Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Константин Леонтьев

ModernLib.Net / Философия / Бердяев Николай Александрович / Константин Леонтьев - Чтение (стр. 10)
Автор: Бердяев Николай Александрович
Жанр: Философия

 

 


Тут слишком явно чувствуется влияние Данилевского. К. Н. не вполне ещё стал на свои ноги, хотя блеск его оригинальной мысли все время прорывается. Россия должна спасти старую Европу. Она должна утвердить "собственную целость и силу, чтобы обратить эту силу, когда ударит понятный всем, страшный и великий час, на службу лучшим и благороднейшим началам европейской жизни, на службу этой самой великой старой Европе, которой мы столько обязаны и которой хорошо бы заплатить добром". Это есть утверждение не национальной обособленности и исключительности России, а мировой её миссии. В словах этих звучит характерная для К. Н. любовь к Европе и её великой культуре. Для выполнения этой миссии необходимо, чтобы "Россия от всей Западной Европы отличалась настолько, насколько греко-римский мир отличался от азиатских и африканских государств древней истории". "Тот народ наилучше служит всемирной цивилизации, который своё национальное доводит до высших пределов развития". "Есть слишком много признаков тому, что мы, русские, хотя сколько-нибудь да изменим на время русло всемирной истории... хоть {на короткое время}!" "Творческий гений может сойти на голову только такого народа, который и разнохарактерен в самых недрах своих и во всецелости наиболее на других не похож. Таков именно наш великорусский великий и чудный океан!" И он предлагает русским быть не только "большим государством", но и "великой нацией". Европа уже много дала и исчерпала себя. Теперь будущее есть только у России, да ещё у греко-славянского мира и Турции. Спасение в Азии. Если мы, русские, не возьмем на себя создание оригинальной культуры, то это сделают "миллионы других азиатов". К. Н. ставит перед Россией великие, мировые задачи. Какие же основания верить в выполнимость этих задач? Что думает К. Н. о русском народе?
      И вот оказывается, что К. Леонтьев презирает не только болгар и сербов, но и русский народ. Он не верит в русский народ. Он верит лишь в византийскую идею. Ему дорога не Россия и не русский народ, не русская идея, а византийское православие и византийское самодержавие, дорог аристократизм, где бы он ни был. В известном смысле можно сказать, что К. Н. более "интернационалист" (если бы это скверное слово могло быть применено к благородным явлениям!), чем националист. Во всяком случае, национализм его был слишком своеобразен. Современную Россию К. Н. перестал любить, он любил прежнюю Россию. "{Нынешняя} Россия мне {ужасно} не нравится. Не знаю, стоит ли за нее или на службе ей умирать? Я люблю Россию царя, монахов и попов, Россию красных рубашек и голубых сарафанов, Россию Кремля и проселочных дорог, благодушного деспотизма". Он любил в России лишь то, что прельщало его как красота и что создано было принудительным действием некоторых идей. "Избави Боже большинству русских дойти до того, до чего, шаг за шагом, дошли уже многие французы, то есть до {привычки служить всякой Франции и всякую Францию} любить!.. На что нам Россия не самодержавная и не православная?" Он спрашивает себя: "Боже, патриот ли я? Презираю ли или чту свою родину? И боюсь сказать: мне кажется, что я её люблю, как мать, и в то же время презираю, как пьяную, бесхарактерную до низости дуру". К. Н. любил Россию особенной любовью, не такой, какой любили славянофилы и традиционные наши националисты. Эта любовь не мешает ему говорить о России и русском народе самые горькие и беспощадные истины, от которых можно прийти в отчаяние и потерять всякую надежду на выполнение Россией её великой миссии. "Молодость наша, говорю я с горьким чувством, {сомнительна}. Мы прожили много, {сотворили духом мало} и стоим у какого-то страшного предела". Слова эти звучат совсем по-чаадаевски. Может показаться, что писал их сам Чаадаев. Много можно найти у К. Н. таких беспощадных, горьких, чаадаевских мест. "Оригинален наш русский психический строй, между прочим, и тем, что до сих пор, кажется, в истории не было ещё народа {менее творческого, чем мы}. Разве турки. Мы {сами}, люди русские, действительно, весьма оригинальны психическим темпераментом нашим, но никогда ничего действительно оригинального, {поразительно-примерного вне себя создать до сих пор не могли}. Правда, мы создали {великое государство;} но в этом царстве почти нет {своей государственности;} нет таких своеобразных и {на других влияющих} своим примером внутренних политических отношений, какие были в языческом Риме, в Византии, в старой монархической Франции и в Великобритании". В отличие от славянофилов он отрицает оригинальность русского самодержавия. Все дальше и дальше идет он в своей беспощадности к России и русскому народу. Он разбивает иллюзии национального самообольщения более радикально, чем все западники, мыслившие поверхностно. Россия крепка и сильна исключительно инородными, а не своими собственными народными началами. "Нужна вера в дальнейшее и новое развитие византийского христианства, в плодотворность {туранской} примеси в нашу русскую кровь; отчасти и в православное intus-susceptio властной и твердой немецкой крови". "Русская дисциплина, не свойственная всем другим славянам, есть не что иное, как продукт совокупного влияния начал, чуждых коренному славянству, начал византийского, татарского и немецкого. Может быть, в этом и есть значительная доля {очень печальной} для славянского самолюбия правды: дисциплина нашей Церкви происхождения вполне византийского; немцы до сих пор ещё учат нас порядку; а татарской крови, как известно, течет великое множество в жилах того дворянства русского, которое столько времени стояло во главе нации нашей... Быть может, кто знает, {если бы не было всех этих влияний}, то и всеславянское племя, и русский народ, в частности взятый, из буйного безначалия перешел бы легче всякого другого племени или нации в {мирное безвластие}, в организованную, {легальную анархию}".Эти печальные для русского самолюбия слова многим покажутся правдоподобными после опыта русской революции.
      {В русские начала} К. Леонтьев не верил и не на них основывал свои мечты о мировой миссии России. Он верил {в деспотическую идею}, которая может держать и направлять народную стихию. С этим связано и политическое реакционерство К. Н. Он реакционер потому, что не верит в русскую народную стихию и видит, что Россия вступает в период смесительного упрощения, то есть разложения. Он, крайний сторонник самобытного культурного идеала, не видит самобытной русской мысли и видит "русский ужас перед всякой действительной умственной независимостью". "Все великое и прочное в жизни русского народа было сделано {почти искусственно и более или менее принудительно}, по почину правительства". Свободный почин общества и народа не приносил ничего, кроме разрушения. К. Н. не верит в русскую землю и земское общество, как верили славянофилы. Он верит в начала, идущие сверху. "Чтобы русскому народу действительно пребыть надолго народом-"богоносцем", он должен быть ограничен, {привинчен, отечески и совестливо стеснён}. Не надо лишать его тех {внешних ограничений и уз}, которые так долго утверждали и воспитывали в нем {смирение и покорность}. Эти качества составляли его душевную красу и делали его истинно великим и примерным народом". Вопреки демократизму славянофилов, К. Н. думал, что царская власть, которой только и держалась, по его мнению, Россия, возрастала у нас одновременно с неравенством и различием. Она препятствовала упростительному смешению. "Истинно-русская мысль должна быть прогрессивно-охранительной; выразимся ещё точнее: ей нужно быть {реакционно-двигающей}, то есть проповедовать {движение вперёд на некоторых пунктах} исторической жизни, но не иначе как посредством сильной {власти} и с готовностью на всякие {принуждения}".К. Н. думал, что Россия должна взять на себя почин экономических реформ и этим предотвратить надвигающуюся социальную революцию. В этом он следовал народническим традициям. Глубокие сомнения в русском народе и роковые предчувствия грядущего разложения заставляют его воскликнуть: "Надо {подморозить} Россию, чтобы она не "гнила" ". Но "подмораживанием" нельзя ведь создать новой цветущей самобытной культуры, нельзя выполнить положительной миссии в мире. "Слава Богу, что мы стараемся теперь затормозить хоть немного свою историю в надежде на то, что можно будет позднее свернуть на вовсе иной путь. И пусть тогда бушующий и гремящий поезд Запада промчится мимо нас, к неизбежной бездне социальной анархии". Это слова отчаявшегося, потерявшего надежды консерватора. В них нет веры и надежды на сложное цветение культуры, на мировую миссию. Мессианизма мистического у К. Н. никогда не было, его учение о призвании России было натуралистическим и зависело от натуралистического процесса, происходящего с Россией.
      К. Леонтьев так мало верил в силу "своего", "русского", что отрицательно относился к русификации окраин. Он называл русификацию "жидкой, бледной и нивелирующей европеизацией". "Русификация окраин есть не что иное, как демократическая европеизация". "Для нашего, {слава Богу, ещё пестрого} государства полезны своеобычные окраины; полезно упрямое иноверчество; слава Богу, что {нынешней русификации} дается отпор. {Не прямо полезен} этот отпор, {но косвенно;} католичество есть главная опора полонизма, положим, но оно же вместе с тем одно из лучших орудий против общего индифферентизма и безбожия". В этом К. Н. решительно расходился и с Катковым, и со славянофилами, и со всеми нашими традиционными консерваторами. Он даже находит, что инородцы лучше русских. "Хорошо обращать униатов в православие, но ещё бы нужнее придумать, как {своих}, москвичей, калужан, псковичей, жителей Северной Пальмиры, {просветить Светом Истины}? С упорными {иноверцами} окраин Россия со времен Иоаннов все росла и росла, все крепла и прославлялась, а с "европейцами" великорусскими она, в каких-нибудь полвека, пришла... К чему она {пришла -} мы видим теперь!.. Между прочим, и к тому, что и русский старовер, и ксёндз, и татарский мулла, и самый дикий и злой черкес стали лучше и безвреднее для нас наших единокровных и {по названию (но не по духу, конечно) единоверных} братьев!" "Русские люди, - пишет К. Н. Заморееву, - не созданы для свободы. Без страха и насилия у них все прахом пойдет". "Да разве в России можно без {принуждения, и строгого} даже, что бы то ни было сделать и утвердить? У нас что крепко стоит? Армия, монастыри, чиновничество и, пожалуй, крестьянский мир. {Всё принудительное}"."По пристрастию {сердца} к России я часто думаю, что все эти мерзкие личные пороки наши очень полезны в культурном смысле, ибо {они вызывают потребность деспотизма, неравноправности} и резкой дисциплины, духовной и физической; эти пороки делают нас малоспособными к той буржуазно-либеральной цивилизации, которая до сих пор ещё так крепко держится в Европе. Как {племя, как мораль}, мы гораздо ниже европейцев; но, так как, и не преувеличивая молодость нашу, все-таки надо признать, что мы {хоть на один век} да моложе Европы, то и более бездарное и менее благородное племя может {в известный период стать лучше в культурном отношении}, чем более устаревшие, хотя и более одаренные племена". Вот за какую соломинку цепляется К. Н. в своих надеждах на будущее России. Европейские народы он считает более одаренными, чем русский народ. "Да, милый мой, - пишет он Александрову, - не вижу я в русских людях той какой-то особенной и неслыханной "морали", "любви", с которой носился Ваш подпольный пророк Достоевский, а за ним носятся и другие, и на {культурное} (!) значение которой рассчитывают". Даже русской религиозности К. Н. отказывает в оригинальности: "Византийской религиозной культуре вообще принадлежат все главные {типы} той святости, которой образцами впоследствии пользовались русские люди... Все наши святые были только учениками, подражателями, последователями византийских святых". Он решительно предлагает "{отвергнуть возможность поклонения Каратаеву} и вообще простому народу в стиле, слишком похожем на {славянофильский} стиль подобного поклонения в сороковых и шестидесятых годах". Своеобразия русского православия он не видел. Он не знал белого христианства св. Серафима, христианства Воскресения.
      Как видите, мысли Леонтьева о России очень близки мыслям Чаадаева: они столь же горькие, печальные и пессимистические, столь же бесстрашные и радикальные, столь же противоположные мыслям славянофильским. Разница лишь в том, что Чаадаев искал спасения в западных, католических началах, Леонтьев же - в началах византийских. И тот, и другой утверждают главенство объективной идеи над народной стихией, и для того, и для другого религиозная идея выше национальности. К. Н. не верит в долговечность государства без мистических основ. "{Личная мораль} и даже личная доблесть, сами по себе, не имеют в себе ещё ничего организующего и государственного. Организует не личная добродетель, не субъективное чувство чести, а идеи {объективные, вне нас стоящие}, прежде всего {религия}".В русском дворянстве К. Н. не видит настоящей религиозности. Об интеллигенции и говорить нечего. "Церкви и монастыри, - пишет он Карцевой, - ещё не сейчас закроют: лет двадцать, я думаю, ещё позволено будет законами русским помолиться". В этих словах звучит зловещее предчувствие. Оно сбывается в наше время. "Человек, {истинно верующий}, не должен колебаться в выборе между верой и отчизной. {Вера должна взять верх}, и отчизна должна быть принесена в жертву уже по тому одному, что всякое государство земное есть явление преходящее, {а душа моя и душа ближнего вечны, и Церковь тоже вечна;} вечна она в том смысле, что если 30 000, или 300 человек, или {всего три человека} останутся верными Церкви {ко дню гибели всего человечества на этой планете, -} то эти 30 000, эти 300, эти три человека будут {одни правы, и Господь будет с ними, а все остальные миллионы будут в заблуждении}"."{Вера} во Христа, апостолов и в святость Вселенских Соборов не требует непременно веры в Россию. Жила Церковь долго без России, и, если Россия станет недостойна, - {Вечная} церковь найдет себе новых и лучших сынов". К. Н. не был грешен церковным национализмом, в этом он резко отличается и от славянофилов, и от Достоевского. Его построение ближе подходит к католичеству, чем к русскому православию, И понятно, что он должен был сблизиться с Вл. Соловьёвым, что тот не мог не повлиять на него. В одном ещё отношении взгляды К. Н. на русский народ резко расходились со взглядами славянофильскими. Он утверждал, что у русских слабо родовое чувство и чувство семейственности и сильно государственное. "Родовое чувство, столь сильное на Западе в аристократическом элементе общества, у нас же в этом элементе гораздо слабейшее, нашло себе главное выражение в монархизме... Государство у нас всегда было сильнее, глубже, выработанное не только аристократии, но и самой семьи. Я, признаюсь, не понимаю тех, которые говорят о семейственности нашего народа... Все почти иностранные народы, не только немцы и англичане, но и столькие другие: малороссы, греки, болгары, сербы, вероятно, и сельские или вообще провинциальные французы, даже турки, - гораздо семейственнее нас, великороссов". К. Н. глубоко прав: у русских получило исключительное развитие начало государственное, монархическое, и ему было подчинено начало аристократическое и семейно-родовое. Но в другом отношении К. Н. разделял заблуждение славянофилов и русского народничества. Он думал, что призванием славян должно быть уничтожение свободного индивидуализма, что в России не должно развиваться личное начало и что от этого сохранится более высокий тип культуры. С этим связано отвращение К. Н. к правовому началу. Леонтьев верно подметил своеобразный коллективизм, свойственный русскому народному характеру, но тут нужно искать и основной порок его общественной философии. Он смешал для России первоначальную простоту с цветущей сложностью. Недостаточная раскрытость в России личного начала - русский коллективизм был препятствием для развития в России культуры, нежеланием подчиниться природному закону перехода от простоты к сложности. Развитие личности связано с цветущей сложностью. Это утверждал и сам К. Н. И он был горячим сторонником яркого развития личности. С натуралистической точки зрения, на которой он стоял, было безнадежным противоречием ждать от России эпохи цветущей сложности, культурного ренессанса в его духе. Духовной веры в русский народ у него не было - в этом было его несчастье. Все вело К. Н. к жестоким сомнениям в будущности России, которые мучили его последние годы, и к полной потере веры в Россию. В этом отношении встреча с Вл. Соловьёвым имела для него огромное значение.
      IV
      Сомнения в будущности России постепенно подрывали все его построение о России. "Сомнительна {долговечность} её (России) будущности; загадочен {смысл} этой несомненной будущности, {её идея}. И я ли один так думаю? Нет, я знаю, многие в этом согласны со мною. Только не скажут громко, а лишь "приватно пошепчут". "Сознаюсь, мои {надежды} на культурное будущее России за последнее время стали все более и более колебаться". "Очень может быть, что и вера Данилевского в столь богатую и невиданную четырехосновную славяно-русскую культуру была верой напрасной и ни на чем не основанной; очень может быть, что и мои {прежние} надежды на что-нибудь подобное несбыточны". "Я не говорю, что я отчаиваюсь вовсе в {особом} призвании России. Я признаюсь, что я очень нередко начинаю в нем сомневаться". Как на последнее прибежище смотрит он на различие вопроса православно-религиозного и вопроса славяно-племенного и предлагает сосредоточиться на первом вопросе. "При всем желании моём думать так, как думал я прежде (то есть заодно с Данилевским), - начинаю все больше и больше колебаться. Горькие и почти насмешливые слова Вл. Соловьёва: "Русская цивилизация - есть цивилизация европейская", беспрестанно вспоминаются мне в моём одиночестве. А что если он {с этой стороны прав}!" "А что если {с этой стороны} Соловьёв видит дело вернее нас; что если мы хотим верить тому, что нам приятно, и ослепляемся?.. Будет ли ещё вообще новая, вполне независимая, полная, оригинальная культура на земном шаре, - это вопрос!" Допустивши даже, что будут ещё (до {неизбежного и надвигающегося} светопреставления) один или два новых культурных типа, мы все-таки не имеем ещё через это права надеяться, что этот новый культурный тип выработается {непременно весьма уже старою Россией} и её славянскими единоплеменниками, отчасти переходящими прямо из свинопасов в либеральных буржуа, отчасти давно уже насквозь пропитанных европеизмом". К. Н. старается найти такой выход из противоречия в своих взглядах на Россию: "Иное дело - {верить} в идеал и {надеяться} на его осуществление; иное дело и любить этот самый идеал. Можно любить и {безнадежно} больную мать; можно, даже и весьма страстно желая культурного выздоровления России, - утратить, наконец, веру в это выздоровление". Он очень далеко отошел от Данилевского и от славянофилов. Вл. Соловьёв смутил его и укрепил его сомнения в призвании России.
      "С 82-84-го года встретился человек молодой, которому я впервые за тридцать лет уступил - не из практических личных соображений, а в том смысле, что {безусловное почитание нашего с Данилевским идеала} впервые у меня внутренне поколебалось". "Соловьёв - единственный и первый человек, который, {с тех пор как я созрел, поколебал меня и несколько} заставил думать {в новом направлении}... Поколебал не {личную и сердечную} веру мою {в духовную истину Восточной Церкви}, необходимую для спасения {моей} души за гробом... Он поколебал, признаюсь, в самые последние два-три года мою {культурную веру в Россию}, и я стал за ним {с досадой}, но {невольно} думать, что, пожалуй, призвание-то России {чисто религиозное}... и только". Потом мы увидим, что и религиозное призвание России он понимал очень ограничительно, совсем не так, как понимал Достоевский, да и сам Вл. Соловьёв. Он продолжал верить в Православную Церковь как путь спасения своей души. Вот и все. Без всяких исторических перспектив. Победил мотив монашеско-аскетический. Если Вл. Соловьёв изначально был более прав, чем Леонтьев, то Леонтьев в некоторых отношениях был более прозорлив и предвидел такие результаты "либерально-эгалитарного" процесса в России, каких Вл. Соловьёв не предвидел. Чуткость и прозорливость К. Н., особенно в последние годы, изумительны. Он острее и глубже всех понимал и характер русского народа, и процессы, совершающиеся в России. Он, по существу, оказался более прав, чем все, чем славянофилы и западники, чем Достоевский и Соловьёв, чем Катков и Аксаков. У него было катастрофическое чувство наступления новой эпохи. "Петербургская Россия, - писал он в 1880 году, эта мещанская {современная} Европа, сама трещит везде по швам, и внимательно разумеющее ухо слышит этот многозначительный треск ежеминутно и понимает его ужасное значение!" Он не был замкнутым и закупоренным консерватором. Он чувствовал перелом, умирание старого, нарождение нового. Он раньше других и серьезнее других почуял гул надвигающейся революции и понял, что она несет с собой и какой смысл её. И он восклицает в ужасе от своих ранних и роковых предчувствий: "Русское общество, и без того довольно эгалитарное по привычкам, помчится ещё быстрее всякого другого по смертному пути {всесмешения}, и - кто знает? - подобно евреям, не ожидавшим, что из недр их выйдет Учитель {Новой веры, и мы, неожиданно, из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо церковных, - родим антихриста} (курсив мой. - {Н. Б}.)" Это слова необычайные и жуткие, в них почувствовано что-то роковое для духовного будущего России, что-то глубоко верное, как предостережение, как раскрытие таящейся в России опасности. Вот каким предчувствием окончилась история русских мессианских ожиданий и надежд. Поистине, в России, в народе русском есть благоприятная почва для явления антихриста. Но у К. Н. можно найти и совершенно конкретные предвидения русской революции, почти что описание её характера. В этом он был настоящим пророком. Эти предвидения чередовались у него с планами и мерами предотвращения грядущей опасности и грядущего разрушения, часто наивными и практически бездейственными.
      К. Н. относился с презрением к либерализму как к направлению умеренно-половинчатому, несамостоятельному, лишь расчищающему почву для торжества разрушительных начал. Он считал неправдоподобным торжество умеренного либерализма у русских, склонных к крайностям. Умеренный либерализм "так неглубок и {так легко может быть раздавлен между двумя весьма не либеральными силами:} между исступленным нигилистическим порывом и твердой, бестрепетной защитой наших великих исторических начал". В этом отношении К. Н. оказался очень проницательным. Сам он более всего не хотел средних, умеренных путей для России, питал к ним эстетическое отвращение. Он любил крайности. Медленно действующий яд представлялся ему более опасным, чем самые сильные средства, вызывающие бурную реакцию. "Никакая пугачевщина не может повредить России так, как могла бы ей повредить очень мирная, очень законная демократическая конституция". Желание К. Н. исполнилось - "пугачевщина" взяла верх над "мирной и законной конституцией". Но России опыт этот слишком дорого стоил. К. Н. с необычайной проницательностью предвидел, что русский народ не остановится ни на каких умеренно-конституционных формах и устремится к самому крайнему и предельному. "Либерализм, простертый ещё {немного} дальше, довел бы нас до взрыва, и так называемая {конституция} была бы самым верным средством для произведения {насильственного социалистического} переворота, для возбуждения бедного класса населения противу богатых, противу землевладельцев, банкиров и купцов, для новой, ужасной, может быть, пугачевщины. Нужно удивляться только, как это могли некоторые, даже и благонамеренные, люди желать ограничения царской власти в надежде на лучшее умиротворение России! Русский простолюдин сдерживается гораздо более своим духовным чувством к особе Богопомазанного Государя и давней привычкой повиноваться {Его слугам}, чем каким-нибудь естественным свойством своим и вовсе не воспитанным в нем историей уважением к отвлеченностям закона. Известно, что русский человек вовсе не умерен, а расположен, напротив того, доходить в увлечениях своих до крайности. {Если бы монархическая власть утратила бы своё безусловное значение и если бы народ понял, что теперь уже правит им не сам Государь, а какими-то неизвестными путями набранные и для него ничего не значащие депутаты, то, может быть, скорее простолюдина всякой другой национальности русский рабочий человек дошел бы до мысли о том, что нет больше никаких поводов повиноваться} (курсив мой. - {Н. Б}.). Теперь он плачет об убитом Государе в церквах и находит свои слёзы {душеспасительными;} а тогда о депутатах он не только плакать бы не стал, но потребовал бы для себя как можно {побольше земли и вообще собственности} и как можно меньше податей... За свободу же {печати и парламентских прений} он не станет драться". Предсказание это сбывается дословно. В нем дано описание характера русской революции лет за тридцать пять до её торжества. К. Н. видел истинное положение лучше других направлений, других русских мыслителей, публицистов и политиков. У него самого были эстетические предубеждения против права и закона, и он санкционировал роковые черты русского народа, отвращавшие его от права и закона. Леонтьев отлично понимал, что на мир идет социализм, со всеми его страшными опасностями, и что нельзя от него отмахнуться. Он чувствовал, что с социализмом связан очень серьезный и большой вопрос. И он изобретал способы противодействия в России социалистической опасности. "{Воспитывать} наш народ {в легальности -} очень долгая песня; великие события не ждут окончания этого векового курса! А пока народ наш понимает и любит {власть} больше, чем {закон}. Хороший "генерал" ему понятнее и даже приятнее хорошего параграфа устава. Конституция, ослабивши {русскую власть}, не успела бы в то же время внушить народу {английскую любовь к законности}. И народ наш прав! Только одна могучая монархическая власть, ничем, кроме собственной совести, не стесняемая, освященная свыше религией, облагословенная Церковью, только такая власть может найти практический выход из неразрешимой, по-видимому, современной задачи примирения {капитала и труда}. Рабочий вопрос - вот тот путь, на котором мы должны опередить Европу и показать ей пример. Пусть то, что на Западе значит разрушение, у славян будет творческим созиданием... Народу нашему утверждение в вере и {вещественное обеспечение нужнее прав и реальной науки}... Только удовлетворение в одно и то же время и вещественным, и высшим (религиозным) потребностям русского народа может вырвать грядущее поколение простолюдинов из когтей нигилистической гидры. Иначе крамолу мы не уничтожим, {и социализм рано или поздно возьмет верх, но не в здоровой и безобидной форме новой и постепенной государственной организации, а среди потоков крови и неисчислимых ужасов анархии} (курсив мой. - {Н. Б}.)... {Надо стоять на уровне событий, надо понять, что организация отношений между трудом и капиталом} в том или другом виде есть {историческая неизбежность} и что мы должны не обманывать себя, отвращая лицо от опасности, а, взглянув ей прямо в глаза, не смущаясь, понять всю её неотвратимость". В словах этих есть большая проницательность и сила предвидения, есть понимание неизбежности разрешения социального вопроса, преодоления антагонизма труда и капитала. Но меры, предлагаемые Леонтьевым, наивны и утопичны. Желание его, чтобы Россия опередила Европу в решении рабочего вопроса, есть отрыжка русского народничества, в других отношениях ему чуждого. Он хватается за своеобразный консервативно-монархический "социализм" от отчаяния, от безнадежности. Он не мог так спокойно благодушествовать, как благодушествовали другие русские консерваторы, в эпоху Александра III, эпоху призрачного и обманчивого благообразия и спокойствия. Под ним земля горела. Он чувствовал подземные гулы. За год до смерти в письме к Александрову К. Н. ещё раз излагает план мистического и монархического реакционного "социализма", в осуществимость которого он сам плохо верит. "Иногда я думаю, что какой-нибудь русский царь станет во главе социалистического движения и организует его так, как Константин способствовал организации христианства. Но что значит "организация"? Организация значит {принуждение}, значит благоустроенный {деспотизм}, значит {узаконение} хронического, постоянного, искусно и мудро распределенного {насилия над личной волей граждан}... И ещё соображение: организовать такое сложное, прочное и новое рабство едва ли возможно без помощи {мистики}. Вот если после присоединения Царьграда {небывалое доселе сосредоточение} православного управления в соборно-патриаршей форме совпадает, с одной стороны, с усилением и того мистического потока, который растет ещё теперь в России, а с другой - с {неотвратимыми} и разрушительными рабочими движениями и на Западе, и даже у {нас, -} то хоть за {две основы -} религиозную и государственно-экономическую - можно будет поручиться {надолго}. Да и то, все к {тому же} окончательному {смешению} несколько позднее придет. Человечество, без сомнения, очень устарело". К. Н. не видит особенной правды в социализме и не имеет к нему никакой склонности, как имело огромное большинство русских интеллигентных людей. Он видит в социализме лишь роковой процесс упростительного смешения. И беспомощно мечтает о мистико-монархическом "социализме" лишь для того, чтобы спасти этим остатки старой благородной культуры, сохранить хоть какое-нибудь неравенство и аристократизм. Под конец у него звучит зловещее предчувствие, что славяне "лопнут, как мыльный пузырь, и распустятся немного позднее других все в той же ненавистной всеевропейской буржуазии, а потом будут (туда и дорога!) попраны китайским нашествием. (NB. Заметьте, что религия Конфуция есть {почти чистая} практическая мораль и не знает {Личного Бога}, а буддизм в Китае, тоже столь сильный, есть прямо {религиозный атеизм}... Ну, разве не Гоги и Магоги?)" У К. Н. было предчувствие опасности панмонголизма для России и Европы.
      Изучить взгляды К. Леонтьева на Россию и её будущее особенно поучительно в наше время. В его острых и пронизывающих мыслях и предчувствиях можно найти разгадку переживаемой нами исторической трагедии, характер которой он предвидел лучше большей части представителей "правого" и "левого" лагеря. Но в мыслях его о России и русском народе было противоречие, которое он до конца не мог преодолеть. Он, подобно многим, ошибочно думал, что революция в России поддерживается исключительно интеллигенцией и чужда народу. И он же сам видел в русском народе непреодолимую склонность к анархии и крайним течениям. В одном отношении К. Н. ошибался: он долгое время думал, что в России почва разнообразнее и сложнее, чем в современной Европе, и что поэтому Россия может остановить мировую социалистическую и анархическую революцию.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13