страх боролся с ревностью, но тут вмешалась третья сила: Раймонд д'Экс тоже вернется домой.

– Да, – вздохнула Элис. – Да, пожалуйста, приезжайте, Элизабет.

Хорошо, что лодка с Вильямом и Раймондом прибыла уже через два дня, вечером. Окажись путешествие более долгим, чем ожидалось, Элис могла бы и изменить свое решение. Хотя, если бы Элизабет не предложила свои услуги, разве не было бы странным пригласить в дом какую-нибудь другую, пусть даже опытную, женщину? На протяжении многих лет слыша от Элис «Но леди Элизабет говорит, надо делать это вот так», слуги привыкли обращаться к Элизабет, если Элис не оказывалось на месте, за указаниями м советами. И Элизабет, не задумываясь, приказывала и советовала. Она очень гордилась тем, как Элис вела дела, совершенно справедливо полагая: в этом есть и ее заслуга, но она также ощущала, что Элис скорее похожа на маленькую девочку, играющую в домашнее хозяйство.

Слабое чувство возмущения, теплившееся в Элис, со временем грозило перерасти в бурю, но совершенно померкло, когда ее отца вынесли на берег. Они с Элизабет ждали у причала и услышали бред Вильяма еще до подхода лодки. Элис залилась слезами и устремилась вперед, как только из лодки вытащили носилки. Раймонд шел первым и едва не столкнулся с ней. Вильям зашевелился, увидев дочь.

– Осторожно! – воскликнул Раймонд. – Позвольте мне…

Но к ним уже спешила Элизабет.

– Вильям, не надо! – негромко, но четким и убедительным голосом сказала она, положив руку ему на лоб. Блестящие глаза Вильяма повернулись к ней, и его измученное тело застыло.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25