Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Константин Леонтьев

ModernLib.Net / Философия / Бердяев Николай Александрович / Константин Леонтьев - Чтение (стр. 11)
Автор: Бердяев Николай Александрович
Жанр: Философия

 

 


Оказалось, что Россия стала во главе социалистической и анархической революции, и эгалитарная страсть оказалась в русском народе более сильной, чем у народов Запада. В Западной Европе, даже XIX и XX века, почва сложнее и разнообразнее, чем в России, и традиции старой благородной культуры в ней ещё сильны. Но в противоречии с самим собой К. Н. чувствовал и предвидел, что именно в России есть благоприятная почва для уравнительной и смесительной революции, что русский народ и на Западе будет все уравнивать и смешивать. Основным же философским противоречием мыслей К. Леонтьева о России было столкновение натуралистической и религиозной точки зрения, которые он не мог примирить. Это противоречие раздирало и его религиозное сознание.
      [1] Долу (устар.) - внизу, на земле. {- Прим. ред}.
      Глава VI. Религиозный путь. Дуализм. Пессимизм в отношении к земной жизни. Религиозная философия. Филаретовское и хомяковское православие. Отношение к католичеству. Трансцендентная религия и мистика. Натурализм и Апокалипсис. Отношение к старчеству. Отношение к смерти. Заключительная оценка
      I
      Было ли у К. Леонтьева религиозное учение, религиозное познание, религиозная философия? В точном смысле слова, в каком это можно сказать о Вл. Соловьёве, этого нельзя сказать про Леонтьева. Он не гностик по своему духовному типу, он скорее антигностик. Он не интересуется созерцанием и познанием Бога и божественных тайн. Он и не богослов, он малосведущ в богословии и мало занимался богословскими вопросами. В этом отношении его нельзя сопоставлять с Хомяковым или Соловьёвым. Нет у него никакого выработанного религиозно-философского учения. Вера для него была насилием над разумом, и этим насилием он более всего дорожил. Он не знает никаких познавательных путей к Богу. Религиозный тип его полярно противоположен всякому имманентизму и монизму. Это - резко дуалистический и трансцендентный тип религиозности. Дуалистичный и трансцендентный тип религиозности отвечал его эстетическим потребностям в полярности и контрасте, в светотени. Он страх ставил выше любви в религиозной жизни, потому что страх - начало двуликое, а любовь, по его мнению, - начало одноликое. Он не выносил состояния тождества, ему нужно два начала, полярная раздельность и полярное притяжение, нужна дистанция. Без этого он не испытывает религиозного пафоса. Не религиозное учение интересно в К. H., а религиозный путь его, религиозная судьба его. В религиозном учении его слишком многое неверно. Он принадлежит к тем людям, у которых все жизненный путь, судьба, а не учение. К. Леонтьев - человек исключительной и необычайной религиозной судьбы. Жизнь его - замечательный религиозный факт, религиозный феномен. У него, в сущности, не было религиозного учения, но всей жизнью своей, всей неповторимой судьбой своей, он нас многому религиозно учит. Но это менее всего значит, что можно быть учеником Леонтьева. Религиозный путь Леонтьева учит тому, что на почве его понимания христианства, как дуалистической религии трансцендентного эгоизма, не могут быть разрешены основные проблемы жизни. Религия К. Н. не прилагалась к его жизни как избыток, как роскошь, как усложнение духовной жизни, как бескорыстное созерцание, - религия была для него вопросом жизни и смерти, спасения или гибели, но исключительно личного спасения и гибели. Он испытал и познал невыразимый ужас вечной гибели. В этом отношении он был средневековым человеком. У него был страх вечных адских мучений. И это было глубоко серьезно в нем. Весь религиозный путь его был страстным исканием спасения и избавления от ужаса и страха. Переживание этого ужаса и страха он считал религиозным переживанием по преимуществу, он с ним связывал самую сущность христианской религии как религии искупления. Он так до самого конца и не познал религиозного покоя, религиозного мира, светлой радости. Ужас не покидал его. Это какой-то дохристианский, античный ужас, осложненный средневековым ужасом ада. Mysterium tremendum - по терминологии Р. Отто. И он не только испытывал этот ужас - он его проповедовал. "Нужно дожить, - пишет он Александрову, - дорасти до {действительного} страха Божия, до страха почти {животного} и самого простого перед учением Церкви, до простой {боязни} согрешить". Страх лежал в основе религиозного обращения К. Н., духовного перелома его, и он навеки связался для него с религиозным подъемом и улучшением. "Страх животный унижает {как будто} нас. Тем лучше унизимся перед Богом; через это мы нравственно станем выше. Та {любовь к Богу, которая до того совершенна, что изгоняет страх}, доступна только немногим". Раньше Православие он "любил {своевольно}, без {закона} и страха". "А когда в 1869-м, 70-м и 71-м годах меня поразили один за одним удар за ударом и здоровье само вдруг пошатнулось, тогда я испытал вдруг чувство беспомощности моей перед невидимыми и карающими силами и ужаснулся до простого животного страха, {тогда только я почувствовал себя в своих глазах} в самом деле униженным и нуждающимся не в человеческой, а в Божеской помощи". К. Н. считал, что выше и серьезнее то религиозное переживание, которое происходит не от избытка (любви), а от недостатка (страха), не от силы человека, а от слабости человека. Так предопределился весь его духовный тип и духовная жизнь. Он утверждает христианство как религию страха, а не религию любви. "Начало премудрости (то есть настоящая вера) есть {страх}, а любовь - только {плод}. Нельзя считать плод корнем, а корень плодом". В описании происшедшего с ним переворота К. Н. говорит: "Я стал {бояться} Бога и Церкви. С течением времени {физический} страх {прошел}, духовный же остался и {всё вырастал}". Вспоминая своё прошлое на Востоке, он пишет: "Мне недоставало тогда {сильного} горя; не было и тени {смирения}, я верил в себя. Я был тогда гораздо счастливее, чем в юности, и потому был крайне самодоволен. С 69-го года {внезапно} начался перелом; удар следовал за ударом. Я впервые {ясно} почувствовал над собой какую-то высшую десницу и захотел этой деснице подчиниться и в ней найти опору от {жесточайшей} внутренней бури".
      Религия К. Леонтьева есть исключительно религия личного спасения, {трансцендентный эгоизм}, как он сам говорил, со свойственной ему смелостью и радикализмом.
      Он "хотел бы под звон колоколов монашеских, напоминающих беспрестанно о близкой уже вечности, стать равнодушным ко всему на свете, кроме собственной души и забот о её очищении". В поучение одного молодого человека, искавшего праведной жизни, К. Н. спрашивает при нем простую девушку Варю: "О чем надо в деле веры прежде всего думать - о спасении себя или других? Нынче, - говорю я ей, - вот они все хотят других спасать". А Варя: "Вот ещё! {Да куда мне других ещё спасатъ}! Себя-то спасешь ли от {ада}?" "Да, - пишет он Александрову, - забота о личном спасении души есть трансцендентный эгоизм; но кто верит в Евангелие и св. Троицу, тот и должен прежде всего об этом заботиться. {Альтруизм же} "приложится" сам собой". Ужас вечной гибели и вечных мук, страх физический, перешедший в страх духовный, породил трансцендентный эгоизм. У К. Леонтьева нет жажды всеобщего спасения, спасения человечества и мира, столь характерной для многих русских. В этом он по религиозному типу своему антипод Н. Ф. Федорова, который прежде всего печалуется о спасении всех, об "общем деле". Религиозно чужд ему, и даже противен, и Достоевский. Он ничего не говорит о "соборности", о которой так много любили говорить славянофилы. Ему чужда была идея просветления и преображения мира, идея теозиса, обожения твари. Христианство его антикосмично. К. Н. был крепко и традиционно церковный человек, более церковный, чем Федоров и Достоевский, даже чем славянофилы. Он шёл к монашеству и кончил монашеством. Авторитет церковной иерархии имел для него непреложное значение. Он принудил свою непокорную, буйную, языческую природу к послушанию. Но в жизни религиозной он был афонским, греческим выучеником, он не в России стал православным. Его православие не русское, а византийское, греческое, исключительно монашески-аскетическое и авторитарное, строго-иерархическое. Характерно русские религиозные переживания и искания, более свободолюбивые, обращенные к пророческой стороне христианства, были ему чужды и казались религиозно недостаточно серьезными и суровыми, не церковными. Религиозность К. Н. была трагическая и тяжелая. В самой религиозности его была аскетическая бедность. Богатство же было в столкновении и борьбе его религиозности с языческой его природой. К. Н. принадлежит к безблагодатному религиозному типу. Безблагодатность эта, со стороны представляющаяся нам темной и мучительной, есть особый путь. И нам никогда не понять до конца, почему этот путь выпал на долю того или иного человека. Это не значит, что Бог покинул такого человека, не любит его, не промышляет о нем. Такой человек может в царстве Божьем занять более высокое место, чем люди более радостные и светлые по своему религиозному типу. Но в этой земной жизни К. Н. знал мало религиозных радостей, благодатных общений с Богом и созерцаний Божественных тайн. Радости его были языческими радостями, радостями эстетическими, а не религиозными. И эти свои искания эстетики жизни и восторгов с ней связанных он в конце концов признал иллюзией и самообманом. Религиозная же, христианская его жизнь была полна страданий, скорби и печали. Христианство его было черным христианством, и у него было отвращение к "розовому" христианству. Он до конца жил двойственной жизнью, в дуалистическом сознании - язычником и эстетом в миру, христианином и аскетом в жизни религиозной, обращенным к потустороннему миру, устремленным к монашеству, то есть соединял "Алкивиада с Голгофой", Ренессанс с монастырем. Это не было органическое соединение и претворение, а сосуществование. Он чувствовал, что не может спастись в миру, что мир слишком соблазняет его, и искал спасения в уходе из мира, в монашестве. Эстетизм К. Н. мешал ему быть христианином в миру. Он никогда не мог преодолеть своего язычества, отказаться от бурлившего в нем духа Ренессанса. Только Афон и Оптина Пустынь утишали и угашали его мирские страсти, давали чувства тщеты и ничтожества его исканий радостей и восторгов мирской красоты. Не случайно К. Н. любил ислам.
      Bcё его христианство пропитано элементами ислама. Он сильнее чувствовал Бога-Отца, чем Бога-Сына, Бога страшного, далекого и карающего, Бога трансцендентного, чем Бога искупающего, любящего и милосердного, близкого и имманентного. Отношение к Богу для него было прежде всего отношение страха и покорности, а не интимной близости и любви. У него было сильно чувство Церкви, но слабо непосредственное чувство Христа, не было обращённости к лику Христа. У него почти нет слов о Христе. Из Евангелия, из Священного Писания он цитирует только те места, в которых говорится, что на земле не победит любовь и правда, ему близки лишь пессимистические ноты Апокалипсиса. Более всего ненавистны ему попытки придать христианству гуманитарный характер. "Гуманитарное лжехристианство, с одним бессмысленным всепрощением своим, со своим космополитизмом - без ясного догмата, с проповедью любви, без проповеди "страха Божьего и веры"; без обрядов, живописующих нам самую суть правильного учения... - такое христианство есть все та же {революция}, сколько ни источай она меду; при таком христианстве ни воевать нельзя, ни государством править; и Богу молиться незачем... Такое христианство может лишь ускорить всеразрушение. Оно и в кротости своей преступно". Розанов верно говорит, что Леонтьев имел дерзость восстать против "христианской кротости". Он был христианином-"ницшеанцем" (до Ницше), явлением совершенно своеобразным. Он был прав в своем восстании против смешения гуманизма и христианства, но проблема эта ещё сложнее, чем ему казалось. Сам он смешивает подлинно-христианскую любовь у Достоевского с лжехристианской любовью у Толстого, подозревает всякий опыт благодатной любви в гуманизме. Много острого и проницательного говорит он против слащавого христианства. Монахи для него хороши уже потому, что все они "{пессимисты} относительно европеизма, свободы, равенства и вообще относительно земной жизни человечества... Они думают, что война, распри семейные, неравенства, болезни, "глад и трус" не только {неизбежны}, но иногда даже очень {полезны людям}"."{Истина} совсем не "в правах и свободе", а в чем-то другом - весьма печальном, если искать на земле покоя и видимой целесообразности, и весьма сносном и даже приятном в иные минуты, если смотреть на жизнь как на бурное и занимательное, частью тяжелое, частью очень сладкое, но во всяком случае скоропреходящее сновидение. При таком воззрении миришься в принципе с обязанностями и страданиями, с разочарованиями и пороками людей; ни усталость в бесплодной погоне за личным счастьем, ни минутные вспышки гнева или злости не могут при таком взгляде обратиться в самодовольный и постоянный протест. Пессимизм относительно {всего человечества} и личная вера в Божий Промысел и в наше бессилие, в наше неразумие - вот что мирит человека и с жизнью собственною, и {с властью других}, и с возмутительным, вечным трагизмом истории". В этих словах есть очень тонкое сочетание христианского аскетизма с языческим эстетизмом, религиозного пессимизма с радостными волнениями. "Я не верю, чтобы жизнь могла бы когда бы то ни было стать храмом полного мира и абсолютной правды... Такая надежда, такая вера в человечество противоречит евангельскому учению; Евангелие и апостолы говорят, что {чем дальше, тем будет хуже}, и советуют только хранить свою {личную веру и личную добродетель до конца}".
      Характерно для религиозной психологии К. Леонтьева, что его радовал этот печальный пессимизм христианских пророчеств, он почти в упоении от того, что на земле не будет торжества правды, невозможно блаженство. Он не стремится к торжеству правды, к осуществлению совершенства на земле. В этой точке его пессимизм совпадает с его эстетикой, нуждающейся в полярности и контрасте света и тени. "Горести, обиды, буря страстей, преступление, зависть, угнетение, ошибки, с одной стороны, а с другой - неожиданные утешения, доброта, прощение, отдых сердца, порывы и подвиги самоотвержения, простота и веселость сердца! Вот {жизнь}, вот единственно возможная на этой земле и под этим небом {гармония. Гармонический закон вознаграждения - и больше ничего}. Поэтическое, живое согласование светлых цветов с темными и {больше ничего}".Он эстетически воспринимает гармонию в сочетании светлых цветов с темными, и его эстетически не удовлетворяло бы исключительное торжество светлого. Можно даже сказать, что он религиозно и эстетически нуждался в существовании зла на земле. Он почти со злорадством восклицает: "И под конец не только не настанет {всемирного братства}, а именно {тогда-то оскудеет любовь, когда будет проповедано Евангелие во всех концах земли}. И когда эта проповедь достигнет до предначертанной ей свыше точки насыщения, когда {при оскудении} даже и той {любви}, неполной, паллиативной, люди станут верить безумно в "мир и спокойствие", - тогда-то и постигнет их погуба... "и не избегнут!" Лично К. Н. был добрый человек, мы это уже видели. Но в его острой, антиномической мысли искрится злость, помогающая ему открыть то, что было закрыто для прекраснодушных и филантропических мыслителей. "И поэзия земной жизни, и условия загробного спасения одинаково требуют не {сплошной} какой-то любви, которая и невозможна, и не постоянной злобы, а, говоря объективно, некоего {как бы гармонического, ввиду высших целей, сопряжения вражды с любовью}".И тут требование совмещения контрастов полярностей, противоречий, нелюбовь к монизму в религиозной жизни. Положительная наука и положительная религия сходятся в невозможности правды и благоденствия на земле. Любовь навеки останется лишь коррективом жизненных зол, а не будет воздухом, которым бы люди дышали. Истина реальная должна будет прийти к "суровому и печальному пессимизму, к тому мужественному смирению с неисправимостью земной жизни, которое говорит: терпите! {Всем лучше никогда не будет}. Одним будет лучше, другим станет хуже. Такое состояние, такие колебания горести и боли - вот единственно возможная на земле гармония! И больше ничего не ждите... {Ничего нет верного в реальном мире явлений}. Верно только {одно, -} точно одно, одно только {несомненно - это то}, что всё здешнее должно погибнуть! И потому на что эта лихорадочная забота о земном благе грядущих поколений? На что эти младенчески болезненные мечты и восторги? День наш - век наш! И потому {терпите} и заботьтесь практически либо о ближайших делах, а сердечно - лишь о ближних людях, {именно о ближних, а не о всем человечестве}"."Всё здешнее должно погибнуть" - в этом есть и религиозная, и нравственная, и эстетическая правда. Сознание этой истины духовно оздоровляет. Христос учил, что "на земле все неверно, и все неважно, все недолговечно, а действительность и вековечность настанут после гибели земли и всего живущего на ней". Это христианское сознание неверности и неважности всего земного освобождает и излечивает от зловредных и уродливых утопий земного рая. Пророчества о царстве Христовом на земле - не христианские, не православные, а общегуманитарные пророчества. "Все положительные религии, создавшие своим влиянием, прямым и косвенным, главнейшие культуры земного шара, - были учениями {пессимизма, узаконившими} страдания, обиды, неправду земной жизни... Все христианские мыслители были тоже своего рода пессимистами. Они даже находили, что зло, обиды, горе в высшей степени нам {полезны}, даже необходимы". Не только христианская, но и всякая религия должна признать, что выпадающие на долю человека страдания имеют смысл, непостижимый в пределах этой земной жизни, должны примирять с жизнью, с её испытаниями, ужасами и несчастьями. Восстание и бунт, по существу, не религиозны. "С христианской точки зрения можно сказать, что {воцарение на земле постоянного} мира, благоденствия, согласия, общей обеспеченности и т. д., то есть именно того, чем задался так неудачно демократический прогресс, было бы {величайшим бедствием в христианском смысле... С} христианством можно мирить философскую идею сложного {развития} для {неизвестных} дальнейших целей, но эвдемонический прогресс, ищущий счастия в равенстве и свободе, - совершенно непримирим с основной идеей христианства". "Христос сказал, что {человечество неисправимо в общем смысле;} Он сказал даже, что "под конец оскудеет любовь". Своевольная любовь, по мнению К. Н., лишь приводит к революции, до того она "удобопревратна". "Добровольное унижение о Господе лучше {и вернее для спасения души}, чем эта гордая и невозможная протекция отеческого незлобия и ежеминутной {елейности}. Многие праведники предпочитали удаление в пустыню {деятельной любви;} там они {молились Богу -} сперва за свою душу, а {потом} за других людей... Даже в монашеских общежитиях опытные старцы не очень-то позволяют увлекаться деятельною и горячею любовью, а прежде всего учат {послушанию, принуждению, пассивному прощению обид}".Большая часть этих острых мыслей, столь характерных для миросозерцания К. Н., выражена в его статье "Наши новые христиане", направленной против Толстого и Достоевского, которых он обвиняет в "розовом", то есть филантропическом христианстве. К "розовому" христианству у К. Н. была непримиримая вражда. Но он слишком отождествляет и смешивает Толстого и Достоевского и не чувствует, что христианство Достоевского было трагическим. Не хочет видеть К. Леонтьев и того, что гуманизм все же ближе к христианству, чем бестиализм.
      "Аскетизм христианский подразумевает борьбу, страдания, неравенства, то есть остаётся верен {феноменальной} философии строгого реализма; а эвдемоническая вера мечтает уничтожить {боль}, этот существенный атрибут всякой исторической и даже животной {феноменальности}... Христианство сообразнее на практике и с земной жизнью, чем эти холодные надежды всеполезного прогресса!" К этой мысли часто возвращается К. Н. Христианство для него и идеальнее, и реальнее эвдемонического учения о земном прогрессе и земном всеблаженстве. Он говорит, что гордость его ума приводит его к смирению перед Церковью. "Не верю в безошибочность моего ума, не верю в безошибочность и других, самых великих умов, не верю тем ещё более в непогрешимость собирательного человечества; но верить во что-нибудь всякому нужно, чтобы жить. Буду верить в Евангелие, объясненное Церковью, а не иначе. Боже мой, как хорошо, легко! Как все ясно! И как это ничему не мешает: ни эстетике, ни патриотизму, ни философии, ни правильно понятой науке, ни правильной любви к человечеству". Аскетическое, монашеское христианство не только строго и сурово, оно также снисходительно к слабостям и немощам человеческим. К. Н. научался этому из своего общения со старцами. Старцы снисходительны к личности, но беспощадны к соблазнам и иллюзиям земного прогресса и благоденствия человечества. Розанов говорит, что К. Леонтьев при появлении либерала делался черным монахом с огромным посохом и начинал бить по голове либерала этим посохом. Он был суровым аскетом, когда дело шло о земном благополучии человечества, о гуманистических иллюзиях, о либерализме, демократизме, социализме, анархизме. Но у него было и другое лицо, и оно было обращено и к отдельным людям, к отдельным душам, и к цветению культур, к великим историческим ценностям. Он был снисходителен к слабостям и грехам, к порокам и падениям человеческим, но беспощаден к ложным верованиям, к ложным принципам, хотя бы и возвышенным. "Дурные страсти для монахов лучше, чем неподходящие и неуместные высокие принципы". "Не в личных проступках христиан, не в грубых вещественных побуждениях, не в корыстных распрях, даже не в преступлениях гибель и вред православному принципу, {а в постепенном вырождении его} в другие принципы". "Несовершенство и греховность монашеского большинства {даже необходимы для высших целей иночества}. Если бы все монахи были ангелоподобными, не только по стремлению, по идеалу, но, так сказать, по достижению, - то не могли бы вырабатываться в монастырях святые люди, великие подвижники и старцы". "С христианской точки зрения изредка, по немощи нашей, повеселиться - несравненно позволительнее, чем проповедовать ересь безбожной этики и невероятной всеобщей любви". У К. Н. было отвращение к морализму в религии, он с особенной враждой относился ко всяким подменам религиозных начал морально-гуманистическими. Христианство не верит в автономную мораль личности человеческой. У него была глубокая антипатия к "евангельскому" христианству, к принятию Христа не через Церковь, к перенесению центра тяжести религиозной жизни в ангельские заповеди. Он понимал, что Церковь в христианстве означает принцип развития. "Чтобы быть православным, {необходимо Евангелие читать сквозь стёкла святоотеческого учения;} а иначе из самого Св. Писания можно извлечь и скопчество, и лютеранство, и молоканство, и другие лжеучения". В истории Церкви действуют не только чистые и простые сердцем и умом. Для Церкви нужны и жестокие, и лукавые. С православной точки зрения порочные и безнравственные люди могут оказаться лучше добродетельных. "Милосердие, доброта, справедливость, самоотвержение - все это только и может проявляться, когда есть горе, неравенство положений, обида, жестокость". "{Нравственность} самочинная, как у честных атеистов, ни {малейшей} цены для загробного спасения не имеет". "Когда страстную эстетику побеждает духовное (мистическое) чувство, я благоговею, я склоняюсь, чту и люблю; когда же эту таинственную, необходимую для полноты жизненного развития поэзию побеждает утилитарная этика, - я негодую, и от того общества, где последнее случается слишком часто, уже не жду ничего!" "Доброта, прощение, милосердие... Они взяли лишь одну сторону евангельского учения и зовут её {существенной стороной}! Но {аскетизм} и суровость они забыли? Но на гневных и строгих Божественных словах они не останавливались?.. Нельзя... все мягкое, сладкое, приятное, облегчающее жизнь принять, а все грозное, суровое и мучительное отвергать как несущественное". Византизм для Леонтьева был развитием христианства. "Правды на земле не было, нет, не будет и не должно быть; при человеческой правде люди забудут божественную истину!" К. Н. делает различие между "любовью-милосердием", моральной любовью и "любовью-восхищением", эстетической любовью. Все инстинкты его природы были на стороне второй любви. Это его мирская оценка любви. С религиозной точки зрения он относился подозрительно к любви без страха, к любви автономно-моральной и гуманной. Такая любовь есть "самовольный плод {антрополатрии}, новой веры в земного человека и в земное человечество". "Все мы живем и дышим ежедневно под {страхом человеческим:} под страхом корыстного расчета, под страхом самолюбия, под страхом безденежья, под страхом того или другого тайного унижения: под боязнью наказания, нужды, болезни, скорби; и находим, что это все "ничего" и {достоинству} нашему не противоречит ничуть. А страх высший, мистический, страх {греха}, боязнь уклониться от церковного учения или не дорасти до него, - это боязнь низкая, это страх грубый, мужицкий страх или женски-малодушный, что ли?" Отвращение К. Н. к морализму и рационализму в религиозной жизни вело к тому, что он сочувствовал хлыстам, скопцам и мормонам более, чем уклону к протестантизму. Леонтьев был очень православным в одной какой-то православной традиции, но он никогда не мог стать вполне христианином. Он не преодолел в себе ветхозаветно-законнической религиозности.
      II
      К. Леонтьев относился отрицательно к славянско-демократическому православию, сближающемуся с англиканством. "Славяно-англиканское новоправославие есть нечто более опасное (да и более бесплодное, пожалуй), чем всякое скопчество и всякая хлыстовщина... В этих последних уклонениях есть хоть {еретическое творчество}, есть своего рода сатанинская поэзия, есть {строй}, есть пластичность, которая их тотчас же {обособляет в особую, резко огражденную от православных}, группу; а что было бы в том англо-славянском поповском мещанстве, кроме греха и духовного бунта, с одной стороны, глупости и прозы, с другой? Для кого же и для чего нужно, чтобы какая-нибудь мадам Благовещенская или Успенская сидела около супруга своего на ступенях епископского трона?" К. Н. не считал "хомяковское православие" настоящим православием. У Хомякова он видит протестантский и гуманистический уклон. Настоящее православие - {филаретовское}. Катехизис Филарета для него вернее катехизиса Хомякова. Леонтьев не заметил, что учение о Церкви митрополита Филарета - менее православное и более протестантское, чем учение о Церкви Хомякова. Но слово "филаретовское" он употребляет в условно-символическом смысле. К. Н. не очень любил литературное вольномыслие в церковных и богословских вопросах. "Византийскому православию выучили и меня верить и служить знаменитые афонские духовники Иероним и Макарий. Этому же византийскому православию служат и теперь такие церковные ораторы, как Никанор Одесский и Амвросий Харьковский. Этого православия (а не хомяковского) держатся все более известные представители современного нам русского монашества и русской иерархии". Византийское православие для Леонтьева и есть филаретовское православие. "{Лично} хорошим, благочестивым и добродетельным христианином, конечно, можно быть и при филаретовском и при хомяковском оттенке в православии; и были, и есть таковые. А вот уже {святым} несколько вернее можно стать на старой почве, филаретовской, чем на новой, славянофильской почве". Образ св. Серафима - совсем не византийский и не филаретовский опровергает Леонтьева. К. Леонтьеву совершенно чужда славянофильская идея соборности с народническим, демократическим, как ему казалось, оттенком. Он решительный сторонник иерархического начала в Церкви, в этом он более католик, чем православный, по своим симпатиям и смотрит на Церковь как на общество неравное. Для К. Н. монашество было цветом православия. Православие же славянофильское не было монашеским, оно было народно-бытовым. Для К. Н. христианство "в основании своем есть безустанное понуждение о Христе". Для славянофилов же христианство было прежде всего свободой духа. Византийское православие "для государственной общественности и для семейной жизни есть религия {дисциплины}. Для внутренней жизни нашего сердца оно есть религия разочарования, религия безнадежности на что бы то ни было земное". Так думал К. Леонтьев. Славянофилы же никогда не исповедовали такого "византийского" православия - их православие было русским, семейно-бытовым, не исключающим земных надежд. Хомяковское православие - очень благодушное, по сравнению с леонтьевским. "Славянскую Церковь, пожалуй, и можно устроить. Но будет ли это Церковь правоверная? Будет ли государство, освященное этой Церковью, долговечно и сильно? Можно, пожалуй, отделиться от греческих Церквей и забыть их великие предания; можно остановиться на мысли Хомякова, что без {иерархии} Церковь не может жить, а без монашества может; остановившись с либеральной любовью на этой ложной мысли, нетрудно было бы закрыть после этого постепенно все монастыри, допустить женатых епископов. Потом уже легко было бы перейти и к тому будущему {русскому} православию Гилярова-Платонова, о котором я уже говорил: "возвратиться ко временам до Константина", то есть остаться даже без Никейского символа веры и в то же время без тех возбуждающих воздействий, которые доставили первоначальным христианам гонения языческих императоров". Но православная церковь в наши дни вернулась к временам до Константина, и этим обозначилась новая, быть может, творческая эпоха в христианстве. Этого Леонтьев не предвидел. "При всем искреннем уважении моём к старшим славянофильским учителям - Хомякову, Самарину, Аксакову - я должен признаться, что от их искренних трудов на меня нередко {веет} чем-то сомнительным... и, быть может, при неосторожных {дальнейших} выводах, и весьма опасным. {Можно и развивать} дальше православие, но только никак не в эту, какую-то {национально-протестантскую} сторону, а уж скорее в сторону противоположную, или действительно сближаясь с Римом, или ещё лучше, только {научаясь} многому у Рима, как научаются у противника, {заимствуя только силы, без единения интересов}".К. И чувствовал себя ближе к Вл. Соловьёву, чем к Хомякову. "{Соловъевская мысль несравненно яснее} и осязательнее {хомяковской} ("любовь", "любовь" у Хомякова; "истина", "истина" - и только); я у него в богословии, признаюсь, {ничего} не понимаю, и старое {филаретовское} и т. д., более жёстокое, мне гораздо доступнее как более {естественное}".Так же Победоносцева в церковных вопросах он ставил выше Достоевского. И все-таки мы должны признать, что Хомяков лучше выражал дух русского православия, чем Леонтьев. И есть что-то тревожное в том, что оптинские старцы одобряли К. Леонтьева более, чем славянофилов, Гоголя, Достоевского, Вл. Соловьёва и считали его духовное устроение истинно православным.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13