Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Обольщение по-королевски - Зов сердца

ModernLib.Net / Исторические любовные романы / Блейк Дженнифер / Зов сердца - Чтение (стр. 10)
Автор: Блейк Дженнифер
Жанр: Исторические любовные романы
Серия: Обольщение по-королевски

 

 


— Это было бы прекрасно.

— Хорошо, — сказал он и улыбнулся еще шире. — Я позабочусь о вашем друге и сразу же вернусь с мадерой. А вы пока можете взглянуть на то, что в сундуке.

Он вышел так стремительно, что дверь задергалась на петлях. Он казался довольным сверх всякой меры, словно она сделала ему одолжение. Сирен смотрела ему вслед, нахмурясь. Прежде она всегда разговаривала с этим человеком только в присутствии Пьера или Жана. Ей нравилось то, что она о нем знала, но этого было недостаточно. Наверняка мужчина, который так открыто говорил о своей жене и детях, не истолкует превратно то, что она приняла его приглашение поехать с ним на корабль. Да нет, что за глупость. Рене где-то рядом и придет в любую секунду. Она в безопасности. Она настолько уверилась в этом, что ее слегка позабавил тот факт, что она сейчас рассчитывает на столь презираемое покровительство Рене.

Она немного подвинула стул и наклонилась к запору на сундуке. Он оказался простым и легко поддался. Она подняла и откинула крышку и замерла, пораженная.

Перед ней в сундуке лежала груда сверкающих, переливающихся жемчугов, сапфиров, аквамаринов и топазов, вделанных в броши, кольца, украшения для волос и пуговицы; изящные изделия из венецианского стекла, выполненные под бриллианты; серебряные зеркальца в оправах из фарфора, разрисованные розами и херувимами; крошечные разноцветные флаконы духов с серебряными колпачками; тончайшие кружева, отделанные золотой и серебряной нитью, и мотки блестящих лент всех оттенков радуги. Здесь были только прекрасные, редкостные и необычайно дорогие вещи. Если они предназначались для продажи, то, должны были прийтись по вкусу какой-нибудь маркизе или куртизанке.

Сирен опустила крышку, и та захлопнулась с глухим стуком. Эти вещи не имели никакого отношения к тому, что было нужно ей, и капитан Додсворт, должно быть, прекрасно это понимал. С какой целью он их показывал ей, она не знала, но села на стул, положив руки на подлокотники, и, прищурившись, смотрела на дверь, ожидая его возвращения.

Он не заставил себя долго ждать. В руках у него были два бокала и откупоренная запыленная бутылка. Он поставил все на стол и принялся разливать ярко-красный напиток.

Ну, что вы думаете? — спросил он, бросив на нее быстрый улыбчивый взгляд.

— О товарах в сундуке? Я думаю, они мне не по карману.

— Чепуха! Там нет ничего необычного.

— Возможно, но, как бы ни понравились они индеанкам, вряд ли все их корзинки и сушеные травы окупят хотя бы десятую часть их стоимости.

— Разве ваши мечты не простираются дальше индеанок?

— Что вы имеете в виду?

— Предположим, вы могли бы показать эти вещи дамам из губернаторского окружения. Разве они не мог ли бы позволить себе купить их?

— Может быть. Но вы должны понимать, что я не смогу заплатить вам за них.

Он подал ей бокал и отпил глоток вина из своего, прежде чем ответить.

— Мы могли бы вступить в сотрудничество.

— Какого рода? — В вопросе Сирен немедленно возникло подозрение.

— Ну, скажем, взаимовыгодное.

Возможно, что он имел в виду только то, что говорил, ни больше ни меньше. Но так ли?

— Я, кажется, не понимаю.

— Я буду поставлять товар, вы — продавать его Прибыль будем делить поровну.

— Очень щедрое предложение.

— И обещает отличный доход. Французские знатные дамы чрезвычайно любят побрякушки. Взять, например, эти духи.

Он полез в сундук и вынул оттуда флакон, открыл колпачок — и густой пьянящий аромат дамасских роз наполнил каюту.

Сирен сделала быстрый протестующий жест.

— Духи они вполне могут приобрести во Франции.

Да, сколько угодно. Но я считаю, что они не упустят случая купить то, что у них под рукой, особенно если увидят, как эти штучки идут к платью на ком-нибудь, хотя бы на вас.

— На мне? Я не могу этого сделать; на моей грубой одежде они выглядели бы нелепо.

— Я мог бы снабдить вас гардеробом. Мне бы это просто доставило удовольствие.

— Разумеется, ради дела.

Он улыбнулся сухости ее тона, уверенный, что она поняла смысл его слов, и, не сомневаясь, что они придут к соглашению.

— Не совсем.

— Понятно. — Она встала и обошла стол. — Боюсь, мне придется отклонить ваше предложение. Он дотянулся до нее и поймал ее за руку.

— Могу я спросить, почему?

— Это должно быть очевидным. — Она выразительно взглянула на его пальцы, обхватившие ее руку, но он не разжал их.

— Для меня нет. Вы, по-видимому, вполне дружелюбны с Лемонье, не говоря уже о Бретонах. Я до сих пор держался на расстоянии, потому что мне было не по вкусу связываться с Пьером и Жаном, но раз они временно отдают вас…

Сирен вырвала у него руку и отступила назад.

— Что за низость!

— Я не хотел оскорбить вас, — сказал он, придвигаясь к ней. Его рост и уверенность пугали. — Я благодарен Бретонам за то, что нашел вас и привез сюда. Видимо, так и должно было случиться. Вы та женщина, о которой я всегда мечтал; я ждал и желал вас, кажется, целую вечность. Я вас обожаю и считаю, что мы прекрасно смогли бы работать вместе, но больше всего я хочу вас.

— Я понятия не имела об этом, но неважно. Я не продаюсь!

— Я не собираюсь покупать вас, я хочу вас любить. — Он протянул руки к ее плечам.

Она поднырнула под них, задела плечом флакон с духами, который он все еще держал, и выбила у него из рук. Содержимое вылилось и потекло по ее лифу, окутывая ее всепоглощающим благоуханием роз, а крошечная стеклянная бутылочка грохнулась на пол и откатилась в другой конец каюты. Сирен повернулась и отступила вслед за ней от медленно надвигавшегося капитана.

— Я не хочу, чтобы меня любили! — заявила она, решительно тряхнув головой.

— Это просто слова. Не упрямьтесь так. Садитесь и давайте все обговорим.

— Здесь не о чем говорить.

Она рванулась к двери и распахнула ее. Додсворт оказался за ней. Он удержал дверь и снова захлопнул ее. Сирен очутилась между его вытянутыми руками как в ловушке.

— Давайте поговорим, — сказал он, и в его голосе зазвучала торжествующая радость, — о том, что вы теперь собираетесь делать.

— А вот попробуйте, — сказала она и, стоя к нему спиной, сжала руку в кулак, резко обернулась и двинула рукой снизу вверх, нанеся ему удар в середину подбородка. Костяшки пальцев пронзила острая боль, но она с удовлетворением почувствовала, как от этого удара разошлась его кожа.


Он отшатнулся, потрясенный. Сирен не стала дожидаться его реакции, а дернула дверь и, споткнувшись, вскочила на неосвещенный трап. Позади нее раздался яростный вопль. Она кинулась в темноту. Топот ее ног громко отдавался у нее в ушах, как и тяжелый стук сердца. Потом, заглушая их, раздался тяжелый грохот капитанских башмаков. Она поспешно взбежала по короткому трапу и вылетела на палубу. Не глядя по сторонам, она подбежала к борту и остановилась, готовясь соскочить в лодку, покачивавшуюся внизу.

— Подождите, черт вас побери, Сирен!

В громовом голосе капитана слышалось страстное желание. Она не ответила. Ответил Рене.

— Подождать чего? — спросил он, и эти слова были произнесены с такой ледяной яростью, что Сирен застыла, а капитан Додсворт замер как вкопанный.

Из дверей снизу пробивался слабый свет, и тени двух мужчин ложились на палубу, длинные, темные, угрожающие. Долгие томительные секунды слышался только скрип корабля и слабое хлопанье веревки под ветром где-то впереди.

— Я думал, вы уехали. — Уставясь на Рене, капитан пробормотал это неуверенно, словно испуганная овечка.

— Вы очень старались избавиться от меня. Теперь легко понять, почему.

Из этих реплик стало ясно, что Додсворт не ожидал увидеть Рене и, следовательно, не мог сообщить ему, что Сирен находится на корабле. Поразительное вероломство, а ведь она считала капитана таким порядочным семьянином и честным торговым партнером. Он оказался не лучше Туше, на самом деле, даже хуже. Туше не прикидывался приличным человеком. Рыжеволосый человек облизал губы.

— Это не то… не то, что вы думаете.

— Да? Так скажите, что же? — предложил Рене.

— Сирен неправильно поняла маленькую шутку.

— Шутку? — повторила она со жгучим отвращением. — Будь я мужчиной, я бы вам все зубы вышибла.

Рене перевел взгляд с окровавленного рта Додсворта на Сирен.

— Похоже, кто-то уже начал. Я полагаю, ты?

— Да.

— Прикажешь мне закончить это?

— Прикажу? — Она посмотрела на него с изумлением.

— Некоторые женщины так делают.

Неужели он стал бы драться с Додсвортом по ее приказу? Неужели доказал бы, что он — ее защитник? Он стоял на слабо покачивавшейся палубе, расправив плечи, с волевым и решительным лицом, омраченным тенью того, что могло бы означать упрек самому себе, и предлагал ей эту услугу, словно всего лишь собирался поднять оброненный платок. Но по его виду было незаметно, чтобы он сражался с Туше, — а ведь, как предполагалось, именно этим он должен был бы заниматься здесь, на корабле.

— Я не принадлежу к их числу, — сказала она.

— Он коротко рассмеялся.

— Тогда едем?

— Сирен, не уходите, — запротестовал капитан Додсворт. — Ваш индиго все еще здесь.

— Утром пришлете его обратно.

— Но наша сделка…

— Или справедливую плату за него.

— Прошу вас, позвольте мне исправить, возместить…

Она взглянула на него без улыбки.

— Возместите товарами. Тогда я пойму, что вы так и хотели сделать.

Сирен ступила за борт и легко спустилась в лодку. Рене последовал за ней. Они плыли к берегу молча и не разговаривали, пока не дошли до шалаша.

Рене встал перед ней и загородил рукой вход.

— Не будешь ли ты так любезна объяснить мне, что все это значило? Я думал, у тебя достаточно здравого смысла, чтобы не отправиться туда одной, да еще ночью.

Обвинительные нотки в его голосе подействовали на нее, словно порох на костер. Она и так еле сдерживала себя так напугал ее Додсворт. Она взглянула ему в лицо с презрением.

— Что? Значит, ты был не прав, а? Удивительно!

— Вполне мог быть, и не однажды. А эти разговоры о возмещении товаром? Это что, была плата натурой?

— Как ты смеешь!

Она стиснула кулак и занесла его, когда ее оглушил смысл его слов. Но не успела она нанести удар или даже сообразить, собиралась ли она это делать, как его пальцы сомкнулись вокруг ее запястья, притягивая ее к себе.

— Я бы не стал делать так. Я же не Додсворт.

Она не пыталась освободиться.

— О, это я прекрасно знаю. Не знаю только, с чего ты взял, что имеешь право допрашивать меня. А если ты произнесешь слово «защитник», могу показать тебе один-два приема, которые мне не пришлось применять против английского капитана!

— Приемы шлюхи? — спокойно спросил он. Она вздохнула.

— Ну почему, — сказала она с горечью и вспыхнувшим гневом, — почему все мужчины считают незамужних женщин шлюхами?

Эта фраза застала Рене врасплох. Он уставился на ее бледное гордое лицо и блестящие волосы, растрепавшиеся от ветра и схватки на корабле, озаряемые светом костра. Он смотрел на нее и обнаружил в снедавших его черных чувствах ревность и страх. Ревность даже ко взглядам других мужчин на эту женщину. Страх из-за уязвимости перед другими мужчинами с их инстинктами, невольным стимулом для проявления которых был он сам. Ревность от того, что кто-то другой мот бы сорвать плоды ее благосклонности, от которой он сам отказался. Страх, что он никогда не оправится от этого отказа. Густое благоухание роз, смешанное с ее собственным неповторимым, свежим ароматом, окутывало его, словно навязчивое воспоминание, вызывая острую и мучительную боль.

У костра пел одинокий индеец, отбивая на барабане быстрый жесткий ритм, совпадавший с биением сердца Рене. Его песня была плачем.

Он отпустил ее. С трудом владея голосом, он спросил:

— Додсворт?

— И Туше, — сказала она с издевкой. — Мне сказали, что ты отправился на корабль, чтобы наказать его. Разве не смешно?

— За то, что он приставал к тебе?

— За то, что пытался это сделать. Кажется, все мужчины только об этом и думают.

— И я тоже.

Фраза напряженно повисла между ними. Он не собирался произносить ее, она словно вырвалась откуда-то из самой сокровенной глубины его существа. И он ждал со смешанным чувством страха и тоски, как подействуют эти слова.

Она вскинула голову, ее слова обжигали презрением:

— Особенно ты! Может, тебе хотелось бы получить плату за свое заступничество прямо сейчас? Может, это и есть та благодарность, которой ты потребуешь за такой великодушный поступок? Может такое быть, мой доблестный защитник?

— А ты бы заплатила? — поинтересовался он, глядя на нее так, словно испытывал пределы своего само обладания.

— Как знать? Моя признательность велика, уверяю тебя. Еще немного угроз — и я могла бы даже повиснуть у тебя на шее, трепеща и умоляя. Вот так. — Она придвинулась к нему и, вскинув руки, сомкнула их у него за головой, приникая к нему. Ее глаза сверкали от злости и чего-то еще, что копилось у нее внутри, нарастая и действуя ей на нервы.

Рене не шелохнулся, не дрогнул ни единым мускулом и не отвел глаз от ее вызывающего взгляда.

— Это, конечно, вознаградило бы меня.

— Я думаю.

Ее веки смыкались от истомы, не совсем притворной, она следила за ним сквозь ресницы. Она не была уверена в том, чего, собственно, ожидала, во всяком случае, не этого ледяного равнодушия. Ею овладевало нетерпение. Когда он не ответил, она заговорила снова:

— Но, может быть, ты хочешь лишь того, что не можешь получить? Такие мужчины существуют, я слыхала; они не дорожат тем, что дается слишком легко.

У него вырвался смех, лишенный всякого веселья, он разомкнул ее руки и отвел от своей шеи.

— Если бы я думал, что ты не свернешься в клубок, словно кошка, увидевшая змею, я бы затащил тебя внутрь и снял с тебя все, до последнего лоскутка, а потом прошелся бы губами по твоей нежной коже с головы до пят. Я бы пробовал на вкус твои губы и грудь и упивался тобой. Я бы взял тебя с собой в мир радости и наслаждения и добрался бы до самой твоей сердцевинки, если бы думал, что ты мне позволишь. Но я так не думаю.

И потому не стану пытаться.

Ее охватила досада и странное болезненное сожаление. Она стиснула губы и отпрянула от него. Дернулась, освобождая запястья, и он отпустил их мгновенным, щедрым жестом, подчеркивая свое полное безразличие.

— Если бы ты попытался, — произнесла она со спокойной злостью, — я бы пришпилила твои глаза к своему лифу вместо пуговиц.

— Не сомневаюсь, — отозвался он. Он отвесил ей короткий поклон, потом откинул кожаный полог и нырнул в шалаш. Там, в темноте, он упал на одно колено и, сжав кулаки, колотил рукой об руку костяшками пальцев до тех пор, пока эта боль не пересилила раздиравшее его желание. От его рук еще исходил аромат роз.

Сирен стояла в нерешительности. Она не могла сейчас просто последовать за ним внутрь, не могла лежать рядом с ним, пытаясь сдержать неистовое стремление внутри и не выдать себя, не дать ему заметить это, если ночью они случайно коснутся друг друга. Но и вернуться к костру, делая вид, что ничего не случилось, что все осталось, как было, она тоже не смогла бы. Она медленно опустилась на песок, повернувшись спиной к шалашу. Она смотрела на темную, волнующуюся поверхность оды, вздрагивая от гулкого стука собственного сердца. Потом ей показалось, что стоит только уняться гулу барабана и жалобной песне индейского воина, созвучной смятению, как она сможет вернуться в то прошлое, когда она еще не вытащила из реки полузахлебнувшегося человека и экспедиция не покинула Новый Орлеан, до ночи, когда она вдруг обнаружила, что влюбилась развратника и никчемного человека по имени Рене Лемонье. Дикая и скорбная песня не кончалась. Она все еще звучала в ночи, когда, закоченев от холода, измученная своими терзаниями, Сирен пробралась в шалаш и устроилась возле Рене. Песня все звучала, проникая в лихорадочные сны Сирен.

Когда лагерь пробудился, на берегу обнаружилась груда товаров. К ней был приложен тщательно составленный счет, предназначенный для Сирен. На спокойной глади залива не осталось и следов «Полумесяца». Корабль отплыл с утренним приливом.

Пьер и Жан рано свернули стоянку. Они говорили, что хотят отправиться в путь прежде, чем уйдут чокто. Сейчас это было нетрудно. После вчерашнего гулянья и большого количества выпитого рома и тафии индейцы еле передвигались. Заставить их сняться с места до полудня могло бы лишь появление боевого отряда племени чикасо.

Нужно было попрощаться и выслушать напутствия, обменяться подарками и условиться о будущих встречах. Бретонам позволили отплыть лишь поздним утром. Они в последний раз помахали руками и направили свои пироги в заболоченную протоку, которая вела на север. Лодки были нагружены до предела. Казалось, что при каждом взмахе весла, при любом рывке вперед непременно придется вычерпывать воду. Но каким-то образом вода все время плескалась на волосок ниже борта. Они не вымокли, было лишь немного тесновато. Они плыли как прежде: Пьер, Сирен и Рене в передней лодке, а Гастон и Жан — за ними.

Течение, хотя и вялое в здешних долинах, находившихся ниже уровня моря, все же мешало им. На пение и разговоры не хватало сил, пока они продвигались по бесконечной протоке. Их весла согласно поднимались и опускались, погружаясь в мутную бурую воду, рассыпая яркие брызги. Взмахи следовали один за другим однообразно, неутомимо. Позади оставались мили пути.

В полдень они остановились перекусить в роще, но задерживаться не стали. Путь против течения займет больше времени, чем ушло на дорогу по течению вниз. Вскоре они снова спустили лодки на воду. Шли часы. По их следам вниз плыли водяные пузыри, позади них по воде огромным перевернутым клином медленно расходились волны и в конце концов набегали на берег. Они миновали болота и вошли в более узкий и извилистый рукав. Короткий зимний день угасал.

Именно в этот час, когда солнце только садится и дневной свет обретает печальный синеватый оттенок, позолоченный угасающими лучами, на берегу появился человек. Он вышел из зарослей вечнозеленого мирта, тянувшихся до самой воды, и призывно замахал руками. Прямо перед ним, на краю протоки, торчал нос его пироги, словно она затонула кормой. Еще удар весел — и стало ясно видно его лицо. Это был Туше.

После их последнего привала Рене сидел на носу пироги. Он оглянулся через плечо на Пьера, вопросительно вздернув бровь. В ответе сомневаться не приходилось. Вояжер никогда не бросит человека, попавшего в беду в глуши, как корабль на море не пройдет мимо потерпевшего крушение моряка, каким бы негодяем он ни оказался.

Обе лодки повернули к берегу. Туше звал их, говорил, как рад их видеть и как рассчитывает на них, проклиная свою долю и посылая благодарность своим святым. Его голос звучал над водой, тонкий, почти визгливый звук, который словно заставил замолчать все живое. Мерный спокойный плеск весел казался громким. Все застыло под закатными лучами, солнце скрылось за деревьями, тени на берегу стали глубже. Только Туше стоял, подбоченясь одной рукой, а другой манил их к себе.

— Мне это не нравится, — пробормотала Сирен почти про себя. Она перестала грести, положила весло на колени и обвела берег прищуренным взглядом.

Ничего не было видно. Лодки подходили ближе. Ближе. Нос передней пироги, той, где сидели Сирен, Рене и Пьер, коснулся песка. Рене спрыгнул, взбаламутив мелководье, и нагнулся, чтобы вытянуть пирогу дальше на берег. Другая лодка скользила вперед по инерции, Жан и Гастон держали весла на весу.

Именно в эту минуту из зарослей мирта стали по одному подниматься французские солдаты. На них были надеты неописуемые мундиры, выгоревшие под полутропическим солнцем, отчего они приобрели больше серый, чем голубой оттенок в тех местах, где не висели лохмотьями или не были частично заменены форменной одеждой солдат полудюжины других государств. Они малорослые, им не хватало дисциплины, о чем свидетельствовал их нестройный выход, но в руках они гордо держали заряженные мушкеты. Туше сделал широкий театральный жест.

— Смотрите, друзья мои, как вас встречают! Вы все арестованы по обвинению в контрабанде. Будьте так добры сойти на берег и сдаться. Даже прелестная Сирен.

Особенно прелестная Сирен!

Глава 10

Это была ловушка.

Если бы она захлопнулась за ними, их схватили бы как контрабандистов с поличным. Наказание за это было слишком ужасным, чтобы выдержать.

Сирен не раздумывая глубоко погрузила весло и уперлась им в илистое дно. Движение вперед замедлилось, лодка остановилась, дала задний ход. Она чувствовала, как Пьер тоже гребет назад мощными рывками, как лодка повинуется и снова отплывает от берега.

Рене стоял по лодыжки в воде между лодкой и солдатами: на его лице застыло сомнение. Сирен закричала прерывающимся от страха голосом:

— Прыгай! Прыгай в лодку!

— Вернитесь, — позвал он. — Все будет в порядке, обещаю.

Туше позади него обернулся к солдатам:

— По моему приказу откроете огонь.

— Нет! — Рене стремительно повернулся к нему-Нет, паршивый ты идиот!

В его словах прозвучала резкая командная нотка. Удивительно, ему повиновались, хотя Туше пробурчал что-то, чего они не разобрали.

Рене опять обернулся и бросился к пироге. Он не собирался залезать, а хотел схватить ее, вытащить их обратно на берег. Сирен, увидев, как он взялся за нос лодки, поняла, какова его цель. На краткий миг она смешалась, мозг отказался служить ей, когда она увидела, как солдаты опустили мушкеты.

Вдруг она яростно вскрикнула:

— Предатель!

Она кинулась на колени, выбросила вперед грязную лопасть весла, уперлась им в его грудь и толкнула изо всех сил. Он отпустил лодку, ухватившись за весло, чтобы сохранить равновесие. Она еще раз пихнула его и отпустила весло, когда пирога подалась назад.

Рене пошатнулся, утратив равновесие. Пьер сделал сильный гребок, и узкое длинное суденышко вынесло в поток. Он крутанул веслом, и пирога развернулась носом в ту сторону, откуда они приплыли.

— Вниз по течению! — крикнул Пьер брату. — Их баркас будет ждать за поворотом вверху.

На берегу Рене быстро отдавал приказы. Солдаты на бегу ломали строй. Туше, изрыгая проклятия, выхватил мушкет у одного из отставших, вскинул его и выстрелил.

Гром выстрела раскатился над водой. Не успел он достичь стремительно удалявшихся пирог, как его перекрыл пронзительный вопль. Сирен вздрогнула, но грести не перестала. Рискнув оглянуться, она увидела, что над водой расплываются клубы серого порохового дыма, а Туше валяется на земле, держась рукой за челюсть. О наличии солдат и Рене можно было судить только по мелькавшим спинам бегущих к спрятанной лодке.

Взмах, погружение, рывок. Напрягая ноющие мускулы и скрюченные спины, они заставляли пироги мчаться по воде. Расстояние, отделявшее их от места нападения, увеличивалось. Впереди — крутой поворот. Они пустились к нему, срезая угол, чтобы сэкономить драгоценное время.

Позади них послышались крики. Они обернулись и увидели баркас, выскочивший из-за облака дыма. Он был полон солдат, они гребли широкими взмахами весел, торчавших по обеим сторонам. Они работали слаженно, тяжелое судно скользило по поверхности протоки легко и быстро, словно водяной клоп по отводному каналу. Солдаты заорали, заметив свою добычу. Баркас полетел еще быстрее.

Пироги рванулись вперед — страх придал Бретонам новые силы. Сирен пробралась вперед за веслом, которое оставил Рене, потом опять заняла свое место — взмах, погружение, рывок. Они прошли нижний поворот и скрылись из виду за деревьями.

Сирен бросила быстрый взгляд на Пьера. Он озабоченно ощупывал глазами берег. Прежде чем она заговорила, Жан прокричал через полосу воды, которая отделяла друг от друга мчавшиеся пироги:

— Выходим из протоки?

— Пьер коротко кивнул.

— За следующим поворотом, наверное.

— Только бы удалось! Туше кинется за пирогами с товаром, если мы отпустим их.

— Он-то кинулся бы, да командует Лемонье, — отозвался Пьер.

Жан пожал плечами, его мрачный взгляд все же никогда не утрачивал яркого блеска.

— Мы можем только надеяться.

Их шансы, так казалось Сирен, были ничтожными. Большая лодка со своим превосходящим экипажем двигалась так стремительно, что легко могла бы перехватить их, прежде чем удалось бы привести в действие план Пьера, каков бы он ни был. Товары были важны как доказательства, и солдаты должны были найти их, но этим можно было спокойно заняться и после того, как они захватят пленников. Если бы им даже удалось высадиться на берег, ничто не мешало преследователям пуститься в погоню и настигнуть их. Ничто не удерживало их и от того, чтобы подстрелить беглецов, когда те попадут в поле зрения. Рене удержал солдат от стрельбы, возможно, из-за нее, но вряд ли он сможет сделать это снова, во всяком случае, если хочет, чтобы то, что он, очевидно, считал своей задачей — остановить контрабандистов, — закончилось успешно.

Почему? Почему Рене занимался таким делом? Этот вопрос не давал Сирен покоя. Ответ был ясен, как бы ни хотелось ей уйти от него. Рене, как и Туше, была человеком маркизы, ее шпионом и прихвостнем. Мадам Бодрей не собиралась терпеть конкурентов в торговле с англичанами; более того, ей было важно, чтобы ее муж хотя бы делал вид, что пытается выполнить приказ пресечь подобную деятельность. Следовательно, Рене, который так удачно получил доступ на лодку к Бретонам, было приказано увязаться с ними и завлечь их в ловушку маркизы. Именно это он и сделал с помощью Туше. И она сама тоже помогала ему. Боже правый, она помогла ему!

Пьер поднажал, черпая силы из каких-то глубинных запасов, Жан старался не отставать, а Гастон и Сирен делали все, что могли. Пироги неслись, едва касаясь поверхности воды. Они стремительно проскочили следующий поворот. Еще несколько судорожных гребков — и они развернули пироги носом к берегу и, напрягая плечи, растягивая мышцы, направили их прямо в свисавшие над водой ивы.

В любую минуту преследователи могли пройти поворот и догнать их. Некогда было горевать о товарах, которые приходилось бросать, они успели только схватить мешок с едой и спрыгнуть на берег. Пироги отпихнули обратно в поток, от мощных толчков они, раскачиваясь и ныряя, удалялись от берега, где слишком явно выдали бы точное место высадки. Два маленьких суденышка, став легче, поплыли прочь, все еще немного переваливаясь с борта на борт, вместе с неторопливым течением.

Бретоны и Сирен не стали провожать их взглядами. Они сразу же пустились в заросшее лесом болото, примыкавшее к протоке. Быстро и бесшумно, как индейцы, у которых они переняли навыки поведения в лесу, они скрылись из виду.

Их спасла быстро наступившая темнота, на что и рассчитывал Пьер, осуществляя свой план. Они слышали, как высадились солдаты, громкие приказы Рене и крики то там — то тут, когда они пытались устроить поиски. Полчаса они бродили с факелами, проваливаясь по колено в грязь там, где, казалось бы, была твердая почва, стреляя в воображаемых зверей и друг в друга в сгущавшихся сумерках и усиливающемся холоде, затем был дан отбой. Преследователи ретировались, затихли, побрели обратно к берегу, где развели огонь, чтобы приободриться, сварить кофе и разогреть еду. Пламя взвивалось высоко, светило, словно далекий маяк.

Тьма и сырость зимней ночи окутала беглецов. Сирен, Пьер, Жан и Гастон повернули в глубь громадного болота и уходили от маячившего огня как можно дальше.

Два дня спустя Сирен и Бретоны выбрались из болот. С промокшими ногами, искусанные мошкарой, они вышли на задворки плантации. Зная, что их ищут, они не могли объявиться или попросить о помощи. Они снова дождались ночи, смягчая муки голода последними крошками сушеных сагамитов. Под покровом темноты они отыскали на берегу маленькую шлюпку и воспользовались ею. К восходу солнца они спали в своих гамаках на борту плоскодонки.

Никаких розысков и арестов не последовало. Бретоны могли догадаться об этом, поскольку их не схватили с товарами, которые доказывали бы их вину. Губернатор мог бы арестовать их, положившись на свидетельство Рене, и пытать до тех пор, пока они не сознаются, но он даже не попытался сделать это. Пьер, вечный циник, зал, что губернатор дожидается, пока получит доказательства, чтобы можно было устроить показательный суд. Жан заявил, что тогда им нечего беспокоиться; их никогда не поймают, поскольку у них больше нет средств, чтобы пускаться в торговые авантюры.

Правда, содержавшаяся в шутке, была слабым утешением. Без тех денег, которые приносила торговля, следующий год оказался бы тяжелым. Теперь, когда их товары попали в руки французского правительства, Бретонам пришлось бы наняться в работники за жалкие гроши. Было обидно, что им связали руки, что им могли диктовать, у кого покупать, кому продавать и когда, да еще в такое время, когда от этого зависело, чем люди будут питаться и что носить. Пусть бы правительство вмешивалось во что-нибудь другое. Пусть бы король и его министры озаботились каким-нибудь более важным предметом, например, пиратами в заливе или постоянным наступлением английских фермеров с запада, из Каролины.

Сирен и Бретонам не пришлось долго гадать, чем теперь займется Рене. Он вернулся к своим обязанностям — прислуживать мадам Водрей, разъезжал со своей покровительницей в ее экипаже, сопровождал ее на различных увеселениях, появлялся вместе с ней на балах и на вечеринках с абсентом, которые она любила устраивать. Подхалим — самое мягкое выражение, каким его вознаграждали за это люди, говоря, что он угождает женщине, которая по возрасту годится ему в матери, но нельзя было отрицать, что он находился в центре всех заслуживающих внимания событий в Новом Орлеане.

Сирен презирала его. Она не выносила, когда при ней произносилось его имя. Мысль о том, как он использовал и предал Бретонов и ее саму, жгла ее, словно раскаленным углем. Воспоминание о том, что она отдалась ему однажды, и чуть было не сделала того же еще раз, вызывало такой мучительный стыд, что она ненавидела его до исступления. Именно эта ярость и воображаемые картины того, что она сделала бы с ним, если бы ей представилась возможность отомстить, не давали ей пасть духом, когда они выбирались из болот.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23